Как Тенали Раман стал придворным поэтом

Ког­да на дру­гой день Ра­ман при­шел во дво­рец, на за­седа­нии со­вета ка­кой-то муд­рец, — его то­же прис­лал гу­ру, — из­ла­гал уче­ние о майе.

— Лю­бая суб­стан­ция, ко­торую мы яко­бы ви­дим сво­ими гла­зами, ося­за­ем кон­чи­ком язы­ка, од­ним сло­вом, ощу­ща­ем, — есть не что иное, как ви­димость, неч­то, су­щес­тву­ющее лишь в на­ших мыс­лях, — гром­ко рас­суждал он.

— Ста­ло быть, ува­жа­емый фи­лософ, и еда — од­на толь­ко ви­димость? пе­ребил его Ра­ман. — По-ва­шему, нет ни­какой раз­ни­цы меж­ду тем, что мы едим, и тем, что хо­тели бы съ­есть?

— Нет! — рез­ко от­ве­тил муд­рец.

— Ну что ж, — про­дол­жал Те­нали Ра­ман, — се­год­ня на пи­ру мы все на­едим­ся до­сыта. А наш ува­жа­емый фи­лософ пусть набь­ет се­бе жи­вот, во­об­ра­жая, буд­то ест то, че­го не ест!

Все при­сутс­тво­вав­шие на за­седа­нии рас­сме­ялись.

Ос­ра­мив­ший­ся муд­рец ушел с низ­ко опу­щен­ной го­ловой.

Криш­не Де­ве пон­ра­вил­ся ос­трый ум Ра­мана, и он наз­на­чил его прид­ворным по­этом. Со­вет­ни­ки одоб­ри­ли это ре­шение друж­ны­ми хлоп­ка­ми. А им­пе­ратор­ский гу­ру вы­нуж­ден был во­лей-не­волей сми­рить­ся с этим наз­на­чени­ем.