Как брата на сестре женить хотели

В ста­рые вре­мена, го­ворят, жи­ли ког­да-то се­меро брать­ев с сес­трою. Сес­тра бы­ла са­мая млад­шая, и бы­ла она у них од­на-единс­твен­ная. За­муж вы­дать ее еще не ус­пе­ли, и хо­дила она в де­вуш­ках. Стар­шие братья все бы­ли же­натые, один млад­ший был хо­лос­той. Все ис­ка­ли ему не­вес­ту, да ниг­де под­хо­дящей най­ти не мог­ли: ка­кую де­вуш­ку ни по­дыщут, ни­как де­ло не сла­дит­ся.

Ис­ка­ли ему же­ну го­да два или три, а все то же — нет ниг­де под­хо­дящей. Тут этот па­рень и го­ворит:

— Слу­шай­те, ма­туш­ка с ба­тюш­кой и вы, братья. Вот что я вам ска­жу. Раз не най­ти мне же­ны, и ста­рать­ся не на­до. Зав­тра при­несу я из ле­са цве­ток и по­сажу его око­ло до­ма, где стой­ка сто­ит — гор­шки с во­дой ста­вить. И смот­ри­те, пусть ник­то из до­маш­них его не сор­вет и в во­лосы се­бе не вста­вит — ту, кто это сде­ла­ет, я в же­ну возь­му. Вот за­чем я его по­сажу. По­тому и вам го­ворю, чтоб ник­то из на­шего до­ма не взду­мал его се­бе в во­лосы вста­вить. И те­бе, ма­туш­ка, я ска­жу: смот­ри за цвет­ком, пусть ник­то из на­ших до­маш­них его не сор­вет. А де­вуш­кам из де­рев­ни, ес­ли ка­кая за­хочет сор­вать, го­вори пря­мо: «Не рви этот цве­ток и в во­лосы не вты­кай, а ес­ли сор­вешь, знай — быть те­бе же­ной на­шего млад­ше­го сы­на». Тол­ком им го­вори, ни­чего не за­будь, а за цвет­ком смот­ри хо­рошень­ко.

— Лад­но,— от­ве­ча­ют все,— это хо­рошо. Са­жай. Все ведь в до­ме слы­хали, что ты ска­зал. И вро­де всё по­няли, вер­но?

— Так оно и есть,— ска­зал тог­да па­рень.— А то не нат­во­рили бы вы че­го, не зна­ючи-то. А дру­гие сор­вать за­хотят — ска­жите, и пусть рвут.

На дру­гой день, го­ворят, при­нес он цве­ток, кто его зна­ет ка­кой, и по­садил пе­ред до­мом, где во­ду ста­вят, а всё, что на­кану­не он го­ворил, ра­зош­лось по де­рев­не, и все уже это зна­ли. По­садил он цве­ток, вся де­рев­ня приш­ла пос­мотреть. И, прав­ду ска­зать, каж­дый день па­рень за ним приг­ля­дывал. Прош­ло сколь­ко-то дней, и цве­ток рас­цвел — на вид он вы­шел хо­рош, и за­пах от не­го шел хо­роший. Ра­ди та­кой его кра­соты де­вуш­ки что ни день при­бега­ли на не­го пос­мотреть.

Вот раз, го­ворят, выш­ло та­кое де­ло. Млад­шая их сес­три­ца из гор­шка во­ду бра­ла, а цве­ток ей тот так приг­ля­нул­ся, что взя­ла она вдруг и схва­тила цве­ток — не мог­ла с со­бой сов­ла­дать. Мать это уви­дела, го­ворит:

— Смот­ри, до­чень­ка. За­чем ты цве­ток его тро­га­ешь? Не зна­ешь ты, что ли?

— По­дож­ди, ма­туш­ка, не ме­шай,— от­ве­ча­ет ей дочь.— Я его к се­бе при­мерить хо­чу. Знать бы, как он мне пой­дет.

— Что ты, доч­ка! — го­ворит мать.— Не взду­май цве­ток на се­бя на­девать.

— Нет, ма­туш­ка,— от­ве­ча­ет она.-— Я его с кор­нем вы­ну и к се­бе при­ложу, а по­том по­сажу, как и бы­ло. Ес­ли сор­вать, он уви­дит, а ес­ли вы­тащить с кор­нем, от­ку­да ему знать, что что-то бы­ло?

— Лад­но,— го­ворит мать.— Раз ты ме­ня слу­шать не хо­чешь, что мне с то­бой де­лать?

И вправ­ду не пос­лу­шалась доч­ка ма­тери. Вы­тащи­ла она весь цве­ток с кор­нем и при­ложи­ла его к во­лосам, а по­том на­зад по­сади­ла, как бы­ло.

По­поз­же в тот са­мый день при­шел ее брат — тот, что цве­ток по­садил,— и пря­мо к цвет­ку — та­кой уж он обы­чай за­вел. Сес­тра в хле­ву спря­талась и от­ту­да гля­дит, а мать си­дит у две­рей на ве­ран­де. Па­рень и спра­шива­ет:

— Слу­шай, ма­туш­ка. Кто на се­бя цве­ток на­девал?

— Что ты, сы­нок,— от­ве­ча­ет мать.— Ник­то его не на­девал.

— Нет, ма­туш­ка,— го­ворит сын.— Кто-то мой цве­ток на­девал, я по за­паху чую. Ты уж луч­ше ска­жи, кто его брал. Сда­ет­ся мне, знаю я, чей это дух.

Тут и отец го­ворит:

— Ска­жи ему, кто цве­ток на се­бя на­девал.

— Кто его зна­ет. Я не ви­дала,— мать от­ве­ча­ет.

— Ну так са­ма пог­ля­ди, ес­ли не ве­ришь,— го­ворит сын.— Вон к не­му во­лос прис­тал. И сда­ет­ся по за­паху мне, что это на­ша сес­три­ца его на­дева­ла.

Тут отец спра­шива­ет:

— От­ве­чай, доч­ка, ты и вправ­ду на­дева­ла цве­ток?

Доч­ка ни сло­ва в от­вет, а мать го­ворит:

— Что с та­кой дев­чонкой по­дела­ешь? Как я ее ни от­го­вари­вала, взя­ла да на­цепи­ла цве­ток. «Я, ма­туш­ка,— го­ворит,— на­дену его на ми­нуточ­ку, а по­том опять по­сажу». Так и впрямь взя­ла и на­дела.

Тут доч­ка при­нялась пла­кать, а отец го­ворит:

— Де­лать не­чего. Вид­но, та­кая у них судь­ба, что­бы им же­наты­ми быть. По­тому мы и не­вес­ты ему сыс­кать не мог­ли. А ей хоть и го­вори­ли и ос­те­рега­ли, она все рав­но цве­ток на­цепи­ла. Что тут те­перь ска­жешь? Лад­но, да­вай их по­женим.

Дочь опять в сле­зы. А что им де­лать? Соб­ра­ли по­малень­ку все, что на­до для свадь­бы, и ри­су на­вари­ли.

За­дума­лась доч­ка. «И впрямь они нас нын­че по­женят,— го­ворит она са­ма се­бе.— Эх, луч­ше убе­гу я от­сю­да. Нет у ме­ня дру­гого спа­сения». Ре­шила так и убе­жала из до­му. Был у нее по­пугай, так его она то­же с со­бой взя­ла.

Шла она, шла и заш­ла кто его зна­ет как да­леко. Ста­ла она где-то в пру­ду ку­пать­ся и на­чала те­реть ру­ки и но­ги, а грязь у нее с те­ла, го­ворят, ком­ка­ми по­лез­ла. Стер­ла она ее не­мало, ска­тала всю в один ком и по­ложи­ла на зем­лю. А по­том, го­ворят, из этой гря­зи выш­ла паль­ма-паль­ми­ра. По­ка она ку­палась, паль­ма взя­ла да и вы­рос­ла. Она го­ворит:

— На­до мне влезть на эту паль­му. Как она лег­ко и ско­ро рас­тет.

Ска­зала так, взя­ла на ру­ки по­пугая и влез­ла на паль­му. По­том го­ворит:

— Слу­шай, паль­ма-паль­ми­ра, рас­ти по­выше, что­бы ник­то ме­ня не на­шел.

И, прав­ду ска­зать, толь­ко она это вы­мол­ви­ла, паль­ма, го­ворят, ста­ла рас­ти и рас­ти и вы­рос­ла вы­соко-вы­соко. Там де­вуш­ка от­пусти­ла по­пугая, и он ей еды при­нес. Тем они оба жить ста­ли.

А до­ма де­вуш­ки не ви­дать. До­маш­ние ищут ее, с ног сби­ва­ют­ся — к свадь­бе, са­ми зна­ете, все го­тово. Ис­ка­ли день, ис­ка­ли дру­гой, да не наш­ли и ис­кать пе­рес­та­ли — что им еще де­лать бы­ло?

Прош­ло не­весть сколь­ко вре­мени, шла там раз в по­луден­ную по­ру де­вуш­ка из пле­мени мах­лэ — свой пле­теный то­вар нес­ла про­давать. За­хоте­лось ей пить. По­ложи­ла она кор­зинки под той са­мой паль­мой-паль­ми­рой, во­ды из пру­да по­пила и са­ма се­ла в те­ни. Тут де­вуш­ка с паль­мы ей го­ворит:

— Слу­шай, де­вуш­ка мах­лэ, дай мне ма­лень­кое ре­шет­цо, а я те­бе брас­лет дам.

— Да­вай,— от­ве­ча­ет де­вуш­ка мах­лэ.— Брось его мне.

Тут и вправ­ду она его сбро­сила, а та ей ки­нула на­верх ре­шет­цо, и при­лете­ло оно ей пря­мо в ру­ки. Пой­ма­ла его де­вуш­ка и го­ворит:

— Слу­шай, де­вуш­ка мах­лэ, ты на­дела брас­лет. Толь­ко ни­кому его не по­казы­вай. Как при­дешь в де­рев­ню про­давать кор­зинки, брас­лет ты прик­рой. А то не от­ня­ли бы его у те­бя.

— Лад­но,— от­ве­ча­ет та.— Как зай­ду в де­рев­ню, я его прик­рою.

Ска­зала так де­вуш­ка мах­лэ и под­ня­лась, а де­вуш­ка с паль­мы ей опять го­ворит:

— Не го­вори ни­кому, что я здесь. Ес­ли ска­жешь, смот­ри — не жить те­бе.

— Лад­но,— та от­ве­ча­ет.— Ни­кому не ска­жу. Ска­зала и прочь пош­ла.

А ро­дите­ли де­вуш­ки вот как ре­шили: «Вид­но, на­ша доч­ка с тос­ки уто­пилась или еще как-ни­будь ру­ки на се­бя на­ложи­ла. По­тому нам ее и не най­ти, а то бы дав­но уж наш­лась». По­ис­ка­ли они вез­де, где мог­ли, от­ча­ялись и ис­кать пе­рес­та­ли.

Той по­рой, го­ворят, де­вуш­ка мах­лэ шла по де­рев­ням со сво­им то­варом и приш­ла од­нажды к их до­му, а ру­ка у нее бы­ла за­вяза­на. Уви­дали они это и спра­шива­ют:

— Слу­шай, де­вуш­ка мах­лэ, что у те­бя с ру­кой прик­лю­чилось?

— По­рани­лась я,— от­ве­ча­ет.

— По­ди сю­да, по­кажи,— го­ворят ей.— На­до бы взгля­нуть, ка­кая у те­бя ра­на.

А она не хо­чет по­казы­вать. Как ста­ли к ней прис­та­вать по­силь­ней, она го­ворит:

— Нет, не по­кажу. Ес­ли вы мою ра­ну уви­дите, я сра­зу тут и пом­ру.

Зас­ме­ялись они и го­ворят:

— Чуд­но ты рас­ска­зыва­ешь. Ког­да это кто по­мирал от то­го, что ра­ну по­казы­вал? Ни за что не по­верим. Ну, дай нам пос­мотреть на твою ру­ку. Уви­дим, пом­решь ты или нет.

По прав­де ска­зать, как на­чали они ее уго­вари­вать — и так и по-дру­гому по-вся­кому,— она им по­каза­ла. Ви­дят, ру­ка в по­ряд­ке.

— Где твоя ра­на? — спра­шива­ют.— За­чем сказ­ки рас­ска­зыва­ешь?

А как уви­дали брас­лет, сра­зу приз­на­ли и го­ворят:

— Слу­шай, де­вуш­ка мах­лэ, от­ку­да у те­бя этот брас­лет?

— Я его наш­ла,— от­ве­ча­ет она.— А где, я вам не ска­жу. Ес­ли ска­жу, ра­зом пом­ру тут на мес­те.

— Все ты врешь,— ей го­ворят.— Как про­сили те­бя по­казать ра­ну, ты это же го­вори­ла, а ведь не умер­ла. Мы зна­ем этот брас­лет — это брас­лет на­шей доч­ки. Вот мы и спра­шива­ем, где ты его раз­до­была.

— Ни­ког­да не ска­жу,— от­ве­ча­ет та.— Она мне ни­кому го­ворить не ве­лела.

— Нет, ска­жи,— го­ворят ей.— Мы ее ис­ка­ли, ис­ка­ли, по­ка не от­ча­ялись. По­тому те­бя и спра­шива­ем.

— Нет,— от­ве­ча­ет.— Ни­ког­да не ска­жу. Тут мать де­вуш­ки го­ворит:

— Сде­лай ми­лость, де­вуш­ка мах­лэ, ска­жи. Мы да­дим те­бе пол­ное ре­шето ри­су.

— Хо­рошо,— от­ве­ча­ет.— Вы мне спер­ва его дай­те. Они и впрямь да­ли ей пол­ное ре­шето ри­су. Тог­да она и го­ворит:

— Вон там до­рога идет, ви­дите? Иди­те этой до­рогой. Там у та­кого вот де­рева рас­тет паль­ма-паль­ми­ра. Она на­вер­ху, на этой паль­ме, й по­пугай у нее.

— Да,— го­ворят они.— Не ина­че, как это она.

Пош­ли они, пос­мотре­ли — она са­мая это и есть. Гля­дят на паль­му — уж очень вы­сокая вы­тяну­лась. Как им ее от­ту­да дос­тать? На­чали ее звать:

— Спус­тись, доч­ка, спус­тись. Не бу­дем мы его же­нить на те­бе.

Так они ей го­вори­ли, что­бы ее вниз сма­нить. А она не спус­ка­ет­ся. И так ее и сяк уго­вари­вали, она все не схо­дит. Зап­ла­кали ро­дите­ли, зап­ри­чита­ли:

Из гря­зи сле­пила ты паль­му-паль­ми­ру
И взоб­ра­лась на нее, до­чень­ка на­ша.
Слезь, до­чень­ка на­ша, слезь к нам.

А она в от­вет:

Ма­туш­ка, ба­тюш­ка, за­чем вы пла­чете?
Я бу­ду здесь, и ду­ша здесь по­кинет ме­ня.
Иди до­мой, ба­тюш­ка, оба иди­те до­мой.

Так они и вер­ну­лись ни с чем. Тог­да приш­ли же­ны брать­ев и то­же при­нялись пла­кать:

Паль­ма, о паль­ма, спус­ти-ка ты де­вуш­ку:
Свадь­бу бра­та с сес­трой по­ра нам справ­лять.

Ни­чего не от­ве­тила де­вуш­ка и не спус­ти­лась, а де­рево еще вы­ше вы­рос­ло. Где уж им бы­ло взоб­рать­ся и ста­щить ее вниз? На­до­ело им, и они вер­ну­лись до­мой. По­том ста­ли хо­дить все по оче­реди, один за дру­гим, про­бова­ли ее уго­вари­вать, а она все не спус­ка­ет­ся. Тут они ра­зоз­ли­лись и ста­ли звать бу­рю с дож­дем. И впрямь на­лете­ла бу­ря с дож­дем: и ве­тер дул и дож­дем сек­ло. Про­мок­ла де­вуш­ка вся нас­квозь, и ста­ло ей хо­лод­но; а ве­тер, го­ворят, ду­ет вов­сю — паль­ма хо­дуном хо­дит.

— Ой-ой-ой! — го­ворит де­вуш­ка.— Нель­зя мне тут ос­та­вать­ся. Спус­кать­ся на­до.

Тут, го­ворят, вет­ром паль­му сог­ну­ло до са­мой зем­ли, а по­том она опять вып­ря­милась. Так вот, как приг­ну­ло ее вет­ром вниз, де­вуш­ка взя­ла по­пугая и на зем­лю сош­ла.

А до­маш­ние ее уже всем ска­зали в де­рев­не:

— При­дет на­ша млад­шая, так вы ей не от­во­ряй­те и в дом ее не пус­кай­те. Ес­ли пус­ти­те, мы ва­шу дочь за­берем — на­шему сы­ну в же­ны.

И са­ми они до­ма зак­ры­лись, а млад­ше­му сы­ну, что цве­ток по­садил, так ска­зали:

— По­ди зас­ве­ти свет под ко­ровь­им на­весом. Дров возь­ми вдо­воль да наж­ги по­боль­ше го­рячих уг­лей. Пос­тавь там кро­вать и ло­жись. Она са­ма ту­да при­дет и с то­бой ря­дом ля­жет — вот и ста­нет тво­ей же­ной.

Па­рень и вправ­ду все сде­лал, как ему бы­ло ска­зано. Ну вот, го­ворят, де­вуш­ка зас­ты­ла сов­сем и приш­ла в де­рев­ню. Про­сит­ся в один дом, в дру­гой, а ник­то ей не от­во­ря­ет. Приш­лось ей до­мой ид­ти. «От­крой­те мне»,— про­сит, да толь­ко и вправ­ду они ее не пус­ти­ли.

Пош­ла она к ко­ровь­ему на­весу, где брат ее лег. Сог­ре­лась, отош­ла ма­лость и го­ворит:

— Его я бо­ялась, от не­го убе­жала, а те­перь, вы­ходит, к не­му и приш­ла. Будь что бу­дет, не ста­ну я жить в этом ми­ре. Вид­но, я всех прог­не­вила — ник­то ме­ня и в дом пус­тить не за­хотел. Ви­деть ни­кого не мо­гу.

Вот отог­ре­лась она, отош­ла и се­ла на кро­вать ря­дом с бра­том. А у не­го на по­ясе бы­ло на­хар­ни. От­вя­зала она его, лег­ла да гор­ло се­бе и пе­рере­зала. Тут и умер­ла.

Как пош­ла по те­лу пос­ледняя дрожь, брат прос­нулся. Ви­дит: кровь ручь­ем ль­ет.

— Ох,— го­ворит.— Она ру­ки на се­бя на­ложи­ла, за­реза­лась этим на­хар­ни. За­тем она его у ме­ня и от­вя­зала.

Стал он ду­мать и ду­мать, кто его зна­ет, о чем он там ду­мал, толь­ко взял и сам гор­ло се­бе пе­рере­зал тем же на­хар­ни и умер.

Как ут­ро нас­та­ло, до­маш­ние ви­дят: оба ле­жат на од­ной кро­вати и оба мер­твые. Что им тут де­лать? Пош­ли на­род со­зывать по де­рев­не.

— Пой­дем­те,— го­ворят,— с на­ми. На­до дро­ва нес­ти.

На­род го­ворит:

— Ой-ой-ой! Вче­ра все у них бы­ли здо­ровы. Кто это, знать бы? С кем бе­да прик­лю­чилась? Вер­но, с их доч­кой.

Соб­рался на­род и ви­дит: ле­жат двое мер­твых — брат и сес­тра. Смот­рят, кровь, что у них вы­тек­ла, не сме­шалась — по­тек­ла в раз­ные сто­роны.

— Мы хо­тели же­нить бра­та на сес­тре,— го­ворят,— а Чан­до та­кого не лю­бит. Глянь­те-ка, кровь в од­ну ка­наву стек­ла, а ниг­де не сме­шалась — так и идет дву­мя ру­чей­ка­ми. И дым то­же, смот­ри­те, дву­мя стол­ба­ми идет, не ме­ша­ет­ся.

От­сю­да и вид­но, что нель­зя бра­та же­нить на сес­тре. С тех пор ник­то брать­ев на сес­трах не же­нит. Вот и все. Ко­нец сказ­ке.

Читайте также: