Раджкумари

Жил-был рад­жа. Бы­ло у рад­жи семь сы­новей, брать­ев еди­но­ут­робных, и од­на доч­ка — она бы­ла са­мая млад­шая. В тот год, ког­да сы­новей по­жени­ли, рад­жа и ра­ни скон­ча­лись. А доч­ку прис­тро­ить они не ус­пе­ли — она бы­ла слиш­ком ма­ла. Се­меро брать­ев разъ­ез­жа­ли по тор­го­вым де­лам, а их же­ны и сес­тра ос­та­вались до­ма.

Раз у­еха­ли они тор­го­вать в даль­ние края. Про­шел це­лый год, а они не вер­ну­лись. Вот их же­ны и сго­вори­лись из­вести зо­лов­ку. Ста­ли ей го­ворить:

— Ну, де­вуш­ка, ви­дишь, братья твои не едут.

При­неси нам во­ды в этом ды­рявом гор­шке. А не при­несешь — есть те­бе не да­дим.

Так они ей го­вори­ли. Что ей бы­ло на это от­ве­тить? Приш­лось де­лать, что они ска­зали. Вы­тащи­ли они для нее ды­рявый гор­шок, пос­та­вила она его на го­лову и пош­ла на гхат. Опус­ти­ла она здесь гор­шок на­земь и зап­ла­кала. Пла­чет, при­читы­ва­ет, а сло­ва у нее в пес­ню скла­дыва­ют­ся:

Ды­рявый гор­шок я, де­вуш­ка, при­нес­ла,
Ды­рявый гор­шок я, де­вуш­ка, при­нес­ла.
Где же вы, брат­цы, нын­че тор­говлю ве­дете?

Уш­ла де­вуш­ка на гхат и пла­чет там. Дол­го она так. проп­ла­кала. По­том, го­ворят, выш­ли из во­ды ля­гуш­ки и го­ворят ей:

— Ска­жи, де­вуш­ка, о чем ты пла­чешь. Мы ви­дим, ты дав­но тут си­дишь и, слы­шим, пла­кать не пе­рес­та­ешь. Нам са­мим от это­го горь­ко. Ска­жи, о чем ты пла­чешь.

— У ме­ня се­меро стар­ших брать­ев, а я у них од­на сес­тра,— от­ве­ча­ет она.— Мои не­вес­тки, все семь, хо­тят ме­ня из­вести: зас­тавля­ют ме­ня но­сить во­ду в ды­рявом гор­шке. Бы­ла бы здесь од­на дыр­ка, я бы ее ру­кой зак­ры­ла и как-ни­будь до­нес­ла бы во­ду, да их тут пять или шесть. Как мне во­ду нес­ти? А они мне ска­зали: «Смот­ри не за­мазы­вай дыр гли­ной или смо­лой. Не­си гор­шок, как он есть». Вот о чем я уби­ва­юсь, вот за­чем пла­чу.

— Не плачь, де­вуш­ка,— го­ворят ля­гуш­ки.— Утешь­ся и не го­рюй. На­бери в гор­шок во­ды, а мы ля­жем на дыр­ки и их зак­ро­ем. Тог­да ставь его на го­лову и не­си, а при­несешь, опус­кай по­тихонь­ку, об под­став­ку не стук­ни. Ну, бе­ри гор­шок, на­бирай во­ду.

Тут она пе­рес­та­ла пла­кать, взя­ла гор­шок, наб­ра­ла во­ды и по­нес­ла его на го­лове. При­нес­ла и пос­та­вила на под­став­ку. Не­вес­тки ее го­ворят од­на дру­гой:

— Див­ное де­ло, сес­три­цы! При­нес­ла ведь она. Не уда­лось нам ее одо­леть.

Смот­рят на гор­шок: он ды­рявый, как был, а во­да из не­го не те­чет.

По­том они ей го­ворят:

— Ну, де­вуш­ка, нар­ви листь­ев и при­неси, толь­ко не свя­зывай.

Она и вправ­ду пош­ла в лес. Приш­ла ту­да, зап­ла­кала и при­читы­ва­ет та­кими сло­вами:

Без ве­рев­ки листья я, де­вуш­ка, при­нес­ла,
Без ве­рев­ки листья я, де­вуш­ка, при­нес­ла,
Где же вы, брат­цы, нын­че тор­говлю ве­дете?

И вот, ког­да она так пла­кала и при­чита­ла, вы­пол­зла дре­вес­ная змея и спра­шива­ет:

— Ска­жи, де­вуш­ка, за­чем ты так пла­чешь? От тво­их слез все во мне пе­ревер­ну­лось. Ска­жи мне, за­чем ты так пла­чешь.

— Мои братья у­еха­ли тор­го­вать,— от­ве­ча­ет де­вуш­ка,— а их же­ны хо­тят ме­ня из­вести. Они не да­ют мне да­же ри­сово­го от­ва­ра, а се­год­ня они мне ска­зали: «Пой­ди нар­ви листь­ев и при­неси, толь­ко не свя­зывай. Тог­да мы да­дим те­бе есть. А не то ни­чего не по­лучишь». Вот о чем я го­рюю, вот ка­кая тос­ка зас­та­вила ме­ня пла­кать. Ви­дишь, сколь­ко листь­ев я нар­ва­ла. Как мне их те­перь до­нес­ти? Вот от­че­го я так го­рюю.

— Ах, ты го­рю­ешь о том, как их до­нес­ти? — от­ве­ча­ет змея.— Не пе­чаль­ся об этом, утешь­ся. Я по­могу те­бе их снес­ти. Толь­ко, ког­да при­дешь с ни­ми до­мой, ты их не бро­сай, а опус­ти по­тихонь­ку.

Ска­зала это змея и рас­тя­нулась во всю дли­ну.

— Кла­ди их на ме­ня,— го­ворит.— По­том я свер­нусь, и по­лучит­ся связ­ка.

И вправ­ду у де­вуш­ки мно­го бы­ло нар­ва­но листь­ев — кор­зи­на бы пол­ная выш­ла. Все эти листья она уло­жила по­верх змеи. По­том взя­ла змею за го­лову и по­нес­ла листья до­мой. Не­вес­тки уви­дели, что она воз­вра­ща­ет­ся, и го­ворят: Ну-ка, сес­три­цы, пос­мотрим, чем она их свя­зала.

А де­вуш­ка от­ве­ча­ет:

— По­дож­ди­те. Дай­те мне сна­чала их по­ложить, по­том смот­ри­те.

По­ложи­ла ос­то­рож­нень­ко листья, змея тут же раз­верну­лась — они и не за­мети­ли, как она ус­коль­зну­ла.

— Нет,— го­ворят,— сес­три­цы, опять у нас с ней не выш­ло. По­том они ей ска­зали:

— Зав­тра, де­вуш­ка, при­неси хво­рос­ту. Толь­ко не свя­зывай.

На дру­гой день она пош­ла в лес и наб­ра­ла хво­рос­ту. Се­ла по­том; си­дит, пла­чет и по­ет:

Без об­вязки хво­рост я, де­вуш­ка, при­нес­ла,
Без об­вязки хво­рост я, де­вуш­ка, при­нес­ла,
Где же вы, брат­цы, нын­че тор­говлю ве­дете?

Наб­ра­ла она хво­рост, сло­жила и пла­чет так там, в ле­су. Ус­лы­шал ее кры­синый удав, вы­полз и го­ворит:

— Слу­шай, де­вуш­ка, о чем это ты так дол­го пла­чешь? Те­бя слу­шать боль­но. О чем ты пла­чешь? Ска­жи мне.

— Что мне еще де­лать, ес­ли не пла­кать? — от­ве­ча­ет де­вуш­ка.— Ду­ша у ме­ня ис­сохла, ста­ла слов­но со­ломин­ка. Мои братья у­еха­ли тор­го­вать, а их же­ны хо­тят ме­ня вко­нец из­вести. Они мне ве­лели хво­рос­ту при­нес­ти, да не увя­зывать. Ви­дишь, я наб­ра­ла, а как мне нес­ти? Вот по­чему я тос­кую и пла­чу.

— Ах вот из-за че­го ты го­рю­ешь,— го­ворит кры­синый удав.— Не пе­чаль­ся. Утешь­ся, я по­могу те­бе до­нес­ти. Толь­ко, как до­мой при­несешь, кла­ди ос­то­рож­но.

Тут змея рас­тя­нулась во всю свою дли­ну и до­бави­ла:

— Ну, кла­ди на ме­ня хво­рост, а я вок­руг не­го обер­нусь, и бу­дет те­бе вя­зан­ка.

И вправ­ду сло­жила она весь хво­рост на змею, а змея вок­руг не­го обер­ну­лась и креп­ко стя­нула. По­ложи­ла де­вуш­ка вя­зан­ку на го­лову и по­нес­ла, а как дош­ла до до­му, ти­хонеч­ко опус­ти­ла ее у из­го­роди. Толь­ко опус­ти­ла, змея сколь­зну­ла — и под из­го­родь.

Выш­ли из до­му не­вес­тки, гля­дят на ра­боту. А прид­рать­ся им не к че­му. Ста­рались они еще му­чить ее не раз и по-вся­кому, да до­конать ее ни­как не су­мели.

Раз соб­ра­лись все не­вес­тки со­вет дер­жать и до­гово­рились они вот о чем.

— Пой­дем­те,— го­ворят,— все вмес­те в лес за дро­вами.

И вправ­ду пош­ли они все и зо­лов­ку с со­бой то­же взя­ли. Как заш­ли они в лес, ви­дят, сто­ит у до­роги де­рево мач­кунда, все в цве­ту.

— Стой­те,— го­ворят.— Да­вай­те спер­ва цве­тов нар­вем, а по­том пой­дем даль­ше.

Ста­ли не­вес­тки про­бовать влезть. Толь­ко вид де­ла­ют: вле­зут чуть-чуть и вниз спол­за­ют. И каж­дая го­ворит:

— Нет, мне не влезть.

Все под­ряд од­но и то же ска­зали, по­том по­вер­ну­лись к зо­лов­ке.

— Лезь, де­вуш­ка,— го­ворят.— Пос­та­рай­ся для нас.

— Кто его зна­ет,— от­ве­ча­ет она.— На­вер­но, мне то­же не влезть.

— По­лезай,— го­ворят.— Поп­ро­буй влезть. У те­бя, мо­жет, по­лучит­ся.

Тут, прав­ду ска­зать, ста­ли они ее си­лой под­талки­вать да под­са­живать. Как за­лез­ла она, го­ворят:

— Ну вот, мы те­бе по­мог­ли взоб­рать­ся, те­перь нар­ви нам цве­тов по­боль­ше.

А са­ми тем вре­менем при­нес­ли ко­лючих ве­ток и об­ло­жили ими де­рево сни­зу, да еще ве­рев­ка­ми при­вяза­ли, чтоб креп­че дер­жа­лись. А пос­ле уш­ли и бро­сили де­вуш­ку там, на де­реве.

Прош­ло мно­го вре­мени, кто его зна­ет сколь­ко, и про­ез­жа­ли тем мес­том ее стар­шие братья, все се­меро. Как подъ­еха­ли к цве­туще­му де­реву, се­ли под ним и го­ворят:

— Да­вай­те от­дохнем ма­лость под этим де­ревом.

И вправ­ду все и се­ли пря­мо под де­ревом.

Ну а де­вуш­ка от го­лода так ос­ла­бела, что и сло­ва вы­мол­вить не мог­ла, а все ж еще жи­вая бы­ла. Уви­дела она их и приз­на­ла, а ска­зать ни зву­ка не мо­жет. Вот си­дят они там, а свер­ху ее сле­зы кап­лют, и слу­чись так, что эти сле­зы упа­ли пря­мо на спи­ну стар­ше­му бра­ту.

— Эй вы, братья,— го­ворит он.— Взгля­ните на мою спи­ну. Не­весть кто что-то на ме­ня уро­нил.

Пог­ля­дели братья и го­ворят:

— Слу­шай, брат. По­хоже на сле­зы на­шей мень­шой сес­три­цы.

Взгля­нули они вверх и уви­дали ее. От­та­щили прочь ко­лючие вет­ки, спус­ти­ли ее, а по­том на­мочи­ли ри­совых хлопь­ев, сме­шали их с па­токой и да­ли ей съ­есть, да еще рис ва­рить­ся пос­та­вили.

Съ­ела она ри­совых хлопь­ев и ста­ла по­нем­но­гу в се­бя при­ходить, да­же за­гово­рила; а по­нача­лу она и го­ворить не мог­ла. Да­ли они ей еще нем­но­го по­есть, а как по­ела, уло­жили ее от­дохнуть.

От­дохну­ла она и все им рас­ска­зала: и как она на де­рево влез­ла, и кто ко­люч­ки вок­руг ство­ла при­вязал, так что ей приш­лось там ос­тать­ся. И как их же­ны ее рань­ше му­чили, то­же им все рас­ска­зала. Братья страх как рас­серди­лись на сво­их жен.

— Что за на­пасть,— они го­ворят.— У нас сес­тра од­на-единс­твен­ная. За­чем они так ее му­чат? Счастье, что мы тут про­ходи­ли и вы­ручи­ли ее, а не то она здесь ис­сохла бы и умер­ла. Же­ны у нас не зна­ют жа­лос­ти, не­чего и нам их жа­леть. При­дем до­мой, вы­копа­ем ко­лодец и всех их гу­да поб­ро­са­ем. Как они ее му­чили, так и мы их по­мучим — пусть са­ми поп­ро­бу­ют. Хо­телось бы знать, как им это пон­ра­вит­ся.

По­сове­това­лись братья друг с дру­гом и ре­шили так сде­лать. Все на том сог­ла­сились и го­ворят:

— Же­нам на­шим знать об этом не на­до. Ес­ли кто им что ска­жет, тот нам боль­ше не брат. Мы его прочь про­гоним — нам та­кого бра­та не на­до.

До­гово­рились так и ска­зали:

— Пом­ни­те, братья, ме­нять ре­шение не бу­дем.

И каж­дый от­ве­тил:

— Вер­но, я не бу­ду ме­нять.

По­ели они, сес­тру по­кор­ми­ли, да­ли ей две иг­лы я по­сади­ли ее в ме­шок.

— Мы ве­лим тво­им не­вес­ткам нес­ти этот ме­шок,— го­ворят они ей,— а ты их игол­ка­ми хо­рошень­ко ко­ли. Ес­ли не по­несут, мы им да­дим креп­кую взбуч­ку.

Так они ее на­учи­ли, по­том по­сади­ли в ме­шок, пог­ру­зили ме­шок на во­ла и пус­ти­лись в путь.

При­ез­жа­ют до­мой, ме­шок с сес­трой сня­ли и по­ложи­ли ти­хонь­ко на зем­лю. По­ложи­ли его на зем­лю, ста­ли звать жен. Го­ворят им:

— Вот, жен­щи­ны, не­сите этот ме­шок в дом да по­ложи­те его ос­то­рож­но. Смот­ри­те не брось­те, а то мы вас прибь­ем.

И вправ­ду по­дош­ли они, взя­ли ме­шок и по­нес­ли, а она как нач­нет их ко­лоть. Она вон­за­ла игол­ку глу­боко, как мог­ла, и они го­товы бы­ли бро­сить ме­шок, да мужья смот­ре­ли за ни­ми и под­го­няли:

— Не­сите быс­трей. На­род со­берет­ся.

Нап­ряглись они и не­сут, на уко­лы уж и не смот­рят, а она все ру­ки им ко­лет, так что кровь те­чет. Те пря­мо пла­чут.

Как вош­ли в дом, пош­ли расс­про­сы: про но­вос­ти, про де­ла, про до­рогу. Мужья им все рас­ска­зали — и как да­леко они бы­ли и вся­кое про­чее. По­том са­ми ста­ли спра­шивать жен. Те то­же им рас­ска­зали, как вре­мя без них про­води­ли, что де­лала и все та­кое. Ну а как зо­лов­ку му­чили, ни од­на не ска­зала. Братья и спра­шива­ют:

— А что с сес­трой на­шей мень­шей? Мы ее что-то не ви­дим. Нам бы хо­телось из ее рук во­ды ис­пить.

— Она уш­ла в лес,— от­ве­ча­ют.— Пош­ла за дро­вами с под­ружка­ми.

Так все они сказ­ки рас­ска­зыва­ли — и од­на, и дру­гая, и третья. Прав­ды ник­то не ска­зал. Мужья им го­ворят:

— Это все вра­ки. Неп­равду вы го­вори­те, буд­то она в лес уш­ла. Мы ее са­ми наш­ли — на де­реве мач­кунда. Что же вы нам пле­тете?

Же­ны враз оне­мели, и язы­ки у них к гор­лу при­сох­ли — от стра­ха да­ра ре­чи ли­шились. А как от­кры­ли ме­шок и вы­пус­ти­ли сес­тру, они под­ня­ли крик и ре­вели в от­кры­тую. Братья их бра­нят на чем свет сто­ит, а же­нам и ска­зать в от­вет не­чего. Го­ворят тог­да братья:

— Тор­го­вали мы в даль­них кра­ях, и слу­чилось нам по­пасть в боль­шую бе­ду. Мы тог­да да­ли та­кой обет: «Как вер­немся до­мой, вы­копа­ем ко­лодец И ус­тро­им с ним свадь­бу». Вот ка­кой был обет. Вер­но, по­это­му мы и сес­тру на­шу наш­ли.

На дру­гой день при­нялись ко­пать ко­лодец. Ста­ли ко­пать ши­роко — в две са­жени2 — и глу­боко. Вы­копа­ли на три че­лове­чес­ких рос­та 3, а то и то­го глуб­же, дош­ли до мок­рой зем­ли и ко­пать пе­рес­та­ли.

Наз­на­чили день. «В та­кой вот день,— го­ворят,— ус­тро­им свадь­бу». За­пас­ли мас­ла и син­ду­ра, а в на­мечен­ный день поз­ва­ли до­мов и ве­лели им бить в ба­рабан. Го­ворят братья же­нам:

— Се­год­ня одень­тесь по-праз­днич­но­му. Вы все вмес­те в один час пой­де­те с бла­гос­ло­вени­ем к ко­лод­цу 4. Вот что от вас нуж­но. Дру­гого бла­гос­ло­вения от вас не пот­ре­бу­ет­ся.

Тут и вправ­ду до­мы по­вели их с ба­рабан­ным бо­ем к ко­лод­цу. Как дош­ли до ко­лод­ца, пос­та­вили жен­щин ряд­ком у края и го­ворят:

— Ну, те­перь бла­гос­ловляй­те.

Толь­ко они под­ня­ли ру­ки для бла­гос­ло­вения, а мужья как тол­кнут их и сбро­сили каж­дый свою же­ну вниз. По­том пош­ли до­мой, а жен­щин там и ос­та­вили. Пос­ле они нак­ры­ли ко­лодец крыш­кой из бре­вен и, сколь­ко лет те де­вуш­ку му­чили, на столь­ко же лет их там ос­та­вили без пи­щи. Ни есть, ни пить — ни­чего им не да­вали. Толь­ко ког­да то вре­мя прош­ло, их на­верх вы­тащи­ли.

Вот и сказ­ке ко­нец. Хва­тит то­го.