Смерть Сосруко

Од­нажды, ког­да Сос­ру­ко осед­лал Тхо­жея, что­бы от­пра­вить­ся в путь, Са­таней взгля­нула на свой пер­стень и уви­дела, что зо­лотой пер­стень стал цве­та кро­ви. В тре­воге и стра­хе выш­ла мать к сы­ну и ска­зала:

— Не у­ез­жай се­год­ня. Твой путь от­ра­жа­ет­ся в мо­ем перс­тне кро­вавой по­лосой.

— По­думай, ма­туш­ка, что ты го­воришь? — уди вил­ся Сос­ру­ко. — Мо­гу ли я, нарт, от­ло­жить по­ез­дку толь­ко по­тому, что зо­лотой пер­стень от ску­ки из­ме­нил свой цвет?

— Не у­ез­жай, мой маль­чик, — пов­то­рила Са­та ней. — Это твои ок­ро­вав­ленные дос­пе­хи от­ра­жа­ют­ся в мо­ем перс­тне.

— Пол­но, ма­туш­ка, шу­тить, — улыб­нулся Сос­ру­ко.

— Я не шу­чу, мой маль­чик. Не у­ез­жай: те­бя под сте­рега­ют вра­ги.

— Тем ху­же для них. Не мо­гу я, из стра­ха пе­ред бит­вой, прик­ры­вать­ся тво­им по­долом и зас­тавлять вра гов, что­бы они ску­чали, ожи­дая встре­чи со мною.

— Не смей­ся, сын мой. Ес­ли по­едешь, бу­дешь убит.

— Ну что же, так и быть. Жизнь да­ет­ся нам не на ве­ки. Да и для че­го нам веч­ная жизнь, ког­да она бес слав­на? Луч­ше смерть и веч­ная сла­ва!

— Я знаю, мой маль­чик: раз ты ре­шил­ся на что- ни­будь, то бу­дешь уп­ря­мо сто­ять на сво­ем. Но пом­ни: ес­ли уви­дишь на до­роге на­ход­ку — не под­би­рай. Да­же ес­ли моя го­лова, сын мой, бу­дет ва­лять­ся в пы­ли, не под­ни­май ее, зак­ли­наю те­бя!

— По­чему же я ни­чего не дол­жен под­би­рать в до ро­ге?

— По­тому что в кро­вавом блес­ке мо­его перс­тня я раз­ли­чаю ка­кие-то ве­щи.

— Все это, ма­туш­ка, пус­тые бред­ни, но вот те­бе мое сы­нов­нее сло­во: ни од­ной на­ход­ки я не под­бе­ру по до­роге.

Так обе­щав, Сос­ру­ко у­ехал. Дол­го ехал, дол­го ска­кал и вот уви­дел пос­ре­ди до­роги вы­сокое цве­тущее де­рево. У под­ножья де­рева прос­тые сы­ромят­ные чу­вяки бо­ролись с чу­вяка­ми из сафь­яно­вой ко­жи. Сы­ромят­ные чу­вяки рва­лись к вер­ши­не де­рева, а сафь­яно­вые их не пус­ка­ли. Ед­ва лишь сы­ромят­ные вы­рыва­лись к пло­дам и лис­тве, сафь­яно­вые их до­гоня­ли и стас­ки­вали вниз. И вот что уди­витель­но: до­бира­лись сафь­яно­вые до вер­ши­ны де­рева, — листья на­чина­ли опа­дать, пло­ды сох­нуть. А ес­ли хоть од­но­му из сы­ромят­ных чу­вяков уда­валось доб­рать­ся до вер­ши­ны, де­рево сно­ва зац­ве­тало.

По­ражен­ный Сос­ру­ко приб­ли­зил­ся к де­реву и ру­ко­ятью плет­ки раз­бро­сал чу­вяки в раз­ные сто­роны. Но чу­вяки сош­лись опять и про­дол­жа­ли свою ярос­тную борь­бу.

Сос­ру­ко по­ехал даль­ше. Дол­го ду­мал он об этом чу­де, по­ка не уви­дел дру­гое, еще бо­лее уди­витель­ное. Уви­дел он на до­роге две ста­рые боч­ки. Од­на бы­ла пол­на свет­ло­го са­но, ко­торое пе­рели­валось че­рез ее края. Дру­гая боч­ка бы­ла пус­тая, и кру­жилась она вок­руг боч­ки, на­пол­ненной свет­лым са­но. Она кру­жилась, вер­те­лась, пе­рево­рачи­валась, на­гиба­лась к пол­ной боч­ке, а та сто­яла не­под­вижно, как буд­то не за­меча­ла пус­той боч­ки. Сос­ру­ко под­нял пол­ную боч­ку и оп­ро­кинул ее над пус­той. Но ни од­на кап­ля свет­ло­го са­но не вы­лилась из пол­ной боч­ки в пус­тую.

Сос­ру­ко по­ехал даль­ше, по­ражен­ный этим чу­дом, по­ка не встре­тил чу­до еще бо­лее уди­витель­ное. Он уви­дал ве­рев­ку. То она рас­тя­гива­лась во всю дли­ну, то сви­валась в узел. Ког­да Сос­ру­ко приб­ли­зил­ся к ней, она рас­тя­нулась, прег­раждая всад­ни­ку путь. Как толь­ко Сос­ру­ко про­ехал даль­ше, ве­рев­ка сно­ва за­вяза­лась уз­лом. Сос­ру­ко схва­тил ве­рев­ку за ко­нец и по­тащил за со­бою, а по­том бро­сил. Ве­рев­ка сно­ва за­вяза­лась уз­лом и лег­ла пе­ред Сос­ру­ко.

Дол­го ду­мал Сос­ру­ко об этом чу­де и с этой ду­мой въ­ехал в ста­рин­ное нарт­ское се­ление. Всем был бы хо­рош Сос­ру­ко, ес­ли бы не был он же­лан­ным гос­тем для мно­гих жен и де­виц. И в этом ста­рин­ном се­лении жи­ла де­вуш­ка, для ко­торой Сос­ру­ко был же­лан­ным гос­тем, и Сос­ру­ко ре­шил: «За­еду к ней, а зав­тра от­прав­люсь на Ха­су».

Как толь­ко Сос­ру­ко въ­ехал во двор, раз­дался лай. На по­роге ле­жала ста­рая со­бака и спа­ла. Кто же это ла­ял? Ла­ял еще не ро­див­ший­ся ще­нок, ле­жав­ший в ут­ро­бе ма­тери. Это чу­до по­каза­лось Сос­ру­ко са­мым уди­витель­ным, но ког­да он, при­вязав ко­ня к ко­новя­зи, про­шел ми­мо ком­на­ты, в ко­торой жи­ли ро­дите­ли де­вуш­ки, он уди­вил­ся еще боль­ше. Он пос­мотрел в ок­но и уви­дел: изо рта ста­рухи вы­лета­ли ис­кры, а изо рта ста­рика вы­пол­за­ли змеи и впол­за­ли опять.

Сос­ру­ко, пот­ря­сен­ный, всту­пил в ком­на­ту де­вуш­ки. Кра­сави­ца спа­ла. Что­бы раз­бу­дить ее, Сос­ру­ко по­ложил ру­ку на пра­вое ее пле­чо и по­чувс­тво­вал, что пле­чо пы­ла­ет, как огонь. Тро­нул Сос­ру­ко ле­вое пле­чо, — оно бы­ло хо­лод­но, как лед.

Де­вуш­ка прос­ну­лась от при­кос­но­вения ру­ки Сос­ру­ко. Уви­дев его, она об­ра­дова­лась и ска­зала:

— Будь гос­тем! — Но вгля­дев­шись в его ли­цо и по­няв, что оно пе­чаль­но, де­вуш­ка спро­сила:

— Ка­кое го­ре гне­тет те­бя, Сос­ру­ко?

— Ес­ли бы ты зна­ла, сколь­ко стран­но­го, не­понят но­го, уди­витель­но­го встре­тил я на сво­ем пу­ти! — ска­зал Сос­ру­ко. — Ни­чего по­доб­но­го я не ви­дел с тех пор, как вдел но­гу в стре­мя и сел на ко­ня!

— Что же те­бя уди­вило? Нар­ты го­ворят, что са­мое уди­витель­ное на зем­ле — это ты, Сос­ру­ко!

— Мно­го ли зна­ют нар­ты, мно­го ли ви­дели они на сво­ем ве­ку! Они да­же не ви­дели, как де­рут­ся од­но гла­зые ве­лика­ны, бро­сая друг в дру­га го­ры!

— Рас­ска­жи мне, ка­кое чу­до уди­вило те­бя. Мо­жет быть, я раз­вею твою за­боту.

Сос­ру­ко рас­ска­зал де­вуш­ке о де­реве, у под­ножья ко­торо­го сы­ромят­ные чу­вяки ве­ли борь­бу с сафь­яно­выми. Выс­лу­шав воз­люблен­но­го, де­вуш­ка ска­зала:

— По­чему же те­бя удив­ля­ет это чу­до? Ты ви­дел два враж­дебных ро­да. Чу­вяки из сы­ромят­ной ко­жи — бед­ный род, чу­вяки из сафь­яно­вой ко­жи — бо­гатый род. Вер­ши­на де­рева, дос­тичь ко­торой ста­ра­ют­ся чу­вяки, — са­ма жизнь. Пред­сто­ит, зна­чит, вой­на меж­ду бед­ным ро­дом и бо­гатым, и по­бедит бед­ный род, ибо, ког­да сафь­яно­вые чу­вяки дос­ти­га­ют вер­ши­ны де­рева, пло­ды гиб­нут, а ког­да вер­ши­ны де­рева дос­ти­га­ют сы­ромят­ные чу­вяки, пло­ды рас­цве­та­ют.

— Как ты муд­ра! — вос­хи­тил­ся Сос­ру­ко. — Те­перь объ­яс­ни мне дру­гое чу­до.

И Сос­ру­ко рас­ска­зал о двух боч­ках — пус­той и пол­ной свет­ло­го са­но. Де­вуш­ка от­ве­тила прос­то:

— Пус­тая боч­ка кру­жит­ся, вер­тится, а боч­ка, пол ная свет­ло­го са­но, не­под­вижна, не хо­чет к ней на гнуть­ся. Это зна­чит, что тот, кто жи­вет в до­воль­стве, не по­нима­ет то­го, кто бедс­тву­ет, и не хо­чет ему по­мочь.

Сос­ру­ко, вос­хи­щен­ный умом де­вуш­ки, рас­ска­зал ей о ве­рев­ке. Де­вуш­ка объ­яс­ни­ла и это чу­до:

— Ве­рев­ка — пу­пови­на тво­ей ма­тери. Ты вы­ехал в путь про­тив во­ли Са­таней, и она, ох­ва­чен­ная дур­ным пред­чувс­тви­ем, го­ворит те­бе этой ве­рев­кой: «Не уда ляй­ся от пу­пови­ны сво­ей ма­тери, Сос­ру­ко!»

— Я по­нял, — ска­зал Сос­ру­ко. — Те­перь объ­яс­ни мне, что оз­на­ча­ет ста­рая со­бака, спя­щая на по­роге, и ще­нок, ла­ющий в ее ут­ро­бе?

— Это оз­на­ча­ет вот что: де­ти прев­зой­дут сво­их ро ди­телей, по­том­ки бу­дут ум­нее и силь­нее пред­ков.

— Вы­ходит, что чу­до — не чу­до, ес­ли его объ­яс нишь, — ска­зал Сос­ру­ко и по­ведал воз­люблен­ной о том, что он уви­дел в ком­на­те ее ро­дите­лей. Де­вуш­ка от­ве ти­ла:

— Мой отец раз­лу­чил две юные ду­ши, он от­ка­зал­ся вы­дать мою млад­шую сес­тру за пас­ту­ха. По­это­му плеть, ко­торую он по­весил над сво­им ло­жем, прев­ра­тилась в змею и тер­за­ет его. А ес­ли го­ворить о мо­ей ма­тери, то она, ког­да ее поз­ва­ли пла­кать по умер­ше­му, пла­кала прит­ворно, не от сер­дца. Вот по­чему изо рта ее вы­ле та­ют ис­кры.

— Во­ис­ти­ну ты ум­на! — вос­клик­нул Сос­ру­ко. — Объ­яс­ни мне пос­леднее чу­до. По­чему пра­вое пле­чо твое пы­ла­ет, как огонь, а ле­вое — хо­лод­но, как лед?

Де­вуш­ка дол­го мол­ча­ла, преж­де чем от­ве­тить, и от­ве­тила так:

— Я и люб­лю и не люб­лю те­бя. Од­на по­лови­на мо­его сер­дца еще при­над­ле­жит те­бе, а дру­гая го­ворит мне, что ты при­ез­жа­ешь ко мне лишь ра­ди за­бавы, и то толь­ко, ког­да ска­чешь ми­мо мо­его до­ма, и я ста­ра­юсь раз­лю­бить те­бя.

Прис­ты­жен­ный Сос­ру­ко от­вернул­ся от де­вуш­ки и пос­мотрел на двор. День был яс­ный, вре­мя шло к по­луд­ню, но вдруг не­бо за­волок­ло ту­чами, под­ня­лась бу­ря, чер­ные во­роны сле­тались на кры­шу до­ма и ста­ли бить по ней крыль­ями.

— Что это оз­на­ча­ет? — спро­сил встре­вожен­ный Сос­ру­ко. Дол­го де­вуш­ка не хо­тела ему от­ве­тить. Но так как Сос­ру­ко оби­дел­ся на нее, она ска­зала:

— Во­роны эти — дур­ное пред­зна­мено­вание. Кто-то за­мыс­лил зло про­тив те­бя, Сос­ру­ко, и ты по­гиб­нешь.

— Еще не нас­тал срок мо­ей ги­бели! — вос­клик­нул Сос­ру­ко. — Не раз про­рочи­ли мне смерть ины­жи, пред­ска­зыва­ли срок ее и чин­ты, но срок про­ходил, и я ос­та­вал­ся жив, а те, кто про­рочи­ли мою ги­бель, дав­но по­гиб­ли са­ми.

— Сос­ру­ко, не при­чис­ляй ме­ня к ины­жам, не срав ни­вай с чин­та­ми, — ска­зала де­вуш­ка. — Пос­лу­шай ме­ня. Ес­ли ты твер­до ре­шил от­пра­вить­ся се­год­ня в путь, то по­ез­жай к сво­ей ма­тери.

Сос­ру­ко рас­сердил­ся, вы­шел, от­вя­зал ко­ня, вско­чил на не­го и крик­нул де­вуш­ке:

— Я не из тех му­жей, ко­торым мать го­ворит «не у­ез­жай», а воз­люблен­ная — «воз­вра­щай­ся к ма­тери». Пусть луч­ше я по­гиб­ну, но не сог­ла­шусь хоть один день про­жить в стра­хе пе­ред вра­гом.

Ска­зав так, Сос­ру­ко от­пра­вил­ся на Ха­су Нар­тов. На до­роге он уви­дел на­ход­ку: крас­ные шел­ко­вые пу­ты. Сос­ру­ко нак­ло­нил­ся, что­бы под­нять их, но Тхо­жей прор­жал:

— Раз­ве ты за­был, ка­кое обе­щание дал ма­тери?

— Ах, мой Тхо­жей, — про­гово­рил Сос­ру­ко, — ни ра­зу я еще не опу­тывал те­бя шел­ком, а не­уже­ли ты не зас­лу­жил это­го? Да­вай под­ни­мем!

— Не нуж­ны мне шел­ко­вые пу­ты! — ска­зал Тхо­жей и пос­ка­кал даль­ше. Дол­го ли, ма­ло ли ехал Сос­ру­ко, но пусть сы­новья тех, кто слу­ша­ет наш сказ, едут так же быс­тро! Уви­дел Сос­ру­ко на до­роге ру­ко­ят­ку плет­ки, не прос­тую, а трех­ро­гую, от­де­лан­ную зо­лотом и се­реб­ром. Наг­нулся Сос­ру­ко, что­бы под­нять ее, но Тхо­жей не дал всад­ни­ку под­нять ее, прос­ка­кал ми­мо.

Дол­го ехал Сос­ру­ко, хо­тя, как всег­да, ехал быс­тро, и ког­да он приб­ли­зил­ся к го­ре Ха­раме, уви­дел он пос­ре­ди до­роги зо­лотой шлем. Так пон­ра­вил­ся всад­ни­ку этот шлем, свер­кавший, как сол­нце, что нак­ло­нил­ся он к не­му, хо­тел под­нять его. Тхо­жей прор­жал:

— Раз­ве ты за­был, ка­кое обе­щание дал ма те­ри?

Но Сос­ру­ко под­нял шлем и на­дел его, ска­зав:

— Я не мо­гу ос­та­вить его на до­роге. Это не прос­то зо­лотой шлем, это шлем, сде­лан­ный из лу­чей сол­нца! Не пе­чаль­ся, мой Тхо­жей, я ни­кого не бо­юсь. Ме­ня за­калил сам Тлепш, дер­жа ме­ня щип­ца­ми за бед­ро, по­это­му од­ни толь­ко бед­ра мои у­яз­ви­мы. Я мо­гу тол­кать сталь­ное ко ле­со нар­тов и ру­ками, и лбом, и грудью, но ес­ли мне ска­жут: «Тол­кни бед­ра­ми», то ко­лесо от­ре­жет мне но­ги. Вот где мое сла­бое мес­то, Тхо­жей. А где твое сла­бое мес­то?

Конь прор­жал с пе­чалью и уко­риз­ной:

— Не дол­жен ты был, Сос­ру­ко, гром­ко на­зывать свое у­яз­ви­мое мес­то. И ме­ня не зас­тавляй де­лать это.

— Пусть те­бя, тру­са, со­баки съ­едят! — рас­сер дил­ся Сос­ру­ко. — Че­го толь­ко не при­ходит­ся мне слы шать от мо­их близ­ких — от ма­тери, от воз­люблен­ной и от ко­ня!

— Хо­рошо, я ска­жу, — прор­жал Тхо­жей. — Мои у­яз­ви­мые мес­та — по­дош­вы. Ни од­но жи­вот­ное в ми­ре не в си­лах сос­тя­зать­ся со мной в бе­ге, смерть по­бежит за мной — не до­гонит, но дол­го ска­кать по кам­ням я не мо­гу. По­дош­вы мои ра­зобь­ют­ся, и я из быс­тро­го ска ку­на прев­ра­щусь в пол­за­ющую тварь.

Как толь­ко Тхо­жей про­из­нес эти сло­ва, зо­лотой шлем, ко­торый Сос­ру­ко на­дел на го­лову, ис­чез. Тхо­жей спро­сил:

— Все ли еще на го­лове у те­бя зо­лотой шлем?

И ког­да Сос­ру­ко по­нял, что шлем ис­чез, он вздрог­нул, и Тхо­жей по­чувс­тво­вал это. Вер­ный конь ска­зал:

— Не­даром я те­бя пре­дуп­реждал: не сле­дова­ло гром­ко го­ворить о сво­ем у­яз­ви­мом мес­те.

Сос­ру­ко ни­чего не от­ве­тил ко­ню и про­дол­жал свой путь. Вско­ре при­был он на Ха­су, при­был в пе­чали и смя­тении.

В тот день на Ха­се не бы­ло ни Нас­ре­на Длин­но­боро­дого, ни Аша­меза, ни Ба­тара­за — ни од­но­го из бла­город­ных нар­тов. Соб­ра­лись на Ха­су толь­ко зло­жела­тели Сос­ру­ко — нар­ты из ро­да Тот­ре­ша, соб­ра­лись и од­ног гла­зые ве­лика­ны — дав­нишние вра­ги Сос­ру­ко. Об­ру­шили они прок­ля­тия на Сос­ру­ко. На­чали ины­жи:

— Сос­ру­ко по­беж­да­ет нас об­ма­ном и хит­ростью?

— Сос­ру­ко от­нял у нас огонь!

— Сос­ру­ко от­нял у нас про­со!

— Сос­ру­ко вну­шил нам та­кой страх, что мы бо­им­ся его боль­ше бо­га бо­гов!

И зло­жела­тели Сос­ру­ко из ро­да Тот­ре­ша, за­вис­тни­ки его сла­вы, не от­ста­ют от од­ногла­зых:

— Сос­ру­ко сын без­вес­тно­го пас­ту­ха!

— Сос­ру­ко по­беж­да­ет нас в бит­вах, в иг­рах и в пляс­ках!

— Сос­ру­ко по­губит нас: он вла­де­ет ме­чом Тлеп­ша!

— Сос­ру­ко — же­лан­ный гость нарт­ских жен и де­виц!

— Сос­ру­ко от­дал на­питок бо­гов, свет­лое са­но, всем лю­дям, вмес­то то­го что­бы от­дать его од­ним толь­ко нарт­ским ро­дови­тым ви­тязям!

И все ины­жи, тре­петав­шие пе­ред Сос­ру­ко, и все нар­ты из ро­да Тот­ре­ша, за­видо­вав­шие его сла­ве, же­лав­шие отом­стить ему за смерть Тот­ре­ша, со­еди­нили свои го­лоса:

— Убь­ем Сос­ру­ко! Не быть ему на зем­ле!

Но ког­да Сос­ру­ко при­был на го­ру Ха­раму, злоб­ные нар­ты за­мол­кли, ибо стыд­но че­лове­ку быть за­од­но с ины­жем. Крик­ну­ли ины­жи:

— Эй, без­родный Сос­ру­ко, из­вечный наш враг, слу­шай, что мы го­ворим: не быть Сос­ру­ко на зем­ле!

— Эй, без­моз­глые ины­жи, вра­ги че­лове­ка, при­ни маю ваш вы­зов! — крик­нул Сос­ру­ко.

— Эй, Сос­ру­ко, чье те­ло не­уяз­ви­мо, чей конь не до­сяга­ем! Ес­ли ты храб­рый муж, тол­кни Жан-Шерх, тол­кни на вер­ши­ну го­ры! — крик­ну­ли ины­жи и сбро­сили с вер­ши­ны сталь­ное ко­лесо с ос­тры­ми спи­цами. Она по­лете­ло вниз так же быс­тро, как в тот день, ког­да Сос­ру­ко по­явил­ся впер­вые на Ха­се Нар­тов, и с той же си­лой, как в тот день, Сос­ру­ко от­тол­кнул его сво­ей бу­лат­ной ла­донью. Жан-Шерх воз­вра­тилось на­зад, и сно­ва его сбро­сили ины­жи, но Сос­ру­ко от­тол­кнул ко­лесо бу­лат­ной грудью и с си­лой бро­сил на­верх, на вер­ши­ну Ха­рамы. В тре­тий раз пус­ти­ли ины­жи ко­лесо по об­ры­ву, и в тре­тий раз воз­вра­тил его на­верх Сос­ру­ко, от­тол­кнув сво­им бу­лат­ным лбом.

Приш­ли в смя­тение ины­жи, страх обу­ял зло­жела­телей из ро­да Тот­ре­ша. Кри­чат они, ру­га­ют друг дру­га, а не мо­гут убить бу­лат­но­го нар­та. В это вре­мя по­яви­лась на го­ре Ха­раме ста­руха Ба­рым­бух, стар­шая в ро­ду Тот­ре­ша. Еще в тот день, ког­да она уви­дела Сос­ру­ко в ко­лыбе­ли, она воз­не­нави­дела сы­на Са­таней. Быс­тро рос Сос­ру­ко, но еще быс­трее рос­ла не­нависть к не­му Ба­рым­бух. Те­перь она ре­шила отом­стить ему за смерть Тот­ре­ша. Эта кол­дунья об­ра­тилась в шел­ко­вые пу­ты на до­роге Сос­ру­ко, но Сос­ру­ко не под­нял их. По­том сде­лалась Ба­рым­бух трех­ро­гой ру­ко­ятью плет­ки, но не под­нял плет­ку Сос­ру­ко. Тог­да об­ра­тилась она в зо­лотой шлем, и под­нял его Сос­ру­ко и на­дел на го­лову. Шлем ис­чез, ког­да Сос­ру­ко наз­вал свое у­яз­ви­мое мес­то, — толь­ко это и нуж­но бы­ло уз­нать ко­вар­ной Ба­рым­бух!

Кол­дунья крик­ну­ла нар­там из ро­да Тот­ре­ша и од­ногла­зым ве­лика­нам:

— Де­ти мои, ес­ли вы хо­тите убить Сос­ру­ко, то ска­жите ему, что­бы он от­тол­кнул Жан-Шерх сво­ими бед­ра­ми!

Ус­лы­хали сло­ва кол­дуньи ины­жи, ус­лы­хали нар­ты из ро­да Тот­ре­ша, ус­лы­хали, за­шуме­ли, об­ра­дова­лись, крик­ну­ли:

— Эй, Сос­ру­ко, эй, бу­лат­ный нарт, чей удар ла донью дос­то­ин удив­ле­ния, чей удар грудью дос­то­ин пес­ни, чей удар лбом дос­то­ин сла­вы! Ес­ли ты — храб­рый муж, то ударь ко­лесо бед­ра­ми!

Сос­ру­ко был в упо­ении сво­ей си­лой и в гне­ве из-за ни­зос­ти сво­их вра­гов. Гнев рас­ка­лил его, он пы­лал. И ког­да Жан-Шерх под­ле­тело к Сос­ру­ко, он уда­рил ко­лесо сво­ими бед­ра­ми — и ко­лесо от­ре­зало ему обе но­ги.

Воз­ли­кова­ли зло­жела­тели Сос­ру­ко. Они об­на­жили ме­чи и по­бежа­ли вниз с вер­ши­ны Ха­рамы. Сос­ру­ко по­полз по зем­ле и крик­нул:

— Тхо­жей, вер­ный мой конь, где ты?

Прис­ка­кал Тхо­жей, упал ря­дом с Сос­ру­ко, лег спи­ной к не­му и ска­зал:

— Ско­рее, Сос­ру­ко, ско­рее взбе­рись на ме­ня!

Сос­ру­ко соб­рал свои си­лы, нап­ряг их, взоб­рался на спи­ну Тхо­жея, и вер­ный конь ус­ка­кал. Ины­жи ста­ли бро­сать в не­го кам­ни, злоб­ные нар­ты пус­ти­ли в не­го дождь стрел, но Тхо­жей уно­сил Сос­ру­ко, уно­сил к ма­тери.

Нар­ты из ро­да Тот­ре­ша в тре­воге, ины­жи в стра­хе, а вер­ный конь ска­чет быс­трее бу­ри, уно­сит всад­ни­ка от ги­бели.

Тут Сос­ру­ко го­ворит ко­ню:

— Ку­да ты не­сешь ме­ня, Тхо­жей? И за­чем ты уно­сишь ме­ня от вра­гов мо­их? Нет у ме­ня креп­ких ног, но есть у ме­ня сталь­ные ру­ки, есть у ме­ня сер­дце, ко­торое пы­ла­ет, как сто сер­дец. Вер­нись-ка на­зад, дай мне еще раз взгля­нуть на мо­их вра­гов. Я взгля­ну на них, а они уже не от­кро­ют глаз, кля­нусь те­бе!

— Нель­зя воз­вра­щать­ся! — прор­жал конь.

— Вер­нись, вер­нись, Тхо­жей! — умо­ля­ет Сос ру­ко. — Еще ни ра­зу я не бе­жал от вра­га. Не пом­нит мир, что­бы я по­казы­вал им свою спи­ну. Тхо­жей, ми лый конь мой, вер­ный конь мой, не по­зорь ме­ня, не зас­тавляй ме­ня уме­реть дваж­ды — от ран и от сты­да, вер­нись, Тхо­жей, вер­нись!

Но Тхо­жей не по­вину­ет­ся без­но­гому всад­ни­ку, уно­сит его к Са­таней. А нар­ты из ро­да Тот­ре­ша кри­чат и бра­нят­ся, а од­ногла­зые ве­лика­ны пла­чут, и тог­да кол­дунья Ба­рым­бух вос­клик­ну­ла:

— Нар­ты из ро­да Тот­ре­ша, да по­гиб­нет весь род ваш! По­чему вы­пус­ка­ете вы Сос­ру­ко жи­вым из сво­их рук? Что вы кри­чите, глу­пые, за­чем пла­чете? За­гони­те луч­ше Тхо­жея в ре­ку, зас­тавь­те его ска­кать по ка­ме нис­то­му рус­лу!

Уда­лось злоб­ным ду­шам свер­шить злое де­ло, при­нуди­ли вра­ги бе­жать Тхо­жея по ка­менис­то­му рус­лу мел­кой ре­ки. Мяг­ки, как шерсть, мяг­ки бы­ли по­дош­вы мо­гуче­го ко­ня, и Тхо­жей в ре­ке, как ры­ба на зем­ле, — по­дош­вы его раз­би­ты, он слаб и бес­по­мощен. Но конь — не ры­ба, си­ла его ду­ха силь­нее си­лы его те­ла, и конь ска­кал на сво­их спо­тыка­ющих­ся но­гах, по­ка не сва­лил­ся. Сва­лив­шись, он ска­зал:

— Сей­час я ум­ру. Сни­ми с ме­ня шку­ру и спрячь­ся в ней. В мо­ей шку­ре ты мо­жешь драть­ся с вра­гами еще семь су­ток.

Так умер вер­ный конь Тхо­жей, рож­денный из пе­ны. Сос­ру­ко снял с не­го шку­ру, во­шел в нее и сра­жал­ся с вра­гами семь дней и семь но­чей, пус­кая в них смер­то­нос­ные стре­лы. На вось­мой день кон­чился за­пас стрел.

Сос­ру­ко не вы­лез из шку­ры вер­но­го Тхо­жея. А вра­ги бо­ялись по­дой­ти к не­му. Так прош­ло еще семь дней и семь но­чей. Сос­ру­ко был не­под­ви­жен в шку­ре вер­но­го ко­ня. Прош­ло еще семь дней и семь но­чей. По­дума­ли вра­ги:

— На­вер­но, за­дох­нулся Сос­ру­ко, умер.

Нар­ты из ро­да Тот­ре­ша и од­ногла­зые ины­жи, стра­шась и под­бадри­вая друг дру­га, приб­ли­зились к Сос­ру­ко. Он ле­жал не­под­вижно, гла­за его бы­ли зак­ры­ты.

— Эй, без­родный, эй, сын по­тас­ку­хи, ты не­нави дел нас, — на­конец ты по­дох! — крик­ну­ли ины­жи. Сос­ру­ко при­шел в се­бя от это­го кри­ка и от­крыл гла­за. Ед­ва он от­крыл их, как нес­коль­ко ины­жей, взгля­нув на не­го, умер­ли со стра­ха. Тут нар­ты из ро­да Тот­ре­ша и ос­тавши­еся в жи­вых ины­жи пус­ти­ли в Сос­ру­ко стре­лы. Но стре­лы от­ска­кива­ли от Сос­ру­ко. Тог­да об на­жили вра­ги свои ме­чи, ста­ли в ряд, и сто ме­чей прев­ра­тились в один меч, и этим ме­чом был на­несен без­но­гому страш­ный удар. Но да­же ца­рапи­ны не ос­та­лось на бу­лат­ном те­ле Сос­ру­ко. Тог­да ре­шили зло­деи за­копать Сос­ру­ко жи­вым в зем­лю. Но все еще бо­ясь его, они приз­ва­ли к се­бе на по­мощь ко­варс­тво и ска­зали:

— Сос­ру­ко, твое счастье по­беди­ло нас. Нам те­бя не одо­леть. Ска­жи нам луч­ше, ку­да те­бя от­нести? Ту­да ли, где все рас­тет и об­новля­ет­ся, или ту­да, где ни­чего не рас­тет, не об­новля­ет­ся?

Сос­ру­ко лю­бил жизнь. Он по­любил ее еще креп­че, ли­шив­шись обе­их ног. Он знал, что все рас­тет и об­новля­ет­ся на зем­ле, и ска­зал:

— От­не­сите ме­ня ту­да, где все рас­тет и об­нов ля­ет­ся!

Но злоб­ные нар­ты и од­ногла­зые ве­лика­ны не­нави­дели жизнь. По­это­му они ду­мали, что толь­ко в Стра­не Мер­твых все рас­тет и об­новля­ет­ся. Они за­рыли Сос­ру­ко жи­вым в зем­лю, при­дави­ли его тя­желым кам­нем, за­сыпа­ли зем­лей и воз­двиг­ли ог­ромный кур­ган.

И с той по­ры каж­дый год в тот ве­сен­ний день, ког­да Сос­ру­ко за­копа­ли жи­вым в зем­лю, ожи­ва­ют жи­вот­ные, ре­ки ос­во­бож­да­ют­ся от ле­дяных оков, про­буж­да­ют­ся тра­вы, тя­нут­ся к све­ту зем­ли.

И Сос­ру­ко еще не рас­стал­ся со сво­ей ду­шой, он жив, он то­же тя­нет­ся к све­ту зем­ли. И ког­да он вспо­мина­ет зем­лю, ко­торую он так лю­бил, си­лы его уде­сяте­ря­ют­ся, он рвет­ся на­верх, на свет, но не мо­жет сквозь под­земную тол­щу про­бить­ся ту­да, где все рас­тет и об­новля­ет­ся, — и не­воль­но ль­ют­ся сле­зы из его глаз. Род­ни­ки, бь­ющие из под­ножья гор Кав­ка­за, — это го­рячие сле­зы Сос­ру­ко. Бе­гут эти род­ни­ки к лю­дям, и в их влаж­ном шу­ме слы­шат­ся сло­ва:

«Раз я уже не в си­лах по­мочь лю­дям, пусть им по­могут мои сле­зы».

Это го­ворит Сос­ру­ко, рож­денный из кам­ня.