Лентяй

Дав­ным-дав­но жил в од­ной де­рев­не один че­ловек. Бы­ло у не­го три до­чери и три сы­на. Как же­нил он двух сы­новей, так и умер.

Же­натые сы­новья бы­ли ра­бот­ни­ки, а не­жена­тый — лен­тяй. Что ему ни ска­жут сде­лать, ни­чего он не хо­чет: го­ворят ему, а он и ухом не ве­дет. А вот как есть са­дить­ся, так тут он рань­ше всех. Боль­шие — его стар­шие братья, зна­чит,— все вре­мя его ко­рили.

— Слу­шай, ник­чемный ты че­ловек,— го­вори­ли они.— Ни к ка­кому де­лу у те­бя ду­ша не ле­жит. Как кор­мить­ся-то ду­ма­ешь? Кто за те­бя за­муж пой­дет? Вы­рос та­кой здо­ровый, а паль­цем не хо­чешь по­шеве­лить. Вот от­де­лим те­бя и жи­ви как угод­но, сам се­бе за­раба­тывай.

Сколь­ко его ни бра­нили, ему все ни­почем — он и ухом по­вес­ти не же­ла­ет. А за этой бранью да за поп­ре­ками братья са­ми де­ло за­бывать ста­ли. Хо­зяй­ство у них по­шат­ну­лось, они обед­не­ли, а же­нить млад­ше­го и не про­бова­ли — так на не­го бы­ли сер­ди­ты.

На­конец он и сам осер­чал и ушел прочь из до­му. С со­бой ни­чего он не взял, да­же платья, и шел сов­сем не оде­тый — од­на по­вяз­ка на бед­рах. Шел он так, шел и за­шел, кто его зна­ет, как да­леко. Ста­ло ве­череть. Он уви­дел де­рев­ню и ду­ма­ет: «Пой­ду-ка я пря­мо в эту де­рев­ню. В де­рев­не ночь про­веду». А де­ло бы­ло в ме­сяце пус, по но­чам хо­лода­ло силь­но, без одеж­ды-то пар­ню приш­лось не­весе­ло.

Не ус­пел он дой­ти до де­рев­ни, а уж стем­не­ло. Ви­дит, за око­лицей пас­ту­хи соб­ра­лись, кос­тер раз­ве­ли, крыс в листь­ях пе­кут и едят. Хо­лод его уже вов­сю до­нимал, вот он и ду­ма­ет: «Пой­ду-ка я пог­ре­юсь спер­ва у кос­тра». По­думав­ши так, по­дошел к кос­тру и го­ворит пас­ту­хам:

— Пус­ти­те, ре­бята, у вас тут пог­реть­ся. Хо­лод сов­сем одо­лел.

Ска­зал так и сел ря­дом с ни­ми, по­том спра­шива­ет:

— Слу­шай­те, ре­бята, ка­кая это де­рев­ня?

Они ему ска­зали. А как кры­сы спек­лись и их де­лить ста­ли, ему то­же да­ли нем­но­го. По­ели и все ра­зош­лись по до­мам, а его ос­та­вили.

Си­дит па­рень, гре­ет­ся у кос­тра, дро­виш­ки, что от пас­ту­хов ос­та­лись, в огонь под­бра­сыва­ет. На­до­ело ему так си­деть, он и ду­ма­ет: «Все уже спать улег­лись; без де­ла те­перь к ко­му я пос­мею зай­ти? Мо­жет, там и ве­ранд-то не­ту, так где я ля­гу? Не­уж­то от до­ма к до­му хо­дить и про­сить­ся? Нет уж, луч­ше я ту­да не пой­ду. Ля­гу я луч­ше и по­тер­плю до за­ри здесь, у кос­тра».

Ска­зал он так сам се­бе, по­дод­ви­нул­ся поб­ли­же к ог­ню и рас­тя­нул­ся око­ло кос­тра. А чтоб нак­рыть­ся, он ре­шил снять по­вяз­ку с бе­дер. Стал раз­вя­зывать и на­щупал в угол­ке мо­ток ни­ток — сам его ту­да за­вязал ког­да-то. «Ого! — по­думал он.— Одеж­ду-то из ни­ток де­ла­ют, зна­чит, это то­же одеж­да. Ук­ро­юсь-ка я этим». По­решил он на том, при­вязал ко­нец нит­ки к паль­цу на но­ге, по­том за ухо за­цепил; так и по­вел от ног к ушам и об­ратно, по­ка нит­ки не кон­чи­лись и он не ос­тался ле­жать, вы­тянув­шись во весь рост. Кос­тер еще по­горел сколь­ко-то вре­мени, толь­ко он за ог­нем уже не смот­рел. Ночью при­шел от­ку­да-то пес, вид­но то­же бро­дячий, и лег на кос­три­ще, свер­нулся ка­лачи­ком на теп­лой зо­ле.

Ну а в де­рев­не той ста­рос­та был очень бо­гатый; бы­ло у не­го мно­го ра­бот­ни­ков и ра­бот­ниц. В тот день ра­но по­ут­ру он сам пог­нал сво­их буй­во­лов и во­лов рис мо­лотить. У око­лицы буй­во­лы и во­лы за­мети­ли спя­щих — че­лове­ка и пса — и ста­ли их сто­роной об­хо­дить. «Ма­туш­ки,— ду­ма­ет ста­рос­та,— что они там уви­дали, че­го ис­пу­гались?» Скот про­шел, он гля­дит: ле­жат у до­роги че­ловек и со­бака и спят.

— Эй вы, че­го раз­леглись! — зак­ри­чал он на них. Па­рень че­рез си­лу прод­рал гла­за и го­ворит:

— Ой-ой-ой, что за про­пасть, как это рас­све­ло так ско­ро? Ни­ког­да бы не по­думал.

Ус­лы­хал это ста­рос­та, ди­ву дал­ся и спра­шива­ет:

— Слу­шай-ка, юно­ша, не­уж­то ты не за­мерз?

— Нет, поч­тенный,-— го­ворит тот — Мне не хо­лод­но. Я ведь, гля­ди-ка, ук­рылся.

Тот смот­рит: па­рень сов­сем не­оде­тый, толь­ко ни­ток нем­но­го про­тяну­то свер­ху.

— Вот что, юно­ша,— го­ворит ста­рос­та.— Я сам весь зас­тыл, а ты, гля­жу, не одет. Я и спро­сил, хо­лод­но те­бе или нет.

— Весь хо­лод, ка­кой мо­жет дой­ти до ме­ня, поч­тенный, ест на ле­ту этот пес,— от­ве­тил па­рень.— Он мо­жет съ­есть пять­де­сят лак­хов3 хо­лода. Вот по­чему мне не хо­лод­но.

Ус­лы­хал это ста­рос­та, уди­вил­ся еще боль­ше и стал в уме рас­ки­дывать: «Сколь­ко де­нег,— ду­ма­ет,— тра­чу я каж­дый год, что­бы оде­вать мо­их ра­бот­ни­ков и ра­бот­ниц, и все рав­но от хо­лода нам не из­ба­вить­ся — всег­да он до нас до­бира­ет­ся. Будь что бу­дет, куп­лю-ка я это­го пса — он бу­дет весь хо­лод есть, ка­кой на нас при­чита­ет­ся». На­думал та­кое и вправ­ду го­ворит пар­ню:

— Слу­шай, юно­ша, от­дай мне это­го пса.

— Нет, поч­тенный,— не сог­ла­ша­ет­ся па­рень.— Ни­кому это­го пса не от­дам. Он ведь ме­ня от хо­лода из­бавля­ет.

— Ес­ли не хо­чешь мне его прос­то так по­дарить,— го­ворит ста­рос­та,— я те­бе зап­ла­чу. Все рав­но те­бе его при­дет­ся от­дать. Луч­ше сра­зу ска­жи, что он сто­ит, сколь­ко возь­мешь.

— Пос­лу­шай, поч­тенный,— от­ве­ча­ет па­рень,— ес­ли ты его у ме­ня за­берешь, мне по­том бу­дет не обоб­рать­ся хло­пот. Я бы те­бе и ска­зал, сколь­ко он сто­ит, и не хо­чет­ся го­ворить. По­жалуй, ес­ли я це­ну наз­на­чу, ты нав­ряд ли за­хочешь столь­ко от­дать.

— Лад­но уж, наз­на­чай,— го­ворит ста­рос­та.— Сколь­ко ска­жешь, столь­ко и дам.

— Что до ме­ня, так знай, я сра­зу ска­жу пос­леднюю це-ну,— от­ве­ча­ет па­рень.— Зап­ла­тишь — от­дам пса, а нет — не от­дам.

— Го­вори,— то­ропит ста­рос­та.— Раз­ве у ме­ня че­го не хва­та­ет те­бе зап­ла­тить? Толь­ко это и по­меша­ло бы мне ку­пить пса. Ну, го­вори.

Тог­да па­рень ска­зал:

— Этот пес мно­го сто­ит, поч­тенный,— он ведь пять­де­сят лак­хов хо­лода ест — вот и це­на пусть ему бу­дет пять­де­сят лак­хов ру­пий. За столь­ко от­дам, а мень­ше — нет. Под­хо­дит это те­бе — хо­рошо, а не под­хо­дит — нам го­ворить боль­ше не о чем. Хо­чешь брать со­баку, вык­ла­дывай де­неж­ки, и я ее от­дам; не хо­чешь — будь уве­рен, ни­ког­да ты ее не по­лучишь. Ну, что ска­жешь? А то я пой­ду.

— Хо­рошо, я возь­му,— сог­ла­сил­ся ста­рос­та.— Пой­дем ко мне, я до­ма те­бе зап­ла­чу. И со­баку с со­бой ве­ди.

Вот и вправ­ду взял па­рень пса, по­шел с ним к ста­рос­те и при­вязал его там. А ста­рос­та от­счи­тал ему пять­де­сят лак­хов ру­пий.

Заб­рал па­рень день­ги и по­шел об­ратным пу­тем. При­ходит до­мой и го­ворит брать­ям:

— Ну, по­ра мне же­ну ис­кать.

А они ему в от­вет:

— Ах ты лен­тяй! Кто за.те­бя за­муж пой­дет? У нас на это и де­нег-то нет. Ищи се­бе сам не­вес­ту и же­нись, ко­ли хо­чешь.

Лен­тяй им и го­ворит:

— Эх вы, ду­рачье. Столь­ко ра­бота­ете, а что вы на­рабо­тали, где ва­ши день­ги? Нет их! Сколь­ко пом­ню, всег­да вы ме­ня ко­рили без от­ды­ху, лен­тя­ем ру­гали. Луч­ше пой­ди­те выс­ва­тай­те мне не­вес­ту, а что до рас­хо­дов на свадь­бу, я их бе­ру на се­бя, вам тра­тить­ся не при­дет­ся.

— Пос­лу­шай-ка,— спра­шива­ют те,— ты что, де­нег раз­до­был?

— Да, ду­рачье,— го­ворит.— Гля­дите, сколь­ко. Что на­до бу­дет, за все зап­ла­чу.

Стар­шие братья гля­дят, ди­вят­ся. Как уви­дели столь­ко де­нег, сра­зу ста­ли с ним лас­ко­вые, а то ведь толь­ко и зна­ли бра­нить. С этих пор ру­гать его сов­сем пе­рес­та­ли. По­дыс­ка­ли ему не­вес­ту, же­нили и ста­ли все вмес­те жить.

Ну а ста­рос­та, что со­баку ку­пил, был очень рад. Пса на­кор­мил до от­ва­ла. Как ста­ло тем­неть, он и го­ворит ра­бот­ни­кам:

— Слу­шай­те, та­кие-ся­кие. Возь­ми­те это­го пса с со­бой на гум­но, при­вяжи­те его там у вхо­да в сто­рож­ку. С ут­ра при­гони­те во­лов и нач­не­те мо­лотить. Впе­ред со­баку об­ве­дите вок­руг гум­на да са­ми всю лиш­нюю одеж­ду сни­мите — пес весь хо­лод съ­ест, вы его и не по­чу­ете. Хо­зя­ин пса мне ска­зал, он пять­де­сят лак­хов хо­лода ест. Вот я его и ку­пил и вам го­ворю: нач­не­те во­лов го­нять, все лиш­нее с се­бя сни­май­те — про­верим, как он хо­лод ест.

И вправ­ду ска­зать, они сде­лали, как им хо­зя­ин ве­лел: по­вели пса с со­бой на гум­но и, как ска­зано бы­ло, при­вяза­ли его у вхо­да в сто­рож­ку. Толь­ко все рав­но хо­лод их вов­сю до­нимал.

— Глянь­те-ка,— го­ворят од­ни,— где же он хо­лод ест? Как бы­ло хо­лод­но, так и ос­та­лось.

— Ну и со­бака, та­кая-ся­кая, слов не най­ти! — кри­чат дру­гие.— Под­дать бы ей хо­рошень­ко.

— Не на­до, хо­зя­ин за­руга­ет­ся,— го­ворят третьи.— Луч­ше ее не тро­гать.

Как про­пели пе­тухи, на­чали мо­лотить. Тут кто-то вспом­нил:

— Хо­зя­ин ве­лел: мо­лотить нач­не­те, сни­май­те одеж­ду и пса ве­дите по кру­гу вслед за во­лами. На­до поп­ро­бовать, съ­ест он хо­лод или не съ­ест.

Он и вправ­ду раз­делся, взял пса и по­шел с ним во­лов по кру­гу го­нять. Хо­лод его до­нима­ет — тер­петь не­воз­можно. Он и зак­ри­чал:

— Эй вы, я ус­тал эту со­баку по кру­гу тас­кать. Иди­те кто-ни­будь, ме­ня под­ме­ните.

Стал дру­гой ра­бот­ник во­дить пса, толь­ко то­же ско­ро ус­тал. Тре­тий ра­бот­ник по­вел пса — и тот то­же ус­тал.

— Ста­ну я эту по­ганую со­баку тас­кать! — го­ворит.— Ну ее к чер­ту, я весь за­коче­нел. Вон она, ре­бята. Во­дите ее, кто хо­чет, а то я ее, под­лую, при­вяжу.

— При­вяжи ее, под­лую,— от­ве­ча­ют дру­гие.— Она, чтоб ей про­пасть, хо­лоду нис­коль­ко не ест. Че­го ее зря по кру­гу тас­кать.

— Ну, я при­вяжу,— го­ворит ра­бот­ник.

— Кто ее зна­ет,— ему от­ве­ча­ют.— Хо­чешь во­дить, так во­ди ее сам, по­ка сил хва­тит; не хо­чешь — при­вяжи. А что до нас — мы во­дить не ста­нем.

Ну, раз та­кой раз­го­вор, он ее, под­лую, при­вязал опять у сто­рож­ки.

По­поз­же и сам бо­гатей, что со­баку ку­пил, неж­данно при­шел на гум­но.

— Смот­ри­те, — го­ворит,— что за на­род! Я вам что ве­лел? Вок­руг со­баку во­дить. А вы ее при­вяза­ли. По­чему во­дить не хо­тите?

— Эта со­бака, та­кая-ся­кая,— ему от­ве­ча­ют,— мы ее ни­почем не ста­нем во­дить. Она, чтоб ей про­пасть, хо­лоду нис­коль­ко не ест. И че­го нам ее впус­тую во­дить? Ты ее сам ку­пил, ты ее, под­лую, и во­ди. Мы ее тас­ка­ли вок­руг с са­мых пе­тухов, из сил вы­бились. Боль­ше не по­тащим.

— При­веди­те ее,— ве­лел хо­зя­ин.— От­вя­жите и при­веди­те ко мне. Я ее, та­кую-ся­кую, ку­пил за пять­де­сят лак­хов ру­пий. Не­уж­то та­кие день­ги ни за что от­дал?

От­вя­зали со­баку, при­вели ее к хо­зя­ину, а он и впрямь сра­зу раз­делся и по­шел во­лов по­гонять и со­баку ря­дом ве­дет. Про­шел два кру­га, а мо­жет быть три,— смот­рят: он весь тря­сет­ся от хо­лода.

— Возь­ми­те ее, по­води­те,— про­сит.

— Нет уж,— ему от­ве­ча­ют,— мы дав­но на­води­лись, боль­ше ее не по­ведем. Хо­чешь тас­кать ее по кру­гу, тас­кай сам; а нет — го­ни ее прочь.

По­вел хо­зя­ин пса сно­ва, ну а пес хо­лода, ко­неч­но, не ест.

Обоз­лился хо­зя­ин и тут же по­сере­дине гум­на, пря­мо на раз­ло­жен­ном ри­се, как при­мет­ся пса лу­пить. Бил хо­зя­ин без жа­лос­ти, ку­да по­пало. Пес выл, виз­жал, весь об­га­дил­ся. А хо­зя­ин знай бь­ет пса смер­тным бо­ем. Ра­бот­ни­ки по­мира­ют со сме­ху. На со­бачий вой на­род с де­рев­ни сбе­жал­ся. Ра­бот­ни­ки им рас­ска­зыва­ют, как де­ло бы­ло, те то­же над ста­рос­той по­теша­ют­ся. При­кон­чил он пса. Ра­бот­ни­ки го­ворят:

— Ты так бил со­баку, что она весь рис тут об­га­дила. Не ста­нем мы со­бирать эту со­лому, сам ее уби­рай.

Хо­зя­ин им на это ни­чего не ска­зал. Тут и дру­гие при­нялись жа­ловать­ся. Ну а со­лому уби­рать хо­зя­ину не приш­лось, ра­бот­ни­ки са­ми уб­ра­ли.

На том и сказ­ка кон­ча­ет­ся. Вот и все.