Дуэнья

Донья Ра­кель при­над­ле­жала к бо­гато­му ро­ду Мо­дилья, из­вес­тных в Се­вилье тор­говцев шел­ком. К рож­де­нию каж­дой из сво­их трех вну­чек она за­казы­вала у юве­лира ме­зузу. На ме­зузе был изоб­ра­жен герб до­ма Мо­дилья — олень внут­ри бук­вы «мем». Как толь­ко близ­не­цы Са­ра и Ре­бек­ка (до­чери Яко­ба дель Мо­дилья) и Гра-си­эл­ла (единс­твен­ный ре­бенок Ре­убе­на дель Мо­дилья) на­чали хо­дить, каж­дая ста­ла но­сить дра­гоцен­ную ме­зузу на шее, на се­реб­ря­ной це­поч­ке.

Три де­воч­ки бы­ли лю­бими­цами со­тен, лю­дей, ра­ботав­ших на боль­шой шел­ко­вой фаб­ри­ке. Ро­дите­ли и ба­буш­ка ок­ру­жали их лю­бовью, оде­вали кра­сивее, чем де­тей се­виль­ской зна­ти, ис­полня­ли все их же­лания. И ник­то не ду­мал, что нас­ту­пит день, ког­да они ли­шат­ся всей этой рос­ко­ши.

Се­мей­ство Мо­дилья жда­ла ги­бель от рук це­лой ар­мии фа­натич­ных и ал­чных ин­кви­зито­ров Тор­кве­мады — вмес­те с ты­сяча­ми его со­роди­чей-ев­ре­ев, бо­гатых и ува­жа­емых граж­дан Ис­па­нии вре­мен ее ве­личай­шей сла­вы.

Се­вилья, ро­дина всех Мо­дилья и кра­сивей­ший го­род бо­гатой про­вин­ции Ан­да­лусии, ока­залась од­ним из пер­вых мест стра­ны, где ко­роль Фер­ди­нанд и его жес­то­кая суп­ру­га Иза­бел­ла раз­ре­шили на­чать прес­ле­дова­ния ев­ре­ев.

Якоб и Ре­убен дель Мо­дилья бы­ли в чис­ле ев­ре­ев, прим­кнув­ших к бо­гатым и имев­шим пра­во но­сить ору­жие ма­ранам, го­товым сра­жать­ся с ин­кви­зици­ей в Се­вилье во гла­ве с Ди­его де Су­саном. На сво­их ко­раб­лях они при­вез­ли ору­жие, по­мог­ли день­га­ми тща­тель­но под­го­тов­ленно­му вос­ста­нию, ко­торое го­тово бы­ло на­чать­ся по пер­во­му сиг­на­лу. Но дочь Ди­его по­дели­лась тай­ной со сво­ей под­ру­гой-ис­панкой, и од­нажды ночью ко­ролев­ские сол­да­ты вор­ва­лись в особ­няк Мо­дилья и схва­тили обо­их брать­ев.

Тор­кве­мада в это вре­мя был все­го лишь свя­щен­ни­ком — ду­хов­ни­ком ко­роле­вы, но тем не ме­нее имен­но он был тем злым ге­ни­ем, ко­торый вдох­новлял и нап­равлял ин­кви­зицию. Ко­роля Фер­ди­нан­да как нель­зя бо­лее ус­тра­ива­ло су­щес­тво­вание ин­кви­зиции, пос­коль­ку он нас­ле­довал бо­гатс­тво и вла­дения тех, кто был приз­нан ею ви­нов­ным.

Пред­чувс­твуя арест и зная, что их ожи­да­ет, Якоб и Ре­убен дель Мо­дилья дав­но умо­ляли сво­их род­ных за­ранее по­кинуть Се­вилью. Но гор­дая донья Ра­кель не сог­ла­шалась. На сле­ду­ющее ут­ро пос­ле арес­та сы­новей она на­дела свой луч­ший на­ряд и зо­лотой ме­даль­он, по­лучен­ный от ко­роля за тру­ды на бла­го стра­ны во вре­мя вой­ны про­тив мав­ров. Ко­роле­ва Иза­бел­ла, чье през­ре­ние и не­нависть к ев­ре­ям бы­ли хо­рошо из­вес­тны, лю­била эту ум­ную и бо­гатую жен­щи­ну, из скла­дов ко­торой на ко­ролев­ские на­ряды шли до­рогие шел­ка и ук­ра­шения. Донья Ра­кель поч­ти не сом­не­валась, что ее вли­яние при дво­ре спо­соб­но расс­тро­ить лю­бой за­говор, за­те­ян­ный ин­кви­зито­рами про­тив ее сы­новей.

Но на этот раз муд­рая ста­рая жен­щи­на ошиб­лась. Ей не сос­та­вило тру­да по­пасть во внут­ренние ко­ролев­ские по­кои. Но ког­да до­ложи­ли о ее при­ходе, навс­тре­чу из две­рей по­явил­ся сам То­мас де Тор­кве­мада. Его жес­то­кий, про­низы­ва­ющий взгляд не от­ры­вал­ся от ве­личес­твен­ной фи­гуры бла­город­ной ев­рей­ки. До­лю се­кун­ды да­же он на­ходил­ся под впе­чат­ле­ни­ем дос­то­инс­тва и внеш­не­го спо­кой­ствия доньи Ра­кель.

«Что те­бе нуж­но здесь, ев­рей­ка?»

«Я приш­ла к мо­ей бла­город­ной ко­роле­ве по сво­ему час­тно­му де­лу», — от­ве­тила, не дрог­нув, донья Ра­кель.

«У бла­гочес­ти­вой ко­роле­вы не мо­жет быть дел с ва­шим ве­ролом­ным на­родом. Ухо­ди!»

В этот мо­мент из сво­их по­ко­ев по­яви­лась ко­роле­ва Иза­бел­ла. Ей сра­зу же ста­ло яс­но, что до­мини­канец, ее са­мый до­верен­ный со­вет­ник, че­ловек, ко­торо­го бо­ялись все, встре­тил в ли­це ста­рой поч­тенной жен­щи­ны дос­той­но­го про­тив­ни­ка. Донья Ра­кель сто­яла с под­ня­той го­ловой, ука­зывая Тор­кве­маде на ко­ролев­ский ме­даль­он, знак сво­их зас­луг. Ее го­лос был так же тверд, как и го­лос Тор­кве­мады: «Мне ка­жет­ся, что его ве­личес­тво ко­роль и прек­расная жен­щи­на, на­ша ко­роле­ва, не сог­ла­сят­ся с та­ким мне­ни­ем свя­щен­нослу­жите­ля, чья ве­ра про­воз­гла­ша­ет ми­лосер­дие и доб­ро­ту по от­но­шению ко всем лю­дям».

Но Тор­кве­мада был го­тов воз­ра­зить: «Ты — мать двух учас­тни­ков за­гово­ра про­тив свя­той ин­кви­зиции. Мо­жет быть, ты приш­ла убеж­дать ко­роле­ву в пра­вомер­ности за­гово­ра про­тив цер­кви и ее вер­ных слуг?»

Ли­цо Иза­бел­лы ста­ло су­ровым. Он от­верну­лась от доньи Ра­кели, ко­торую по­рази­ла вне­зап­ная пе­реме­на, про­ис­шедшая в ко­роле­ве. «Про­гони­те ее, — раз­дался рез­кий го­лос ко­роле­вы. — Из­бавь­те нас от при­сутс­твия этой пре­датель­ни­цы, по­ка мое тер­пе­ние не кон­чи­лось!» Пок­ло­нив­шись Тор­кве­маде, Иза­бел­ла гор­до вып­ря­милась и вер­ну­лась в свои по­кои.

Тор­кве­мада не про­из­нес ни сло­ва, наб­лю­дая, как ста­рая жен­щи­на сня­ла с се­бя зо­лотой ме­даль­он, по­вер­ну­лась, пош­ла к вы­ходу и ста­ла мед­ленно спус­кать­ся по длин­ной лес­тни­це.

Вер­нувшись в особ­няк Мо­дилья, она при­каза­ла нес­коль­ким вер­ным слу­гам быс­тро соб­рать са­мые не­об­хо­димые ве­щи. У нее не ос­та­валось ил­лю­зий. Те­перь ее за­дачей бы­ло спас­ти жен сво­их сы­новей и их де­тей. Донья Ра­кель раз­ду­мыва­ла над тем, как по­мочь сы­новь­ям и по воз­можнос­ти сох­ра­нить прек­расный тор­го­вый дом, ко­торый она воз­глав­ля­ла со дня смер­ти му­жа. Но че­рез пол­ча­са пос­ле ее воз­вра­щения яви­лись сол­да­ты во гла­ве с офи­цером и ко­ролев­ским каз­на­че­ем.

«Име­нем ко­роля, — ска­зал офи­цер, — вы и ва­ша семья на­ходи­тесь под до­маш­ним арес­том. Ник­то не дол­жен ни вхо­дить, ни по­кидать этот дом. На все ва­ше иму­щес­тво на­ложен арест, оно на­ходит­ся под опе­кой ко­роны, по­ка свя­той суд не ре­шит судь­бу ва­ших сы­новей».

Тот­час же у вхо­да и по все­му до­му бы­ла рас­став­ле­на стра­жа, что­бы сле­дить, нас­коль­ко точ­но ис­полня­ет­ся ко­ролев­ский указ. Но донья Ра­кель не чувс­тво­вала се­бя по­беж­денной людь­ми Тор­кве­мады.

Ее ста­рая слу­жан­ка по проз­ви­щу Ду­энья, с мо­лодых лет не­от­лучно на­ходив­ша­яся при хо­зяй­ке, су­мела пе­редать пос­ла­ния доньи Ра­кели нес­коль­ким дос­той­ным до­верия слу­жащим ее тор­го­вого до­ма. Ду­энья ка­залась со­вер­шенно глу­хой, и пос­ле нес­коль­ких бе­зус­пешных по­пыток за­гово­рить с ней сол­да­ты пе­рес­та­ли об­ра­щать на нее вни­мание, ре­шив, что ста­руха к то­му же нем­но­го не в сво­ем уме. Че­рез Ду­энью донья Ра­кель су­мела рас­по­рядить­ся, что­бы все ее ко­раб­ли не за­ходи­ли в га­вань, ос­та­ва­ясь не­дося­га­емы­ми для жад­ных лап ин­кви­зиции, и смог­ли уп­лыть в бе­зопас­ные пор­ты.

Один из пле­мян­ни­ков доньи Ра­кели жил в Кон­стан­ти­нопо­ле, уп­равляя де­лами Мо­дилья в этом го­роде. Донья Ра­кель наз­на­чила его вре­мен­ным гла­вой тор­го­вого до­ма, дав ему все пол­но­мочия вес­ти де­ла по собс­твен­но­му ус­мотре­нию.

Боль­ше все­го донью Ра­кель му­чила участь сы­новей, зак­лю­чен­ных и под­вергав­шихся пыт­кам в под­зе­мель­ях мо­нас­ты­ря, где за­седал суд. Из учас­тни­ков за­гово­ра уда­лось вы­тянуть не­мало приз­на­ний, мно­гие из них уже по­гиб­ли в ог­не а­уто­дафе на пло­щади Ке­маде­ро, выс­тро­ен­ной по пла­ну од­но­го из ма­ранов, ко­торый впос­ледс­твии был там же и сож­жен.

Донья Ра­кель тре­вожи­ла и судь­ба се­мей ее сы­новей. Ра­ди них она ре­шилась да­же об­ра­тить­ся к дру­гу семьи — кар­ди­налу при пап­ском дво­ре в Ри­ме, — но и он вер­нул ее пос­ла­ние в се­виль­ский суд. Слу­хи о том, что де­ла­ет­ся в под­зе­мелье, поч­ти не ос­тавля­ли на­деж­ды, и донья Ра­кель ре­шила спас­ти хо­тя бы вну­чек, отос­лав их к пле­мян­ни­ку в Кон­стан­ти­нополь. Ес­ли бы слу­жите­ли ин­кви­зиции не яви­лись так ско­ро, де­ти ус­пе­ли бы по­кинуть Се­вилью.

До­маш­ний арест зас­та­вил из­ме­нить пла­ны и дей­ство­вать край­не ос­то­рож­но, что­бы еще боль­ше не ухуд­шить сво­его по­ложе­ния. Воз­можность по­бега ос­та­валась: в особ­ня­ке Мо­дилья, как и во мно­гих дру­гих ев­рей­ских до­мах над ре­кой Гва­дал­кви­вир, был ус­тро­ен на слу­чай опас­ности ве­дущий к ре­ке под­земный ход. Ма­лень­кая быс­трая лод­ка сто­яла на­гото­ве, что­бы от­везти бег­ле­цов в порт Ка­дис, где Гва­дал­кви­вир впа­да­ет в Сре­дизем­ное мо­ре.

Но ес­ли де­ти ис­чезнут, за на­руше­ние ко­ролев­ско­го ука­за бу­дут от­ве­чать ос­таль­ные чле­ны семьи. Единс­твен­ной воз­можностью из­бе­жать не­мину­емой ги­бели был план, ко­торый за­висел от по­мощи вер­ной слу­жан­ки.

Ду­энья на­чала ежед­невно вы­ходить из до­ма — сна­чала од­на, нев­зи­рая на ок­ли­ки страж­ни­ков, за­тем вмес­те с де­воч­ка­ми. Она от­талки­вала страж­ни­ков, ког­да те пы­тались прег­ра­дить ей путь. Че­рез нес­коль­ко дней страж­ни­ки ре­шили, что ста­руха не при­чинит ни­кому вре­да, и ос­та­вили ее в по­кое.

И од­нажды Ду­энья уш­ла и не вер­ну­лась.

Донья Ра­кель, ма­тери де­вочек и все до­маш­ние бы­ли в от­ча­янии. Они умо­ляли по­мочь ра­зыс­кать де­тей. Ви­нова­ты бы­ли, ко­неч­но, страж­ни­ки, поз­во­лив­шие ста­рухе по­хитить де­вочек. Да­же са­мые ис­ку­шен­ные ин­кви­зито­ры не ус­мотре­ли здесь ни­какой хит­рости. Но ког­да Тор­кве­мада по­лучил еже­недель­ные до­несе­ния и уз­нал из них об ис­чезно­вении де­вочек, он сра­зу ра­зос­лал всад­ни­ков по все­му по­бережью, по всем пор­там, что­бы быть уве­рен­ным, что де­тей не смо­гут вы­вез­ти из стра­ны.

Но Ду­энья, лю­бив­шая трех де­вочек, как род­ных, зна­ла, что де­ла­ет, и не сом­не­валась, что ес­ли их схва­тят, то каз­ни не ми­новать. «Я с ра­достью от­дам свою жизнь за эти прек­расные юные ду­ши, — вос­кли­цала она. — Я столь­ким обя­зана этой семье, что сде­лаю все воз­можное».

В ле­су у хол­мов у ее бра­та бы­ла куз­ни­ца, и ник­то не стал бы ис­кать де­тей там. Ду­энья оде­ла их в лох­мотья и ве­лела по­могать сво­ему бра­ту жечь уголь и под­держи­вать огонь. Ес­ли бы да­же кто-ни­будь из всад­ни­ков, рыс­кавших по ок­рес­тнос­тям, уви­дел ев­рей­ских де­вочек, он ни­ког­да бы не уз­нал их в обор­ванных и вы­мазан­ных уголь­ной пылью су­щес­твах.

Выж­дав нес­коль­ко дней, Ду­энья ве­лела бра­ту взять из са­рая те­легу, наг­ру­зить уг­лем и от­везти в порт, спря­тав под уг­лем де­воч­ку.

Пер­вые две по­ез­дки уда­лись. Но лю­ди Тор­кве­мады за­мети­ли, что ста­рый куз­нец вто­рой день под­ряд по­яв­ля­ет­ся в пор­ту с наг­ру­жен­ной те­легой. Они прос­ле­дили за ним и об­на­ружи­ли Гра­си­эл­лу, дочь Ре­убе­на дель Мо­дилья, вмес­те с Ду­энь­ей. Всех тро­их схва­тили. Суд быс­тро ре­шил судь­бу ста­риков, пос­лав их вы­пол­нять са­мую гряз­ную ра­боту в тем­ни­цах мо­нас­ты­ря, а Гра­си­эл­лу от­да­ли на по­пече­ние мо­нахинь.

В это вре­мя Якоб дель Мо­дилья, стар­ший из сы­новей Донье Ра­кели, умер в жес­то­ких ру­ках сво­их му­чите­лей, не до­бив­шихся от не­го ни сло­ва. Ре­убе­на, млад­ше­го бра­та, от­ца Гра­си­эл­лы, ждал кос­тер. Спас­ло его в пос­леднюю ми­нуту рас­по­ряже­ние Тор­кве­мады, ко­торый убе­дил суд, что вы­год­нее ос­та­вить Ре­убе­на в жи­вых, что­бы зав­ла­деть ог­ромным бо­гатс­твом и иму­щес­твом до­ма Мо­дилья. Ведь под­линная под­пись Ре­убе­на при­даст си­лу лю­бым до­кумен­там.

Так Ре­убен был об­ре­чен стра­дать в хо­лод­ном под­ва­ле, и не один раз ему ка­залось, что луч­ше бы­ло уме­реть, чем ви­деть стра­дания и му­ки сво­их дру­зей и со­роди­чей, ко­торых пы­тали и от­прав­ля­ли на а­уто­дафе.

Но пос­ле пер­вых ме­сяцев го­нений, ког­да ев­ре­ев без сче­та жгли в а­уто­дафе, Тор­кве­мада ре­шил вре­мен­но смяг­чить­ся. За­говор­щи­кам-ма­ранам, на ко­торых бы­ла на­ложе­на епи­тимья, раз­ре­шили вер­нуть­ся в ло­но цер­кви, а ев­ре­ям, схва­чен­ным ин­кви­зици­ей, бы­ло поз­во­лено сох­ра­нить свою жизнь и иму­щес­тво че­рез доб­ро­воль­ный пе­реход в ка­толи­чес­тво. Мно­гие ма­раны спас­лись, вос­поль­зо­вав­шись этой воз­можностью, но бы­ли и пре­дан­ные сво­ей ве­ре ев­реи, от­ка­зав­ши­еся от та­кого шан­са вы­жить.

Тор­кве­мада ис­кал ко­го-ни­будь из быв­ших пред­во­дите­лей ев­рей­ской об­щи­ны Се­вильи, кто мог бы пос­лу­жить при­мером для сво­их со­роди­чей. Ка­залось, боль­ше дру­гих для этой ро­ли под­хо­дил Ре­убен дель Мо­дилья. Но нап­расно ин­кви­зито­ры пы­тались скло­нить Ре­убе­на к пе­реме­не ве­ры уго­вора­ми и обе­щани­ями. Он не хо­тел при­нимать учас­тия в жут­кой иг­ре Тор­кве­мады. Но и до­мини­канец, став­ший к то­му вре­мени офи­ци­аль­ным гла­вой ин­кви­зиции, не со­бирал­ся ус­ту­пать.

Од­нажды ут­ром му­чили Ре­убе­на по­вели его к ок­ну, от­ку­да мож­но бы­ло ви­деть двор мо­нас­ты­ря. Он уви­дел там длин­ную про­цес­сию муж­чин и жен­щин, с го­рящей све­чой в ле­вой ру­ке у каж­до­го из них, в пол­ной ти­шине вы­води­мую за мо­нас­тыр­ские во­рота. Ос­ла­бев­ший те­лом и упав­ший ду­хом Ре­убен на мгно­вение по­желал ока­зать­ся там же, во дво­ре, сре­ди иду­щих на смерть. Вдруг он уви­дел зна­комую фи­гуру.

«Ма­ма, ма­ма», — зак­ри­чал Ре­убен. Донья Ра­кель под­ня­ла гла­за и уви­дала в ок­не сы­на.

«Ты еще мо­жешь спас­ти ее», — пос­лы­шал­ся вкрад­чи­вый го­лос мо­наха, скло­няв­ше­го Ре­убе­на пе­реме­нить ве­ру.

«Это бес­че­ловеч­но!» — прос­то­нал Ре­убен, не в си­лах спра­вить­ся с болью. Он хо­тел выб­ро­сить­ся из ок­на, но силь­ные ру­ки дер­жа­ли его. «Ма­ма, ма­ма!», — про­дол­жал он кри­чать. А донья Ра­кель, под­няв к не­му муд­рое ста­рое ли­цо, по­кача­ла го­ловой. Вып­ря­мив­шись, с гор­до под­ня­той го­ловой, эта не­ког­да бо­гатая и все­ми ува­жа­емая жен­щи­на шла в од­ной про­цес­сии с дру­гими му­чени­ками, ко­торые пред­почли смерть лжи­вой и пос­тыдной жиз­ни пре­дате­лей сво­его Бо­га.

Сле­зы тек­ли по ли­цу Ре­убе­на дель Мо­дилья, ког­да его при­вели об­ратно в под­вал. «Они зве­ри — жес­то­кие зве­ри, а за их ре­чами о ми­лосер­дии кро­ет­ся не­нависть!»

Но Тор­кве­мада еще не за­кон­чил свои иг­ры с пос­ледним ос­тавшим­ся в жи­вых муж­чи­ной из ро­да Мо­дилья. У не­го бы­ла при­готов­ле­на еще од­на ло­вуш­ка, и он рас­счи­тывал, что она хо­рошо пос­лу­жит его це­лям. Од­нажды ночью Ре­убе­на раз­бу­дили от тя­жело­го сна и от­ве­ли его в по­меще­ние, где был толь­ко стол и два сту­ла. Све­ча, поч­ти до­горев­шая, на се­кун­ду ос­ве­тила еще од­ну, ма­лень­кую двер­цу ком­на­ты и окон­це вы­соко под по­тол­ком. Ре­убен во­шел и сел. Вско­ре страж­ни­ки вве­ли ма­лень­кую фи­гур­ку в чер­ном длин­ном платье.

«Гра­си­эл­ла, ди­тя мое, до­рогая моя, ты жи­ва!» Ре­убе­ну ка­залось, что сер­дце не вы­дер­жит ра­дос­ти, ко­торую он ис­пы­тал, уви­дев блед­ное, ху­день­кое, лю­бимое ли­цо до­чери.

«Отец!» — вос­клик­ну­ла де­воч­ка и упа­ла в рас­кры­тые объ­ятия Ре­убе­на.

«У те­бя все­го нес­коль­ко ми­нут на раз­мышле­ния», — раз­дался го­лос из ок­на.

«Отец, про­шу те­бя, ра­ди ме­ня! — умо­ляла Гра­си­эл­ла Ре­убе­на. — Они на­учи­ли ме­ня кра­соте и ис­ти­не сво­ей ве­ры. Пос­ле­дуй за мной, и мы бу­дем жить вмес­те в бе­зопас­ности!»

Ре­убен дель Мо­дилья по­белел. Он вы­пус­тил де­воч­ку из объ­ятий и серь­ез­но пог­ля­дел в ее глу­боко по­сажен­ные пол­ные слез гла­за: «Ты дей­стви­тель­но так ду­ма­ешь, ди­тя мое?»

«Да, отец. Да­вай сно­ва бу­дем жить вмес­те и опять бу­дем счас­тли­вы».

«Опять счас­тли­вы? Мы? Твой дя­дя умер здесь в пы­точ­ной ка­мере. Твоя ба­буш­ка гор­до пош­ла на кос­тер. Не­уже­ли мы ку­пим счастье та­кой це­ною? Гра­си­эл­ла, ди­тя мое, что они с то­бою сде­лали?»

«Отец, отец, что мне де­лать? — про­шеп­та­ла она. — Мне ска­зали, что есть толь­ко один спо­соб спас­ти те­бя. По­моги мне, отец!»

Тя­жесть вдруг спа­ла с ду­ши Ре­убе­на. Он за­метил изящ­ную се­реб­ря­ную це­поч­ку на шее до­чери, блес­нувшую в све­те све­чи. Он дот­ро­нул­ся до нее, и дра­гоцен­ная ма­лень­кая ме­зуза по­яви­лась из-под чер­ной одеж­ды. «Ты все еще но­сишь ее?»

«Да, отец. Но на сле­ду­ющей не­деле, ког­да я ста­ну пос­лушни­цей мо­нас­ты­ря, я рас­ста­нусь со всем, что мне при­над­ле­жит, в том чис­ле с ба­буш­ки­ным по­дар­ком».

«Она — ев­рей­ка — по­гиб­ла в ог­не гор­до, как и жи­ла. А ты, моя дочь… пос­мотри». Отец на­жал на зве­но, со­еди­няв­шее ме­зузу с це­поч­кой, и зад­няя стен­ка се­реб­ря­ной ко­робоч­ки от­кры­лась. Он вы­нул пер­га­мент. «Пог­ля­ди. На­ша семья всег­да дер­жа­лась сво­ей ве­ры во Все­выш­не­го и в его То­ру. Все это на­писа­но здесь — на пер­га­мен­те. От это­го нель­зя от­ка­зывать­ся, нель­зя да­же це­ною жиз­ни».

«Вам да­ет­ся еще пять ми­нут», — вновь раз­дался го­лос из ок­на под по­тол­ком.

«Гра­си­эл­ла, ди­тя мое, нам луч­ше уме­реть вмес­те, как умер­ла твоя ба­буш­ка, луч­ше уме­реть вер­ны­ми сво­ей семье и на­роду, чем ока­зать­ся пре­дате­лями». Отец и дочь сно­ва об­ня­лись и горь­ко зап­ла­кали, ожи­дая не­мину­емой смер­ти.

И вдруг пос­лы­шал­ся зна­комый го­лос. «Иди­те ско­рей сю­да», — про­из­нес он. Это бы­ла ста­рая Ду­энья! Она по­яви­лась из ма­лень­кой двер­цы в уг­лу и ту­да же по­вела от­ца и дочь — по тем­ным, без­мол­вным пе­рехо­дам и уз­ким лес­тни­цам, пол­ным гря­зи и не­чис­тот.

Ду­энья, вер­ная ста­рая слу­жан­ка доньи Ра­кели, су­мела вос­поль­зо­вать­ся тем, что ее зас­тавля­ли уби­рать и чис­тить сточ­ные тру­бы тем­ниц. Она уз­на­ла, как про­ник­нуть в ла­биринт уз­ких сколь­зких пе­рехо­дов и най­ти по ним путь ту­да, где за чер­той го­рода сточ­ные во­ды сли­вались в ре­ку.

Прош­ло нес­коль­ко ме­сяцев, а Гра­си­эл­ла и ее отец все еще не мог­ли прий­ти в се­бя и по­верить, что вер­ная ста­рая Ду­энья су­мела спас­ти их. Ду­энья при­вела их в убе­жище, но от­ка­залась пос­ле­довать за ни­ми. «Я дол­жна сей­час же вер­нуть­ся, ина­че они до­гада­ют­ся, где ис­кать вас». С эти­ми сло­вами сме­лая жен­щи­на вер­ну­лась об­ратно, а отец и дочь про­дол­жи­ли свой путь к спа­сению на ко­раб­ле, иду­щем в Кон­стан­ти­нополь.

Там они поп­ро­бова­ли на­чать жизнь за­ново, воз­но­ся бла­годар­ности Гос­по­ду, ко­торый из­ба­вил их от горь­кой учас­ти в зас­тенках ин­кви­зиции.

Читайте также: