Кузнец с берега Румпельбаха

Есть в Кер­нте­не Ди­кий ру­чей — Виль­дбах, низ­верга­ющий­ся в до­лину с та­ким шу­мом и гро­хотом, что каж­дый в ок­ру­ге на­зыва­ет его толь­ко Рум­пель­бах — Гре­мучий ру­чей.

В у­еди­нен­ной до­лине на бе­регу это­го Виль­дба­ха мно­го-мно­го лет то­му на­зад сто­яла куз­ни­ца, а жил там куз­нец, имя ко­торо­го ник­то не знал, да ни один че­ловек об этом и не спра­шивал: все на­зыва­ли его лишь Куз­нец с бе­рега Рум­пель­ба­ха, или крат­ко Рум­пель­ба­хом.

Куз­нец охот­но бы же­нил­ся, что­бы не ко­ротать в оди­ночес­тве свой век в этой у­еди­нен­ной до­лине, но он был бе­ден, как цер­ковная мышь, и при всем са­мом боль­шом же­лании не мог бы про­кор­мить же­ну. Так что приш­лось ему ос­та­вать­ся в хо­лос­тя­ках. Од­нажды, впав в пол­ное от­ча­яние, он приз­вал чер­та и про­дал ему свою ду­шу. Черт дол­жен был за­пол­нить всю куз­ни­цу свер­ху до­низу зо­лотом, а за это на де­сять лет за­полу­чал ду­шу Рум­пель­ба­ха. «Од­на­ко же де­сять лет — срок не­малый, — рас­суждал куз­нец, — уж я при­думаю, как чер­та пе­рехит­рить».

Пос­ва­тал­ся куз­нец к хо­рошень­кой де­вуш­ке, при­вел ее к се­бе до­мой, в куз­ни­цу, и пош­ло тут в у­еди­нен­ной до­лине ве­селье. В сво­ей бла­года­ти куз­нец ни ми­нуты не рас­ка­ивал­ся в вы­боре же­ны, и она бы­ла столь же счас­тли­ва, как и он.

Ми­нуло де­вять лет. Куз­нец из Рум­пель­ба­ха ста­новил­ся все мрач­нее, впа­дал в уны­ние, и да­же же­на не в си­лах бы­ла его уте­шить. А тут наг­ря­нул и де­сятый гол, а Рум­пель­ба­ху все еще не приш­ла в го­лову ка­кая ни на есть хит­рость, с по­мощью ко­торой он ли­шил бы чер­та его до­бычи.

И вот од­нажды, на ис­хо­де этих де­сяти лет, вы­шел Рум­пель­бах, одо­лева­емый мрач­ны­ми мыс­ля­ми, из сво­ей куз­ни­цы — и ко­го же он ви­дит! Он не ве­рил сво­им гла­зам! Раз­ве не Свя­тое Се­мей­ство яви­лось в ти­хую Рум­пель­бах­скую до­лину?! Ма­рия с мла­ден­цем на ру­ках си­дела вер­хом на ос­ле, а Свя­той И­осиф вел ос­ла под уз­дцы! Осел ужас­но хро­мал, и Свя­той И­осиф поп­ро­сил куз­не­ца за­ново под­ко­вать жи­вот­ное.

Чрез­вы­чай­но охот­но ис­полнил Рум­пель­бах его прось­бу, и ни за что не за­хотел по­лучать мзду за свою ра­боту. В от­вет Свя­той И­осиф по­обе­щал вы­пол­нить три его же­лания. Куз­нец не­дол­го ду­мая по­желал се­бе, во-пер­вых, скамью, что без его доз­во­ления не даст уй­ти ни­кому из тех, кто на нее ся­дет. Вто­рое же­лание — виш­не­вое де­рево, вет­ви ко­торо­го схва­тят и не от­пустят каж­до­го, кто по­жела­ет от­ве­дать с де­рева виш­ни. А под ко­нец по­желал куз­нец по­лучить ме­шок, из ко­торо­го ник­то, од­нажды заб­равшись ту­да, не вый­дет до тех пор, по­ка он, Рум­пель­ба­ховец, то­го не по­жела­ет. Свя­тое Се­мей­ство ис­полни­ло все эти же­лания, бла­гос­ло­вило куз­не­ца и от­пра­вилось даль­ше.

И вот, ког­да де­сять лет бес­по­ворот­но ми­нуло, явил­ся черт, что­бы заб­рать с со­бой ду­шу куз­не­ца. Рум­пель­бах при­кинул­ся сми­рен­ным и на все го­товым, но од­на­ко же ска­зал, что пу­тешес­твие пред­сто­ит ему дол­гое и на­доб­но спер­ва к не­му под­го­товить­ся.

— Уж вы-то, гос­по­дин черт, — про­гово­рил куз­нец, — вы на­вер­ня­ка это по­нима­ете. А по­ка по­сиди­те на этой скамье, по­нежь­тесь на сол­нышке.

Черт, ни о чем не по­доз­ре­вая, усел­ся на скамью, но ког­да че­рез не­кото­рое вре­мя за­хотел под­нять­ся, по­торо­пить куз­не­ца, скамья его боль­ше не вы­пус­ти­ла. Ли­цо у чер­та сде­лалось до то­го глу­пым! Он тя­нул­ся и рвал­ся изо всех сил, но за­кол­до­ван­ная скамья креп­ко его дер­жа­ла, и черт не мог сдви­нуть­ся с мес­та ни на й­оту. Тут он впал в нас­то­ящую чер­то­ву ярость, во­пил, ру­гал­ся и вел се­бя как су­мас­шедший, тог­да куз­нец вы­шел из до­ма и спро­сил, что-де стряс­лось. Черт же в от­вет стал сы­пать та­кими ужас­ны­ми прок­ля­ти­ями, что да­же во­де из ручья ста­ло со­вес­тно, и она, гро­мыхая во сто крат силь­нее преж­не­го, ри­нулась че­рез ска­лы.

— Ах, ми­лый черт, — про­из­нес куз­нец, — прок­лять­ями да ру­ганью тут не по­можешь. По мне так хоть це­лую веч­ность си­ди на этой скамье!

И, при­неся плеть, он ос­но­ватель­но от­сте­гал по­пав­ше­го к не­му в плен чер­та. Тот виз­жал и выл, из­да­вая ду­шераз­ди­ра­ющие воп­ли, но куз­нец от­пустил его лишь пос­ле то­го, как черт тор­жес­твен­но пок­лялся от­пра­вить­ся в ад один, без куз­не­ца, и ни­ког­да ему на гла­за не по­падать­ся.

Соп­ро­вож­да­емый адо­вым за­пахом се­ры, черт ис­чез; из­ра­нен­ный и раз­би­тый, явил­ся он в ад и стал жа­ловать­ся сво­им со­рат­ни­кам, как сквер­но с ним обош­лись. Дру­гие чер­ти ста­ли над ним из­де­вать­ся, выс­ме­ивать за его глу­пость. Тот­час же в путь от­пра­вил­ся дру­гой черт, ко­торый со­бирал­ся с го­раз­до боль­шим лу­кавс­твом взять­ся за де­ло, не­жели пер­вый.

— Я-то уж точ­но не ся­ду на эту трек­ля­тую скамью, — пок­лялся он са­мому се­бе.

Тот лет­ний день был не­обы­чай­но жар­ким, пу­тешес­твие — дол­гим, а жа­ра, да­же для чер­та, — ужас­ной. Об­ли­ва­ясь по­том, смер­тель­но ус­та­лый и то­мимый жаж­дой, доб­рался, на­конец, черт до це­ли сво­его пу­тешес­твия. Не­уди­витель­но, что те­нис­тое виш­не­вое де­рево, рос­шее пе­ред куз­ни­цей и усы­пан­ное блес­тя­щими, тем­ны­ми, соч­ны­ми яго­дами прив­лекло его вни­мание. Миг — и черт уже си­дит на вер­хушке де­рева, на­бивая рот спе­лыми слад­ки­ми виш­ня­ми. Од­на­ко ког­да он за­хотел спус­тить­ся вниз, ему по­вез­ло не боль­ше, чем пер­во­му чер­ту. Вет­ки и сучья его не вы­пус­ти­ли, и он, ока­зав­шись плен­ни­ком де­рева, в кон­це кон­цов за­выл жал­ким го­лосом.

Куз­нец вы­шел из куз­ни­цы, встал под де­ревом и сно­ва ли­цемер­но спро­сил чер­та, приш­лись ли ему по вку­су яго­ды.

Черт, из­вергая яд и желчь, при­казал куз­не­цу тот­час же ос­во­бодить его. Но Рум­пель­бах схва­тил свою креп­кую пал­ку и ду­басил бед­но­го чер­та до тех пор, по­ка тот не за­виз­жал, мо­ля о по­щаде. Тог­да куз­нец доз­во­лил ему спус­тить­ся с де­рева, но преж­де чер­ту приш­лось пок­лясть­ся ни­ког­да боль­ше в куз­ни­це не по­казы­вать­ся.

Прис­ми­рев­ший черт вер­нулся об­ратно в ад, и с ним слу­чилось то же, что и с его со­рат­ни­ком, его выс­ме­яли и по­из­де­вались над его глу­постью.

На­конец, сам Князь Ть­мы от­пра­вил­ся в пу­тешес­твие в Рум­пель­бах к куз­не­цу. Не ме­нее ус­та­лый, чем его пос­ланцы, он од­на­ко же по­ос­те­рег­ся сесть на скамью или же взоб­рать­ся на де­рево.

Куз­нец уч­ти­во поз­до­ровал­ся с Кня­зем Ть­мы и ска­зал, что охот­но спус­тится вмес­те с вы­соко­род­ным гос­по­дином в ад. Сов­сем дру­гое де­ло, ког­да яв­ля­ет­ся Князь собс­твен­ной вы­сокой пер­со­ной, а не двое глу­пых под­властных ему чер­тей. Кня­зю Ть­мы приш­лась по ду­ше речь куз­не­ца, по­тому как был он тщес­ла­вен, ва­жен, на­дут, слов­но пав­лин. И вот оба они соб­ра­лись в путь.

Куз­нец на этот раз при­кинул­ся, буд­то ви­деть не мо­жет, ка­кие му­чения при­носит Кня­зю Ть­мы дол­гая до­рога, и пред­ло­жил Кня­зю по­нес­ти его на спи­не.

— У ме­ня есть прек­расный ме­шок, — ска­зал он, — в ко­тором удоб­но ле­жать. Соб­ла­гово­лите, ва­ша ми­лость, влезть ту­да, и я по­несу вас на спи­не.

Князь Ть­мы был ни­чуть не ум­нее сво­их под­данных. Он заб­рался в ме­шок, ко­торый куз­нец ак­ку­рат­но за­вязал. За­тем Рум­пель­бах по­бежал об­ратно в куз­ни­цу, по­ложил ме­шок на на­коваль­ню и тя­желые куз­нечные мо­лоты жес­то­ко на­мяли и от­ко­лоти­ли злос­час­тно­го Кня­зя Ть­мы. Князь во­пил и выл, мо­ля о по­щаде, но Рум­пель­бах от­пустил его на сво­боду лишь пос­ле то­го, как тот пок­лялся на­веч­но, на все ос­тавши­еся вре­мена, от­ка­зать­ся от его ду­ши. Тог­да Кня­зю Ть­мы доз­во­лили вы­лез­ти из меш­ка, и он ис­чез, соп­ро­вож­да­емый за­паха­ми се­ры и смо­лы.

Вот так и об­рел куз­нец по­кой, из­ба­вив­шись от гос­тей из ада. И жил он со сво­ей же­ной в счастье и ра­дос­ти до са­мой смер­ти. Ког­да же ду­ша его от­пра­вилась на не­бо, взял он с со­бой один из сво­их куз­нечных мо­лотов, на па­мять о сво­ем зем­ном ре­мес­ле.

Од­на­ко пред вра­тами не­бес­ны­ми ему не очень-то по­вез­ло. Свя­той Петр не за­хотел его впус­тить, так как то­му, кто при жиз­ни час­тень­ко як­шался с чер­том, не мес­то на не­бе.

Рум­пель­бах по­вер­нулся и поб­рел в ад. Но ед­ва он пос­ту­чал­ся во вра­та ада, как чер­тей обу­ял страх, и они от ужа­са пред ним ста­ли изо всех сил при­дер­жи­вать вра­та. При этом чер­ти так креп­ко вце­пились ког­тя­ми в во­рота, что кон­чи­ки их ког­тей ока­зались сна­ружи. Куз­нец же и впрямь так ра­зоз­лился, что, уда­ряя мо­лотом, заг­нул чер­то­вы ког­ти и от­пра­вил­ся даль­ше, пре­дос­та­вив их судь­бе.

Что ему де­лать? Вход в ад ему за­казан, да и, по прав­де го­воря, ему вов­се не хо­телось ту­да. Ку­да охот­ней по­летел б его ду­ша на не­бо. Но и ту­да его не впус­ка­ли. «А что ес­ли, — по­думал куз­нец, — пой­ти на хит­рость?» Улег­ся он пред вра­тами не­бес­ны­ми и стал до­жидать­ся под­хо­дящей ока­зии.

Од­нажды яви­лась ста­рень­кая жен­щи­на, роб­ко пос­ту­чалась, и ког­да Свя­той Петр спро­сил, кто там, от­ве­тила:

— Ста­рая бед­ная жен­щи­на!

Во­рота от­во­рились, и ста­руш­ка ис­чезла на не­бе.

— Ха! — вос­клик­нул про се­бя Рум­пель­бах. — Что мо­жет она, смо­гу и я!

Под­крав­шись к вра­там не­бес­ным, он роб­ко пос­ту­чал­ся и про­шеп­тал из­ме­нен­ным сла­бым го­лосом:

— Ста­рая бед­ная жен­щи­на!

Вра­та рас­пахну­лись, и Рум­пель­бах ока­зал­ся на не­бе. Хо­тя Петр и пом­рачнел, уз­нав куз­не­ца, но раз уж куз­нец все рав­но по­пал на не­бо, Свя­той Петр не стал от­сы­лать его прочь. Да и И­осиф с Ма­ри­ей за­мол­ви­ли доб­рое сло­веч­ко за Рум­пель­ба­ха, — ведь он им од­нажды по­мог, под­ко­вав ос­ла.

До­воль­ный, куз­нец бро­дил по Царс­тву Не­бес­но­му. Од­нажды он со­вер­шенно слу­чай­но бро­сил взгляд вниз на зем­лю. И что же он уви­дел! Его же­на справ­ля­ла как раз свадь­бу с дру­гим муж­чи­ной. Рум­пель­бах впал из-за это­го в та­кой гнев, что швыр­нул в сер­дцах свой мо­лот вниз, да убил обо­их. Пос­ле это­го он, ко­неч­но же, чис­то­сер­дечно рас­ка­ял­ся, но бы­ло уже поз­дно. Ни­какие моль­бы не по­мог­ли. Ос­та­вать­ся на не­бе ему бы­ло нель­зя, по­тому как то, что он сде­лал, про­тиво­речит вся­ким не­бес­ным за­конам.

Так что ему ни­чего боль­ше не ос­та­валось кро­ме как веч­но странс­тво­вать ту­да-сю­да меж­ду не­бом и зем­лей и ждать той ми­нуты, ког­да его прос­ту­пок од­нажды бу­дет про­щен.

Так ска­зыва­ют в До­лине Обе­рес Гур­ткель — Вер­хней Огу­реч­ной.