Подледный луг

Слы­хали вы ког­да-ни­будь, от­че­го вер­ши­на Хох­ке­нига сплошь пок­ры­та глет­че­ром, ко­торый блис­та­ет и ис­крит­ся в сол­нечных лу­чах ты­сяча­ми ле­дяных крис­таллов? Нет? Тог­да слу­шай­те!

Ког­да-то дав­но там прос­ти­рались вы­гоны и пас­тби­ща с тра­вами по ко­лено, и ста­да ко­ров мир­но пас­лись на туч­ных лу­гах. Пас­тушьи хи­жины бы­ли ухо­жены, ко­ров­ни­цы-ху­торян­ки хо­роши со­бой и охо­чи не толь­ко до ра­боты, но и до пе­сен. А ра­боты у них бы­ло хоть от­бавляй, ибо ниг­де боль­ше в ок­ру­ге ко­ровы не да­вали столь­ко мо­лока. При­чиной то­му, вер­но, бы­ли неж­ное се­но и соч­ные ду­шис­тые тра­вы, ко­торые рос­ли там в изо­билии. На­конец при­шел день, ког­да мас­ло, и сыр, и мо­локо не­куда ста­ло де­вать, столь ве­лико бы­ло бла­гос­ло­вение над этим кра­ем.

Ху­торян­ки раз­бо­гате­ли, в ко­шель­ках у них заз­ве­нело зо­лото. Не ди­во, что при­воль­ная жизнь в дос­татке быс­тро на­учи­ла их вы­соко­мерию и чванс­тву, и они уже не зна­ли, что де­лать со сво­им бо­гатс­твом. Хо­тите верь­те, хо­тите нет — бу­бен­чи­кам на ше­ях у ко­ров по­лага­лось быть из чис­то­го се­реб­ра. И до то­го они чу­дес­но зве­нели, эти се­реб­ря­ные бу­бен­цы, что ху­торя­нок взя­ла оби­да за сво­их бы­ков — чем те ху­же? Ска­зано — сде­лано: бы­ки от­ны­не ще­голя­ли вы­золо­чен­ны­ми ро­гами, ко­торые так и свер­ка­ли на сол­нце. Но и это­го ху­торян­кам бы­ло ма­ло. Они ели и пи­ли, сколь­ко ду­ше угод­но, а на проз­рачную во­ду из гор­ных ис­точни­ков и смот­реть боль­ше не хо­тели: вмес­то нее им дос­тавля­ли боч­ка­ми луч­шее ви­но из пог­ре­бов епис­ко­па Заль­цбург­ско­го. На свои раз­ве­селые праз­дни­ки они сзы­вали са­мых бе­довых охот­ни­ков со всей ок­ру­ги и рас­пе­вали и от­пля­сыва­ли с ни­ми но­чи нап­ро­лет.

Ког­да-то преж­де они сла­вились сво­им бла­гочес­ти­ем, ны­не же сов­сем по­забы­ли чтить Гос­по­да и об­хо­дились с его да­рами так, слов­но те да­ют­ся че­лове­ку не во бла­го его жиз­ни, а толь­ко удо­воль­ствия ра­ди. Де­вицы же­лали, что­бы их ру­ки и ли­ца бы­ли неж­ные и хо­леные, как у гра­финь; они ку­пались в мо­локе, а ис­ку­пав­шись, так и вып­лески­вали его це­лыми ло­хан­ка­ми. До­рож­ки меж­ду до­мами эти гор­дячки мос­ти­ли сыр­ны­ми го­лова­ми, а на за­маз­ку пус­ка­ли све­жее мас­ло и шу­тили, буд­то все это на тот слу­чай, что­бы не­чис­то­му бы­ло чем по­лако­мить­ся, ес­ли он со сво­ей бра­ти­ей как-ни­будь за­явит­ся к ним ночью. Из зо­лотис­то­го мас­ла они ска­тыва­ли ша­ры и иг­ра­ли ими — сло­вом, вко­нец из­ба­лова­лись с жи­ру.

Но вот од­нажды к ним на пас­тби­ще заб­рел бед­ный стран­ник, ко­торый па­дал с ног от ус­та­лос­ти, толь­ко вмес­то при­вета он ус­лы­шал гром­кую брань. «Черт те­бя при­нес, у чер­та и ищи се­бе при­ют! — ру­гались ху­торян­ки. — Нам неп­ро­шеных гос­тей не на­до!» У бед­ня­ги не дос­та­ло про­ворс­тва пос­ко­рее унес­ти но­ги, и жен­щи­ны в ярос­ти пог­на­ли его мет­ла­ми прочь.

Ед­ва пу­тешес­твен­ник скрыл­ся из ви­ду, как чер­ные гроз­ные ту­чи зак­лу­бились над пи­ком Чер­тов Рог и на­пол­зли на пас­тби­ще. Ра­зыг­ра­лась бу­ря, град и снег по­сыпа­лись из туч на ис­пу­ган­ных до смер­ти жен­щин. Нап­расно пы­тались они ук­рыть­ся в до­лине. Снеж­ная бу­ря пог­ребла их под со­бой вмес­те с до­мами и ста­дами, и веч­ный лед нав­сегда ско­вал не­ког­да цве­тущие лу­га.

До се­го дня ле­жат они по­до ль­дом, и глет­чер вда­ли у са­мой вер­ши­ны Хох­ке­нига зо­вет­ся у лю­дей с тех пор «Под­ледный луг».