Лангур

Дав­ным-дав­но, го­ворят, жил один бо­гатый че­ловек. Бы­ло у не­го шесть сы­новей и две до­чери. Раз схва­тила его ли­хорад­ка. А же­на его той по­рой бы­ла не­порож­няя. Вы­лечить его не су­мели, он по­мер, и его сы­новья ус­тро­или по­хоро­ны — все как по­ложе­но по обы­чаю.

А по­том у вдо­вы ро­дил­ся ре­бенок. Пос­мотре­ли — ви­дят, это обезь­яна — лан­гур, вот ка­кой у нее ро­дил­ся ре­бенок. И обезь­яна-то маль­чик. Прос­лы­шали о том до­маш­ние, приш­ли пос­мотреть на ре­бен­ка, и со­седи то­же приш­ли. Пог­ля­дели и ста­ли сме­ять­ся над ма­терью. Сы­новья и дру­гая род­ня ей го­ворят:

— Убей его и выб­ро­си прочь. Не ос­тавляй его. Лю­ди над на­ми сме­ют­ся.

— Нет,— го­ворит она,— я это ди­тя ни за что не убью. Кто его зна­ет, по ка­кому слу­чаю Чан­до пос­лал мне та­кое ди­тя. Ему луч­ше знать. У ме­ня с обезь­яна­ми ни­чего не бы­ло. От­ца его вы са­ми зна­ете; я по­нес­ла, ког­да он был жи­вой. Ес­ли Чан­до, отец наш, пос­лал мне та­кое ди­тя, что мне ска­зать? Нет, я его не бро­шу и не убью. Я его вы­кор­млю и вы­ращу. Пусть по­том Чан­до де­ла­ет с ним, что за­хочет.

— Ес­ли ты его не вы­кинешь вон,— го­ворит ей род­ня,— мы те­бя близ­ко к се­бе не под­пустим. Мы от­де­лим те­бя и де­ла с то­бой не бу­дем иметь.

— Как вам угод­но,— от­ве­тила та.— От­де­лите вы ме­ня или да­дите жить вмес­те с ва­ми, это как вам угод­но, толь­ко ди­тя я не бро­шу. Так или ина­че я его вы­кор­млю и вы­ращу, а ког­да он под­растет, пусть его жи­вет, как ему до­ведет­ся. Я его не с кем-ни­будь при­жила — его отец был жи­вой в ту по­ру. Вы ме­ня са­ми ви­дели и зна­ете, что я бы­ла не­порож­няя. От­де­лите вы ме­ня, выб­ро­сите из до­му, что я ска­жу? Де­лай­те как хо­тите.

Ска­зать по прав­де, ког­да она так ска­зала, они пос­тро­или ей хи­бар­ку где-то за до­мом. И еды ей да­вали. Не выб­ро­сили все же на ули­цу, хоть и силь­но сер­ча­ли. А она ра­бота­ла без ус­та­ли и ди­тя кор­ми­ла и рас­ти­ла. Вре­мя прош­ло, и маль­чик вы­рос: боль­шой стал и го­ворить на­учил­ся, сов­сем как че­ловек. Как под­рос, к де­лу стал при­учать­ся.

Раз, го­ворят,— к той по­ре кто его зна­ет сколь­ко вре­мени уж прош­ло,— стар­шие братья пош­ли в лес дро­ва ру­бить. Так они го­вори­ли, а на де­ле они там но­вые по­ля рас­чи­щали — под рис и под про­со. Лан­гур, го­ворят, то­же ска­зал:

— Слу­шай, ма­туш­ка, я то­же хо­чу пой­ти с брать­ями в лес. Я рас­чи­щу там по­лос­ку для нас.

— Иди, ко­неч­но,— сог­ла­силась она и са­ма ему то­пор ра­зыс­ка­ла.

Вот при­ходит он с брать­ями в лес.

— Слу­шай­те, брат­цы,— спра­шива­ет.— Где мне луч­ше ру­бить?

Братья его в нас­мешку пос­ла­ли ту­да, где лес по­гуще и де­ревья по­тол­ще.

— Вон,— го­ворят,— иди ту­да, рас­чисти там по­лос­ку. Он и вправ­ду по­шел, ку­да они ему ука­зали, ог­ля­дел­ся вок­руг, заг­нал то­пор в де­рево, и вер­нулся на­зад, к ос­таль­ным.

Кон­чи­ли братья ру­бить, го­ворят ему:

— Ну пой­дем, нам до­мой по­ра.

Он по­шел, взял свой то­пор и от­пра­вил­ся до­мой вмес­те с дру­гими. Каж­дый день он хо­дил с ни­ми и все так и де­лал: за­гонит то­пор в де­рево и идет ту­да, где ос­таль­ные лес ру­бят, а по­том вмес­те с ни­ми до­мой воз­вра­ща­ет­ся.

Вот раз они ему и го­ворят:

— Каж­дый день ты при­ходишь сю­да и тор­чишь тут ря­дом с на­ми. Ког­да же ты лес-то ру­бишь? Что ни день, мы тут те­бя ви­дим.

— Нет, братья,— от­ве­ча­ет он. — Я к вам при­хожу, как свой урок кон­чу.

— Глянь­те-ка,— не ве­рят они.— Где это ви­дано справ­лять­ся так быс­тро? Ты сказ­ки нам не рас­ска­зывай.

— Нет, братья, это не сказ­ки. Не ве­рите, пой­ди­те са­ми — я вам по­кажу. Сво­ими гла­зами уви­дите.

— Лад­но, пар­ни, да­вай­те схо­дим,— ре­шили они.— Пос­мотрим, что там у не­го. Очень уж он чуд­но го­ворит.

Кон­чи­ли ру­бить и го­ворят:

— Ну пой­дем. Пог­ля­дим, что у не­го. Той до­рогой и до­мой во­ротим­ся.

Пош­ли они, пог­ля­дели на его ра­боту: и вправ­ду рас­чи­щено у не­го ог­ромное по­ле.

— Гля­дите-ка,— го­ворят.— Ког­да ж это он, лю­бо знать, столь­ко рас­чистил? Це­лыми дня­ми с на­ми тор­чал. Нам так, про­пади оно про­падом, не сра­ботать. Мы ведь са­ми ра­бота­ли не спус­тя ру­кава, а столь­ко не су­мели рас­чистить.

За та­ким раз­го­вором они и до до­ма дош­ли.

Ког­да сруб­ленные де­ревья вы­сох­ли, они ста­щили их в ку­чи и по­дож­гли. Все сго­рело, и по­лучи­лось чис­тое по­ле. Лан­гур и го­ворит:

— Пос­лу­шай, ма­туш­ка. Братья на вы­руб­ке лес пож­гли, по­ле очис­ти­ли и па­хать на­чина­ют. А как мне па­хать, ма­туш­ка? Дос­тань мне во­лов.

— Где же мне взять их, сы­нок? — спра­шива­ет мать.— Ник­то их мне не до­верит. Где мы их возь­мем? Да у нас и се­мян-то нет. Что мы ста­нем се­ять?

— Братья,— от­ве­ча­ет лан­гур,— се­ют рис. А мы с то­бой что мо­жем вы­рас­тить, ма­туш­ка?

— Что мы мо­жем, сы­нок? — го­ворит опять мать.— У них есть все, что на­до, вот они и се­ют. А у нас се­мян нет, так что же мы, сы­нок, вы­рас­тим?

— Ска­жи-ка, ма­туш­ка, не­уж­то се­мян вов­се нет?

— Не­ту, сы­нок.

— Пос­лу­шай, ма­туш­ка,— сно­ва он спра­шива­ет.— Не­уж­то ни­како­го се­мени не най­дет­ся?

— Вот толь­ко та тык­ва,— го­ворит мать.— А боль­ше нет ни­чего.

— Хо­рошо,— ска­зал лан­гур.— Раз ни­чего боль­ше нет, дай мне тык­ву. У ме­ня то­же бу­дет что по­се­ять, не толь­ко у брать­ев.

И вправ­ду она при­нес­ла ему тык­венных се­мечек. Он за­вязал их в узе­лок, по­шел на свой учас­ток и там по­садил. Братья его спра­шива­ют:

— Слу­шай, а па­хать-то ты ког­да бу­дешь? Ты зем­лю-то и не тро­нул.

— Я, братья, так пря­мо по­се­ял, без вспаш­ки,— го­ворит он.

— Что ты по­се­ял, бал­да? — спра­шива­ют. А он вмес­то от­ве­та сам спра­шива­ет:

— Слу­шай­те, братья, вы что по­се­яли?

— Мы-то,— го­ворят,— мы по­се­яли рис.

— И я,— го­ворит,— рис по­се­ял. Вер­ней, не по­се­ял, а по­садил.

— Пос­лу­шай-ка, ты,— они спра­шива­ют,— как по­садил? Раз­ве не тог­да рис са­жа­ют, как рас­са­ду вы­рас­тят, а не рань­ше? Как же ты по­садил?

Так они го­вори­ли и сме­ялись над ним. А лан­гур ни­чего. Все при­нима­ет спо­кой­но, ни сло­ва не го­ворит. Пусть их сме­ют­ся.

И вправ­ду, как нуж­ное вре­мя прош­ло,— сколь­ко-то дней там,— по­севы у них взош­ли, и они что ни день хо­дили на них взгля­нуть. И лан­гур то­же хо­дил пос­мотреть на свое по­ле. Раз соб­ра­лись они все вмес­те по­ля обой­ти. Пог­ля­дели на свои всхо­ды, по­том го­ворят:

— Слу­шай, пой­дем се­год­ня взгля­нем, что у лан­гу­ра выш­ло. За­нят­но, как взош­ло у не­го.

Ска­зали так братья и пош­ли все вмес­те на лан­гу­рово по­ле, и лан­гур с ни­ми. Пош­ли все, как ска­зано. Толь­ко взгля­нули, сра­зу спра­шивать:

— Где ты, бал­да, рис по­се­ял? Мы ни рос­точка не ви­дим.

Он им по­казал те мес­та, где клал се­мена. Пог­ля­дели они хо­рошень­ко и го­ворят:

— Да это тык­ва, бал­да. Рис-то где? Ты го­ворил, вспом­ни сам, что рис по­садил. Где же он? Это тык­ва. Боль­ше ни­чего не ви­дать.

— Вер­но, братья,— от­ве­ча­ет он.— Я вам тог­да неп­равду ска­зал. Хо­телось мне рис по­се­ять, вот я и спро­сил у ма­туш­ки, а она го­ворит: «Нет у нас се­мян ри­са». Тог­да я го­ворю: «Не­уж­то ни­каких се­мян вов­се нет?» Она го­ворит: «Есть нем­но­го тык­венных се­мечек, кто его зна­ет сколь­ко». Я и го­ворю: «Тог­да дай мне хоть их. Я их по­сажу. Раз дру­гих се­мян у нас нет, что нам еще де­лать?» Вот по­чему я это по­садил, братья.

— Слу­шай, ты,— спра­шива­ет один.— По­чему ты к нам не при­шел, ес­ли у вас се­мян не бы­ло? Не­уж­то мы те­бе не да­ли бы?

— Вер­но,— го­ворит он.— Да раз уж я к вам тог­да не по­шел, что те­перь бу­дешь де­лать? Лад­но, и мой уро­жай ку­да-ни­будь при­годит­ся. У вас вы­рас­тет рис, а у ме­ня прип­ра­ва. Ког­да тык­ва соз­ре­ет, раз­ве вы ее у ме­ня не возь­ме­те? Или я ее ко­му-ни­будь еще от­не­су. Про­дам и ри­су куп­лю.

— Хо­рошо,— ска­зали они.— Это то­же сго­дит­ся. Ты сде­лал тол­ко­во.

И вправ­ду, как по­дош­ло вре­мя, рис у всех вы­рос хо­роший, и у это­го тык­вы рас­тут луч­ше не на­до. У не­го там де­ревья су­хие ос­та­лись, так по ним тык­вы вверх по­пол­зли, как по коль­ям. Ви­дали? И не по­вери­те, все его по­ле сплошь по­беги пок­ры­ли, и вез­де на них тык­вы зре­ют, не счесть. Что ни день он хо­дил пог­ля­деть.

Вре­мя приш­ло, рис у них выз­рел, и они ска­зали:

— Рис наш соз­рел. Да­вай­те по­жер­тву­ем бон­гам пер­вую до­лю и бу­дем жать.

Тог­да лан­гур то­же ска­зал:

— Да­вай-ка и я по­жер­твую пер­вую до­лю, точ­но так же, как братья.— И он стал сле­дить, что они бу­дут де­лать.

И вот од­нажды они раз­ровня­ли не­боль­шую пло­щад­ку и об­ма­зали ее ко­ровь­им по­метом. По­том сжа­ли нем­но­го ри­су, от­несли его на это мес­то и там при­нес­ли эту пер­вую до­лю в жер­тву. По та­кому слу­чаю они поз­ва­ли мать и лан­гу­ра, обо­их, от­ве­дать праз­днич­но­го уго­щенья. Оба они приш­ли на этот пир. На­гото­вили ри­су и под­ли­вы, все по­ели, а по­том ра­зош­лись по до­мам.

Дня че­рез два, че­рез три лан­гур ска­зал:

— Слу­шай, ма­туш­ка, мы то­же ведь что-то вы­рас­ти­ли. На­до нам зав­тра то­же ус­тро­ить при­ноше­ние пер­вой до­ли. Раз­ровняй-ка и ты пло­щад­ку и вы­мажь ее ко­ровь­им по­метом, и мы по­зовем мо­их брать­ев с семь­ями. Как об­ма­жешь пло­щад­ку ко­ровя­ком, по­ди по­зови мо­их брать­ев и всех их до­маш­них. А я сам по­мо­юсь и схо­жу за тык­вой.

— Хо­рошо, сы­нок,— от­ве­тила мать.— Ты пра­виль­но го­воришь. Зна­чит, зав­тра мы при­несем пер­вую до­лю.

И прав­да, на дру­гой день они сде­лали, как уго­вори­лись. Поз­ва­ли его брать­ев и их до­маш­них, всех до еди­ного. Те и го­ворят меж­ду со­бой:

— Глянь­те-ка. У них ведь в до­ме ни­чего­шень­ки нет. Чем они ду­ма­ют нас уго­щать, коль столь­ко на­роду наз­ва­ли?

Ну а лан­гур, ска­зать по прав­де, те­ло омыл и по­шел за тык­вой. Выб­рал са­мую боль­шую, ка­кую на­шел. «Ес­ли я эту возь­му,— ду­ма­ет,— хва­тит нам всем». По­думал он так, сор­вал боль­шую тык­ву и по­нес к се­бе в хи­бар­ку, что бы­ла по­зади до­ма брать­ев. Те его, ко­неч­но, с ней ви­дели.

При­нес он ее и за­тащил в бхи­тар — в под­но­шение бон­гам. Как пе­тухам го­лову ру­бят, ког­да в жер­тву при­носят, так и ей он взял да ко­нец но­жом и от­ре­зал. Мать его то­же при этом бы­ла. От­ре­зал ко­нец, гля­дят они: пол­на тык­ва ри­са. Дос­та­ли ре­шето, ста­ли ту­да рис выт­ря­хивать. Толь­ко весь рис ту­да не во­шел, приш­лось сы­пать в кор­зинку, да и той ед­ва хва­тило, чуть-чуть до кра­ев не дос­та­ло. Ес­ли б в боль­шую кор­зи­ну на­сыпать, выш­ло б не мень­ше как на три чет­верти. Страсть как они ра­дова­лись, толь­ко ни­кому от­кры­вать это де­ло не ста­ли. Го­ворят:

— Ни­чего не бу­дем об этом рас­ска­зывать. Не обок­ра­ли бы нас.

До­гово­рились так, рис обод­ра­ли, а с тык­вы шку­ру сня­ли и, что­бы чу­жим гла­за от­вести, из нее под­ли­ву сго­тови­ли. А еще под­ли­вы сва­рили из го­роха лу­щено­го.

— Ну, ма­туш­ка,— го­ворит лан­гур,— на­вари те­перь по­боль­ше ри­су, что­бы всем хва­тило — и брать­ям мо­им и не­вес­ткам. Братья-то, ког­да нас поз­ва­ли, да­ли нам с то­бой по гор­сточ­ке. А мы им пом­но­гу на­ложим. Не хва­тит то­го, что в этой тык­ве, я схо­жу еще при­несу.

— Нет, сы­нок,— от­ве­ча­ет мать.— Се­год­ня боль­ше не при­носи. Мне го­товить и это­го хва­тит.

— Лад­но,— го­ворит,— ес­ли так.

Ну вот, у них все го­тово, а братья не идут. Лан­гур и спра­шива­ет:

— Слу­шай, ма­туш­ка, ты брать­ям-то ска­зать не за­была? Что-то их до сих пор не ви­дать.

— Что ты, сы­нок,— от­ве­ча­ет она.— Ко­неч­но, ска­зала.

— Не идут они,— го­ворит он.— Пой­ду пог­ля­жу, что с ни­ми там прик­лю­чилось.

По­шел к ним и спра­шива­ет:

— Ну, братья, что же вы не иде­те? Я вас дав­но под­жи­даю. Вас все нет, я и за­шел. Пой­дем­те сра­зу, сей­час. По­еди­те и вер­не­тесь до­мой.

Вот братья и го­ворят меж со­бой:

— Слу­шай-ка, чем он кор­мить-то нас бу­дет? Сколь­ко на­роду зо­вет. И го­ворит-то он как уве­рен­но, ди­ву дашь­ся. Лад­но, пой­дем­те. Пос­мотрим, что там у не­го, как он нас на­кор­мит.

По­гово­рили так и пош­ли к не­му. Тот уса­дил их лю­без­но, луч­ше и не при­дума­ешь, по­том по­шел в дом, спра­шива­ет у ма­тери:

— Как, ма­туш­ка, у те­бя все го­тово? — Да,— от­ве­ча­ет,— го­тово.

— Хо­рошо,— го­ворит.— Вы­неси-ка им жи­вее во­ды.

— По­дож­ди нем­но­го, сы­нок,— про­сит мать.— У ме­ня еще не все та­рел­ки го­товы. Сей­час я их прошью, и все бу­дет в по­ряд­ке.

— Лад­но. Пос­пе­ши, сшей их пос­ко­рей,— ска­зал он и по­шел к брать­ям.

— Пос­лу­шай­те, братья,— го­ворит.— По­тер­пи­те нем­но­го. Та­релок у нас не хва­тило. Как бу­дут го­товы, сра­зу и есть по­дадим.

Ска­зать прав­ду, приш­ли все не­вес­тки, а с ни­ми их де­ти, и он их всех уса­дил. Стар­ший брат ему не по­верил. Сам по­шел в хи­жину. «По­дож­ди­те,— го­ворит,— дай­те я впе­ред сам взгля­ну. Ин­те­рес­но, что он при­гото­вил». Во­шел он, гля­дит: и впрямь при­готов­ле­на пол­ная кор­зинка ри­су. Уди­вил­ся он.

— Где это вы,— спра­шива­ет,— столь­ко ри­су дос­та­ли? Та­кой пир за­катить.

А тот тай­ну свою не от­крыл. Ни­чего ему не ска­зал.

Как кон­чи­ла мать с чаш­ка­ми да с та­рел­ка­ми, вы­нес­ла им во­ды. Все сра­зу вы­мыли ру­ки и се­ли за еду. Мать каж­до­му есть по­дала, а по­том за­вела раз­го­вор.

— Это,— го­ворит,— на­ша тык­ва. Он се­год­ня пер­вую до­лю бон­гам под­нес. В этом и де­ло. Он ска­зал: «Ког­да они под­но­сили пер­вую до­лю, они нас поз­ва­ли. Мы то­же их по­зовем». Вот за­чем се­год­няшнее уго­щенье.

И лан­гур то­же ска­зал:

— Вы, братья, под­но­сили пер­вую до­лю ва­шего ри­са. Вы тог­да да­вали по гор­сточ­ке. Пог­ля­дите те­перь, как у ме­ня по­да­ют. Ес­ли ко­му не хва­тит, поп­ро­сите у ма­тери. Кто сколь­ко съ­есть смо­жет, она столь­ко и даст.

По­ели и на том рас­ста­лись.

Ну а мать и сын ска­зать нель­зя как бы­ли ра­ды, что рис в тык­вах наш­ли. Что ни день ут­ром и ве­чером оба идут на свое по­ле. Очень они за ним смот­ре­ли. У дру­гих рис соз­рел, и у них, что бы­ло, соз­ре­ло. Ста­ли дру­гие свой рис жать, и они свой уро­жай со­бира­ют, до­мой не­сут. Труд­но по­верить, тык­ва­ми весь дом за­пол­ни­ли, все уг­лы за­ложи­ли. Кон­чится в до­ме еда, так сто­ит им тык­ву раз­ре­зать, и сра­зу опять пол­но ри­су. На це­лый год у них выш­ло за­пасов.

Прош­ло сколь­ко-то вре­мени, кто его зна­ет сколь­ко, и братья сго­вори­лись пой­ти по­купать ло­шадей. Вот и лан­гур го­ворит:

— Пос­лу­шай, ма­туш­ка, братья идут ко­ней по­купать. Я то­же хо­чу ко­ня. Пой­ду с ни­ми.

— Ви­дишь, сы­нок,— от­ве­ча­ет мать,— у них день­ги есть. На эти день­ги они и ку­пят. А у нас с то­бой ни­чего нет. На что по­купать ста­нешь?

— Ска­жи, ма­туш­ка, раз­ве у нас сов­сем ни­чего нет? — спра­шива­ет лан­гур.

— Ни­чего нет, сы­нок,— от­ве­ча­ет мать.— Смот­ри сам, есть у нас рис и мо­ток ве­рев­ки. Боль­ше ни­чего.

— Тог­да дай мне его,— го­ворит сын.— Дай мне мо­ток ве­рев­ки.

— Пос­лу­шай, сы­нок, не­уж­то ты ду­ма­ешь, те­бе за не­го ло­шадь да­дут? И не по­мыш­ляй.

— Дай мне его,— про­сит он.— Я возь­му и поп­ро­бую, да­дут или нет.

И впрямь она да­ла ему этот мо­ток, и он пус­тился в путь вмес­те с брать­ями. Они его спра­шива­ют:

— Слу­шай-ка, ты. Ку­да ты нап­равля­ешь­ся?

— Я то­же,— го­ворит,— иду с ва­ми ко­ней по­купать. А им стыд­но с со­бой брать та­кого. Они го­ворят:

— Не хо­ди с на­ми.

Отог­на­ли его вся­кой бранью, и поп­лелся он один сза­ди. Шли они, шли и уви­дели где-то де­рево ман­го, все в зре­лых пло­дах.

— Эх,— го­ворят,— был бы здесь лан­гур, мы бы ему ве­лели нам ман­го нар­вать.

А лан­гур-то их обог­нать уж ус­пел и дав­но си­дел на де­реве.

— Да я здесь, братья! — кри­чит.— Ес­ли вы ман­го хо­тите, я вам сей­час на­кидаю.

— Лад­но, раз уж ты здесь, ки­дай,— го­ворят.

Он, по прав­де ска­зать, так и сде­лал. Пош­ли даль­ше. Как прош­ли пол­до­роги, ста­ли они его сно­ва бра­нить и гнать прочь. Опять лан­гур от­стал. По­доб­рал где-то шпиль­ку, чем кро­ват­ные сет­ки вя­жут, и дал брать­ям уй­ти. По­том за­бежал впе­ред околь­ной до­рогой и сел их под­жи­дать. Приб­ли­зились они, он сно­ва впе­ред по­бежал, что­бы его не за­мети­ли. Так и дош­ли до мес­та, где ло­шадь­ми тор­го­вали. Той по­рой стем­не­ло. Они го­ворят: «Тем­но уж. По­купать се­год­ня не бу­дем. Ку­пим луч­ше зав­тра по­ут­ру. Сра­зу на ко­ней ся­дем и по­едем пря­мо до­мой». По­реши­ли на том и ста­ли ус­тра­ивать­ся но­чевать.

А лан­гур заб­рался в ко­нюш­ню и при­мос­тился под са­мой кры­шей на ма­тице. Ночью ко­ни на­чали го­ворить меж­ду со­бой: «Се­год­ня приш­ли по­купа­тели. Кто их зна­ет, ко­го из нас они ку­пят и уве­дут». За­вели они та­кой раз­го­вор, а лан­гур мол­чит, слу­ша­ет. Сно­ва ко­ни го­ворят друг друж­ке: «Слу­шай­те, мо­жет, зав­тра нас ку­пят. Знать бы, кто из нас как бе­жать мо­жет». Ста­ли они го­ворить: «Я про­бегу столь­ко ко­сов. Я про­бегу столь­ко ко­сов». Так они го­вори­ли, кто как ско­ро мо­жет бе­жать. А бы­ла там од­на ко­была, она ска­зала: «Я по зем­ле про­бегу две­над­цать ко­сов и по не­бу про­лечу две­над­цать ко­сов».

Ус­лы­хал это лан­гур, пос­пе­шил вниз и заг­нал шпиль­ку под ко­пыто той са­мой ко­быле, ка­кая ска­зала, что она мо­жет бе­жать две­над­цать ко­сов и днем и ночью. Ну она ра­зом и ох­ро­мела.

На дру­гой день братья сра­зу пош­ли ту­да, где ко­ни бы­ли. Ви­дят, там лан­гур.

— Слу­шай, а ты ког­да тут по­явил­ся? — спра­шива­ют.

— Толь­ко что, братья,— го­ворит он.

Ста­ли ко­ней вы­бирать. Они се­бе выб­ра­ли са­мых глад­ких, сго­вори­лись о це­не и зап­ла­тили. А лан­гур той по­рой все мол­чал, рта не рас­крыл, толь­ко слу­шал, как они тор­го­вались. Братья рас­пла­тились, се­ли вер­хом и до­мой по­еха­ли.

У­еха­ли они, тут у лан­гу­ра язык раз­вя­зал­ся.

— Слу­шай, хо­зя­ин,— спра­шива­ет.— С че­го это у те­бя та ло­шадь хро­ма­ет? Вон как она ко­выля­ет. Дав­но зах­ро­мала?

— Вче­ра еще в по­ряд­ке бы­ла,— от­ве­ча­ет хо­зя­ин ко­ней.— Вид­но, ночью что-то с ней прик­лю­чилось.

— По­казать бы те­бе ее ко­нова­лу,— го­ворит лан­гур.— А то ведь сов­сем из сил выбь­ет­ся и па­дет. Смот­ри, она еле та­щит­ся.

— Кто его зна­ет,— го­ворит тот.— Слу­чись ко­ню за­болеть, он уж не поп­ра­вит­ся, как его ни ле­чи. Я, слышь-ка, дав­но с ко­нями де­ло имею. Я-то уж знаю: за­болел конь, ты его не по­дымешь, сколь­ко ни ста­рай­ся ле­чить. Па­дет все рав­но.

— Так про­дай ее, как она есть,— пред­ло­жил лан­гур.— Все рав­но ско­ро сдох­нет. Те­бе-то она те­перь ни к че­му.

— Кто ее возь­мет, хро­мую ко­былу? — от­ве­ча­ет хо­зя­ин.— Как уви­дят, что она на но­гу при­пада­ет, вся­кий сра­зу от­ка­жет­ся. Вот ты, хо­чешь, бе­ри. Я ее те­бе от­дам.

Хо­зя­ину-то нев­до­мек, что эта ло­шадь са­мая быс­трая и что лан­гур ей на­роч­но но­гу ис­портил. Ни­чего он про это не знал.

— Слу­шай,— го­ворит лан­гур.— А сколь­ко ты возь­мешь за нее?

— Ког­да бу­дешь брать,— от­ве­ча­ет хо­зя­ин,— тог­да я те­бе и це­ну ска­жу.

— Я бы взял,— го­ворит лан­гур,— толь­ко я хо­чу да­ром. Ес­ли ты мне ее дашь, я ее поп­ро­бую вы­ходить. Поп­ра­вит­ся — бу­ду ез­дить на ней, не поп­ра­вит­ся — зна­чит, по­дох­нет.

— Слу­шай,— про­сит хо­зя­ин,— я за ней столь­ко хо­дил. Не­уж­то не дашь за нее хоть без­де­лицу?

— Бы­ло б у ме­ня что от­дать,— го­ворит лан­гур,— я бы дал те­бе что-ни­будь. Да, сам ви­дишь, нет у ме­ня ни­чего. Ес­ли бы ма­лость за­нять у ко­го и от­дать те­бе за нее, бы­ло бы неп­ло­хо, вер­но? Да толь­ко в этих кра­ях не едят ко­нины, тут и шку­ру-то кон­скую ни­кому не сбу­дешь. Бы­ла бы на­деж­да про­дать мя­со и шку­ру и вер­нуть свои день­ги, ког­да она сдох­нет, мож­но бы и зап­ла­тить. А это­го нет, и ты сам го­ворил: сто­ит ко­ню за­болеть, он уж не поп­ра­вит­ся. Вот по­чему я пла­тить за нее не хо­чу. Есть у ме­ня, гля­ди, мо­ток ве­рев­ки. От­дашь за не­го — я ее возь­му.

— Мо­жет, ты мне до­бавишь хоть ру­пию? — спра­шива­ет хо­зя­ин.

— Нет,— го­ворит лан­гур.— Боль­ше мне те­бе не­чего дать. Ре­шай сам: от­дашь мне ее за мо­ток ве­рев­ки — хо­рошо; а то я уй­ду. Я тут с са­мого ут­ра око­лачи­ва­юсь. Не по­ра ли нам с то­бой и за де­ла взять­ся?

По­думал хо­зя­ин хо­рошень­ко и го­ворит:

— Лад­но, я сог­ла­сен. Кон­чим с этим. Да­вай мне ве­рев­ку и бе­ри ло­шадь. Толь­ко смот­ри, ни­кому не рас­ска­зывай, что ты ку­пил эту ло­шадь за мо­ток ве­рев­ки.

— Хо­рошо,— сог­ла­сил­ся лан­гур.— Раз ты мне ее от­да­ешь, я ни­кому не ска­жу. А ты-то сам, ты не ска­жешь?

— За­чем мне го­ворить? — уди­вил­ся хо­зя­ин.

— Ну а вдруг ска­жешь: «Я про­дал ло­шадь за мо­ток ве­рев­ки?»

— За­чем мне го­ворить та­кое? — ска­зал хо­зя­ин.— Я те­бе ее от­дал и сам, се­бе на по­зор, рас­ска­зывать об этом пой­ду? Не бы­вать это­му ни­ког­да. Я ска­жу: «При­ходи­ли ба­рыш­ни­ки. Я им столь­ко вот ло­шадей про­дал». За тем и за­будет­ся. Дру­гое де­ло, ес­ли ты ска­жешь.

— Че­го ра­ди я ста­ну рас­ска­зывать, ес­ли ты мне ее по доб­рой во­ле от­дашь? — го­ворит лан­гур.

— Ну лад­но,— ска­зал хо­зя­ин.— Я те­бе ее от­даю по доб­рой во­ле. А ты да­вай мне ве­рев­ку.

Вот он и вправ­ду от­дал хо­зя­ину мо­ток ве­рев­ки в уп­ла­ту за ло­шадь, а тот ее взял, и в под­твержде­ние сдел­ки оба да­ли друг дру­гу по клоч­ку тра­вы дху­би. Увел лан­гур ло­шадь. Ото­шел так, что хо­зя­ина не ста­ло вид­но, и вы­тащил шпиль­ку, ко­торую сам под ко­пыто заг­нал. Ло­шади сра­зу по­лег­ча­ло, и она хро­мать пе­рес­та­ла. Об­ра­довал­ся лан­гур, вско­чил на нее и пог­нал в га­лоп. Изо всех сил пог­нал, пред­ста­вить се­бе не­воз­можно, как он ее гнал. Как стал на­гонять брать­ев, взял и под­нял ее вы­соко в не­бо. Опе­редил их и до­ехал до до­му за­дол­го до них. При­ехал, при­вязал ло­шадь у во­рот, при­нес ей мя­кины, во­ды и все­го, че­го на­до, а сам умыл­ся, по­ел ри­са с под­ли­вой и сел ждать ос­таль­ных.

Нем­но­го спус­тя при­ез­жа­ют братья. Уви­дели у во­рот Ло­шадь, спра­шива­ют:

— Слу­шай­те, чья это ло­шадь?

Им го­ворят, что это лан­гур ку­пил ее и при­вел. По­дош­ли поб­ли­же, смот­рят на ло­шадь. Ви­дят, все они же­реб­цов взя­ли, а это ко­была. По­том пош­ли от­ды­хать.

Дня че­рез два они го­ворят:

— Да­вай­те ус­тро­им скач­ки. Пос­мотрим на­ших ко­ней на бе­гу.

— Хо­рошо, да­вай­те пос­мотрим.

Как ус­тро­или они скач­ки, ло­шадь лан­гу­ра и впрямь всех по­била: на зем­ле, го­ворят, он пус­тил ее ска­кать две­над­цать ко­сов и еще две­над­цать ко­сов в не­бе. Братья ди­вят­ся, про­сят лан­гу­ра:

— Эй, лан­гур, да­вай по­меня­ем­ся. Ты дай нам свою ло­шадь, а мы те­бе лю­бую из на­ших.

— Нет, брат­цы,— го­ворит тот.— Я не пой­ду на та­кое. Вы пер­вые вы­бира­ли и по­купа­ли. Точ­но так же и я свою выб­рал и взял. Я ее вам не от­дам.

На том и кон­чился раз­го­вор.

И вот, ска­зать прав­ду, так или ина­че лан­гур кой-че­го под­на­копил и го­да че­рез два за­жил он хо­рошо, и при­пасов у не­го бы­ло на год впе­ред. Тут он и го­ворит:

— Слу­шай, ма­туш­ка, на­до мне в этом го­ду же­ну по­дыс­кать.

Мать вов­се ото­ропе­ла. «Хо­телось бы знать, где я ему же­ну ис­кать бу­ду? — го­ворит она са­ма се­бе.— Из ро­да люд­ско­го ник­то не сог­ла­сит­ся, а обезь­яны по-на­шему не раз­го­вари­ва­ют. Ка­кую же­ну мне ему сва­тать?» По­раз­мысли­ла она и го­ворит:

— Лад­но, сы­нок, мы най­дем те­бе же­ну. Толь­ко по­дож­ди, спер­ва на­до со сва­хами до­гово­рить­ся.

— Хо­рошо,— от­ве­ча­ет он.— Приг­ла­си свах. А мне пе­редашь, что там ска­жут.

— Лад­но,— ска­зала она.

И вправ­ду день­ка че­рез два — она уж и так и сяк умом по­рас­ки­нуть ус­пе­ла и ре­шение при­няла — мать ему го­ворит:

— Слу­шай, сы­нок. Пом­нишь, мы нас­чет же­ны для те­бя го­вори­ли. Про­бова­ла я звать свах, как до­гово­рились, а они мне го­ворят: «Твой сын же­ну се­бе сам най­дет. Ты толь­ко по­заботь­ся де­нег соб­рать на вы­куп не­вес­ты». Вот, сы­нок, что мне сва­хи ска­зали.

— Лад­но, ма­туш­ка,— от­ве­ча­ет он.— Это хо­рошо, что ты го­воришь. Зна­чит, я ее сам оты­щу и при­веду. А сколь­ко по­ложе­но вы­купа?

— Это, сы­нок, смот­ря по то­му, ко­го ты возь­мешь: де­вицу, или вдо­ву, или раз­ве­ден­ную же­ну. За вдов и раз­ве­ден­ных жен пла­тят нем­но­го, а за де­вуш­ку ру­пий пят­надцать при­дет­ся от­дать, а то и шес­тнад­цать.

— Слу­шай, ма­туш­ка,— го­ворит он.— Я возь­му де­вуш­ку.

— Пра­виль­но, сы­нок,— от­ве­ча­ет она.— Ес­ли ты де­вуш­ку при­ведешь, я бу­ду ра­да.

— Зав­тра или пос­ле­зав­тра я от­прав­люсь в путь,— ска­зал он.

И вправ­ду по­шел он ис­кать се­бе же­ну. Ска­зал ут­ром об этом ма­тери, она и го­ворит са­ма се­бе: «Кто сог­ла­сит­ся за те­бя за­муж пой­ти? Не ста­ли б те­бя со­бака­ми тра­вить». Вот ка­кие у нее бы­ли мыс­ли.

А лан­гур по­шел в чу­жие края. Идет и ви­дит: де­вуш­ки в пру­ду ку­па­ют­ся. Под­бе­жал он к ним, схва­тил чье-то платье и за­лез с ним на де­рево. Де­вуш­ки зак­ри­чали от стра­ха, а та, чье он платье унес, горь­ко зап­ла­кала.

Лан­гур сам на­верх за­лез, а ко­нец платья све­сил с де­рева вниз. Уви­дели это де­вуш­ки, кри­чат:

— Гля­ди, под­ружка. Он твое платье на де­рево ута­щил. Прик­ры­лась она чь­им-то чу­жим, и все они по­дош­ли к де­реву. Ви­дят: вот он си­дит. Ста­ли про­сить:

— Спус­тись, лан­гур. От­дай платье на­шей под­ружке.

— Пусть она сог­ла­сит­ся за ме­ня за­муж пой­ти,— от­ве­ча­ет он.— Тог­да от­дам, а ина­че — нет.

— Слу­шай­те,— го­ворят де­вуш­ки,— он по-на­шему раз­го­вари­ва­ет.

Как стал он им так го­ворить, де­вуш­ки, вправ­ду, пе­рес­та­ли бо­ять­ся, и по­шел у них дол­гий спор. Те все про­сят его:

— От­дай, лан­гур, от­дай ты ей платье.

А он свое им в от­вет:

— Пой­дет за ме­ня за­муж — от­дам.

Раз он так го­ворит, они его ру­гать на­чали:

— Кто с то­бой, с та­ким,— го­ворят,— жить за­хочет? Ус­лы­шал он это.

— Лад­но, вы каж­дая свое за­бирай­те,— го­ворит,— а она пусть свое пой­ма­ет и вниз стя­нет.

И стал спус­кать ко­нец ее платья по­тихо­неч­ку вниз; спус­тит и сно­ва по­тянет. То ли он ее раз­за­дорил, или дру­гое что, толь­ко де­вуш­ка вдруг как вце­пит­ся изо всех сил в свое платье. Чу­жое уро­нила, а за свое дер­жится, и так он ее к се­бе на­верх утя­нул. Под­тя­нул к се­бе, об­нял и дал ей как по­ложе­но платье на се­бя на­вер­нуть. Ну а даль­ше то ли судь­бу ей та­кую Чан­до пос­лал, то ли еще что дру­гое, толь­ко она зак­ри­чала:

— Под­ружки, иди­те до­мой. Я с ним ос­та­нусь.

Те го­ворят:

— Идем­те, де­вуш­ки. На­до до­ма ска­зать.

Толь­ко уш­ли де­вуш­ки, он взва­лил ее на спи­ну и по­бежал что бы­ло мо­чи. Ни ра­зу пе­редох­нуть не ос­та­новил­ся — так пря­мо к се­бе до­мой ее и при­нес.

Рас­ска­зали под­ружки ро­дите­лям де­вуш­ки, что с ней прик­лю­чилось, ее отец и братья схва­тили лу­ки и стре­лы, взя­ли со­бак и по­бежа­ли ис­кать лан­гу­ра по всей ок­ру­ге. Все вок­руг об­рыска­ли, а его най­ти не смог­ли, и при­нялись они горь­ко пла­кать. Ис­ка­ли це­лых два дня, а мо­жет быть три, толь­ко так и не наш­ли и до­мой приш­ли со сле­зами. От­ру­гали на чем свет сто­ит ее под­ру­жек.

— Что вы,— го­ворят,— сра­зу-то не ска­зали?

А те ни сло­ва в от­вет — оне­мели с ис­пу­га. В кон­це кон­цов и они ус­по­ко­ились.

А лан­гур был очень рад, что не­вес­ту се­бе раз­до­был. Со­седи, на нее гля­дя, толь­ко ди­ву да­вались. Наз­на­чили день для свадь­бы и при­нялись го­товить, что на­до: и уго­щенье, и пи­во, и вся­кое про­чее. Ста­рались все пос­ко­рее сде­лать, что­бы свадь­бу ус­тро­ить по­рань­ше. А в наз­на­чен­ный день поз­ва­ли гос­тей, и все к ним соб­ра­лись, и свадь­ба прош­ла как у лю­дей, и все ели и пи­во пи­ли. И ста­ли они жить вмес­те.

Так лан­гур об­за­вел­ся сво­им до­мом. Прик­лю­чень­ям пар­ня-лан­гу­ра ко­нец нас­тал. А мо­лодой же­не они от­да­ли гор­шки и при­пасы и все хо­зяй­ство — все, что у них бы­ло.

Вот и сказ­ке ко­нец.

Читайте также: