Скверный судья

Рас­ска­зыва­ют, что од­нажды слу­чилась та­кая ис­то­рия.

Мышь пог­рызла сши­тое пор­тным платье. Пор­тной по­шёл к судье, ко­торым в ту по­ру был ба­бу­ин, спя­щий без про­сыпу. Пор­тной его раз­бу­дил и на­чал жа­ловать­ся:

— Ба­бу­ин, прот­ри гла­за! Пос­мотри, вот по­чему я при­шёл и раз­бу­дил те­бя: пов­сю­ду дыр­ки. Платье, ко­торое я сшил, прог­рызла мышь, прав­да, она не приз­на­ёт­ся и во всём об­ви­ня­ет кош­ку. Кош­ка же нас­та­ива­ет на сво­ей не­винов­ности и уве­ря­ет, что это, дол­жно быть, ра­бота пса. Пёс, всё от­ри­цая, ут­вер­жда­ет толь­ко, что это сде­лала пал­ка. Пал­ка сва­лива­ет ви­ну на огонь и твер­дит: «Это огонь, это огонь ви­новат!» А огонь ни­чего не же­ла­ет по­нимать, знай толь­ко пов­то­ря­ет: «Нет, нет, нет, это не я, это во­да!»

Во­да прит­во­ря­ет­ся, что пер­вый раз слы­шит эту ис­то­рию, но склон­на ду­мать, что ви­новен слон. Слон злит­ся и ки­ва­ет на му­равья. Му­равей весь пок­раснел и но­сит­ся пов­сю­ду, бол­тая без умол­ку. Тут все пе­репо­лоши­лись, ста­ли меж­ду со­бой ссо­рить­ся и под­ня­ли та­кой гвалт, что я уже со­вер­шенно, ну, прос­то аб­со­лют­но не в сос­то­янии по­нять, кто же всё-та­ки ис­портил моё платье! И я те­ряю вре­мя, бе­гаю ту­да-сю­да, жду, тер­плю, спо­рю и в кон­це кон­цов, вид­но, ос­та­нусь с но­сом. О ба­бу­ин, прот­ри гла­за и взгля­ни! Здесь од­ни ды­ры! Что со мной те­перь бу­дет! Я ра­зорён! — сто­нал пор­тной.

Од­на­ко на са­мом де­ле те­рять пор­тно­му бы­ло осо­бен­но не­чего. До­ма у это­го бед­ня­ка бы­ли боль­ная же­на, ку­ча ма­лень­ких ре­бяти­шек и злая ста­руха, ко­торая всег­да сто­яла у по­рога, но то бы­ла не ба­буш­ка и не мать же­ны, нет, и не ка­кая-ни­будь стран­ни­ца, а ста­рая злая ведь­ма, ко­торая всех их дер­жа­ла в ку­лаке и тер­за­ла вдо­воль, и бы­ли у неё длин­ню­щие зу­бы и в спи­не — лез­вие но­жа вмес­то поз­во­ноч­ни­ка, а зва­лась она Нуж­дой. Нуж­да всег­да бы­ла тут как тут, и чем боль­ше пор­тной ра­ботал, тем боль­ше от­ни­мала у не­го Нуж­да: вхо­дила без спро­са, опус­то­шала все гор­шки и гор­шочки, сде­лан­ные из бу­тылоч­ной тык­вы, ко­лоти­ла де­тишек, бра­нилась с же­ной, пре­река­лась с са­мим пор­тным. И до­води­ла она его до то­го, что бед­ный пор­тной уже не знал, ку­да ему де­вать­ся. А те­перь вот ещё и мышь взя­ла да из­грыз­ла все платья за­каз­чи­ков так, что ос­та­лись од­ни дыр­ки!

Вот уж дей­стви­тель­но не по­вез­ло бед­ня­ге пор­тно­му, и сов­сем он расс­тро­ил­ся: тог­да-то он и ре­шил пой­ти раз­бу­дить судью, ко­торым в ту по­ру был ба­бу­ин, спя­щий без про­сыпу.

— О ба­бу­ин, прот­ри гла­за и взгля­ни. Здесь од­ни ды­ры!

Ба­бу­ин дер­жался пря­мо, был боль­шой, тол­стый, пы­шущий здо­ровь­ем. Слу­шал он пор­тно­го, пог­ла­живая шерсть. Его не­одо­лимо кло­нило в сон, од­на­ко он соб­рал при­сяж­ных, так как ему хо­телось пос­ко­рее со всем этим раз­де­лать­ся и опять зас­нуть.

Мышь об­ви­нила кош­ку, кош­ка сва­лила всё на пса, пёс об­ла­ял пал­ку, пал­ка об­ру­шилась на огонь, огонь го­рячил­ся из-за во­ды, во­да ки­пяти­лась при ви­де сло­на, слон из­ли­вал гнев на го­лову му­равья, а му­равей (ведь при­шёл и му­равей) — му­равей, весь крас­ный от ярос­ти, злой на язык, — толь­ко раз­жи­гал страс­ти. Он бе­гал ту­да-сю­да, от­ча­ян­но жес­ти­кули­руя, раз­но­сил сплет­ни и пе­ресу­ды, нас­тра­ивал од­них про­тив дру­гих, ви­нил всех под­ряд, не за­бывая, впро­чем, вы­гора­живать се­бя са­мого.

Ну и ка­ша за­вари­лась! Все кри­чали од­новре­мен­но, на­чалась та­кая су­мато­ха, что у ба­бу­ина от это­го все­го зак­ру­жилась го­лова. Он соб­рался уже вы­тол­кать всех за дверь и на­конец-то сно­ва спо­кой­но зас­нуть в сво­ей хи­жине, ког­да пор­тной воз­звал к его дол­гу судьи, зак­ри­чав ещё гром­че, чем все ос­таль­ные:

— О ба­бу­ин, прот­ри гла­за и пог­ля­ди: здесь од­ни сплош­ные дыр­ки!

Ба­бу­ин был очень оза­дачен. Ну что ему с этим де­лать? И что за за­путан­ное де­ло! И по­том, ему так хо­телось спать, так ужас­но хо­телось спать. Вся эта ком­па­ния мог­ла бы ос­та­вить его в по­кое, мог­ла бы и са­ма всё ула­дить. Он си­дел пря­мо, был боль­шой, тол­стый, пы­шущий здо­ровь­ем. Он смот­рел на всех, пог­ла­живая шерсть. Он ду­мал толь­ко об од­ном: как бы ещё вздрем­нуть.

Тог­да он ска­зал:

— Я, ба­бу­ин, выс­ший судья всех зве­рей и лю­дей, при­казы­ваю: на­кажи­те друг дру­га са­ми!

Кош­ка, уку­си мышь!
Пёс, уку­си кош­ку!
Пал­ка, ударь пса!
Огонь, обож­ги пал­ку!
Во­да, по­гаси огонь!
Слон, вы­пей во­ду!
Му­равей, уку­си сло­на!

Сту­пай­те! Я всё ска­зал.

Зве­ри выш­ли, а ба­бу­ин лёг спать. И с этих-то са­мых пор зве­ри ра­зучи­лись жить в ми­ре. Те­перь они ду­ма­ют толь­ко о том, как бы до­садить друг дру­гу.

Му­равей ку­са­ет сло­на.
Слон пь­ёт во­ду.
Во­да ту­шит огонь.
Огонь жжёт пал­ку.
Пал­ка ко­лотит пса.
Пёс ку­са­ет кош­ку.
Кош­ка ест мыш­ку.

И Т. Д.

Но пор­тной? Вы спро­сите ме­ня, а что же пор­тной? Кто зап­ла­тит пор­тно­му за ис­порчен­ное платье?

И дей­стви­тель­но, а что же пор­тной?

Так вот: ба­бу­ин о нём прос­то-нап­росто за­был. По­это­му че­ловек всег­да го­лоден. Нап­расно он тру­дит­ся — ба­бу­ин всё рав­но всег­да спит. Че­ловек всег­да ждёт спра­вед­ли­вос­ти. Ему всег­да не­чего есть.

Но за­то ког­да ба­бу­ин хо­чет вый­ти из до­ма, ему при­ходит­ся быс­тро бе­жать на всех че­тырёх ла­пах, что­бы че­ловек не уз­нал его. Вот по­чему с этих-то са­мых пор его всег­да ви­дят бе­гущим на че­тырёх ла­пах.

Из-за сво­его неп­ра­вед­но­го су­да он ра­зучил­ся хо­дить пря­мо.