Шакал и сантал

Жи­ли в де­рев­не мать с сы­ном. Сы­на зва­ли Ануа. Сын на за­ре шел па­хать, и мать но­сила ему зав­трак в по­ле. Вы­ходит она раз из до­му, а ей навс­тре­чу ша­кал.

— Ба­буш­ка,— го­ворит,— что ты не­сешь? Пос­тавь на зем­лю. А не пос­та­вишь, я те­бя так уку­шу, что ты упа­дешь и я те­бя всю ис­топчу.

Ста­руха ис­пу­галась и пос­та­вила кор­зинку — в ней она зав­трак но­сила — на зем­лю. Ша­кал сож­рал поч­ти весь рис с че­чевич­ной под­ли­вой, что для Ануа был при­готов­лен, а ос­татки ста­руха по­нес­ла сы­ну. Ануа и съ­ел, что ос­та­лось,— где ему знать, что это ша­кальи объ­ед­ки. Он это сде­лал не ве­дая1.А ша­кал с той по­ры взял в обы­чай стра­щать ста­руху.

Вот раз сын и спра­шива­ет:

— Ма­туш­ка, по­чему ты мне нын­че при­носишь жал­кие кро­хи, да и те вро­де не­чис­тые? Го­товить ты ра­зучи­лась?

— Нет, сы­нок,— от­ве­ча­ет ста­руха.— Еду я не­су те­бе из до­му хо­рошую. Толь­ко, как вый­ду я из де­рев­ни, под­бе­га­ет ша­кал, зас­ло­нит мне до­рогу и го­ворит: «Ба­буш­ка, ставь на­земь, что не­сешь. А не пос­та­вишь, я те­бя так уку­шу, что ты упа­дешь и я всю те­бя ис­топчу». Я его бо­юсь. Я став­лю кор­зинку на зем­лю. Он ест, по­ка не ос­та­нет­ся сов­сем нем­но­го. Это я те­бе и не­су. Мне бо­яз­но бы­ло, что ты ме­ня за­руга­ешь, вот я те­бе ни­чего и не рас­ска­зыва­ла.

Па­рень го­ворит:

— Лад­но, ма­туш­ка, зав­тра ты от­ве­дешь во­лов на по­ле, а зав­трак я сам по­несу.

— Хо­рошо, сы­нок, хо­рошо,— го­ворит мать.— Зав­тра ты по­ложи со­ху на яр­мо 2, а я по­вяжу по­вяз­ку на бед­ра, как у те­бя 3, и от­ве­ду во­лов в по­ле.

— Так, так,— го­ворит па­рень.— Пос­ле­ди там за ни­ми, по­ка я при­ду.

— Хо­рошо, сы­нок, хо­рошо,— ска­зала ста­руха.— Как прок­ри­чат пе­тухи, ты иди зап­ря­гать во­лов, а я сос­тря­паю зав­трак. Ты и по­несешь его, ког­да при­дет вре­мя.

— Хо­рошо,— ска­зал сын.

Вот зап­ряг он бы­ков, как до­гово­рено бы­ло, и ста­руха пог­на­ла их в по­ле, а сам Ануа одел­ся по-жен­ски — по­вязал один ку­сок тка­ни вок­руг по­яс­ни­цы, а дру­гим грудь прик­рыл — и сло­жил еду в кор­зинку. Приш­ло вре­мя зав­трак нес­ти, он пос­та­вил кор­зинку на го­лову 4 и по­шел. Идет, на пал­ку опи­ра­ет­ся, слов­но ста­руха.

Вдруг от­ку­да ни возь­мись ша­кал.

— Пос­тавь еду на­земь, ба­буш­ка,— го­ворит,— а то я те­бя так уку­шу, что тут и сва­лишь­ся.

Па­рень кор­зинку с го­ловы снял, ша­кал — за еду. Тут Ануа возь­ми да ог­рей его сво­ей пал­кой, так что тот ку­выр­ком по­летел. Вско­чил ша­кал на но­ги и на­утек. Кри­чит на бе­гу:

— Ой-ой! Это ведь Ануа! — По­том на­чал бра­нить­ся:— По­годи, Ануа, по­годи, та­кой-ся­кой. Раз ты, не­год­ник, ме­ня по­бил, я об­га­жу твой плуг и обот­ру зад об его ру­ко­ять.

Об­ру­гал его ша­кал та­кими сло­вами и убе­жал.

А па­рень при­шел в по­ле к ма­тери и рас­ска­зал ей все, как бы­ло. Пос­ме­ялись они оба до­сыта и пог­на­ли во­лов до­мой. На дру­гой день Ануа при­вязал на ру­ко­ять со­хи брит­ву.

Раз ночью ша­кал при­бежал и об­га­дил со­ху. На­чал те­реть­ся за­дом об ру­ко­ять да и по­резал се­бе яго­дицы.

— Ой-ой! — кри­чит.— Это все Ануа. Это из-за не­го я по­резал се­бе яго­дицы. Ну по­годи, Ануа, не­год­ник, я за это у те­бя бо­бы съ­ем.

Ануа взял и вок­руг коль­ев, по ко­торым бо­бы ви­лись, на­тыкал по­боль­ше вся­ких ко­лючекs. Ша­кал ночью при­шел, по­лез за бо­бами и уго­дил мор­дой пря­мо в ко­люч­ки.

— Ой-ой! — кри­чит.— Ну и ку­са­ют­ся бо­бы у это­го Ануа!

Он так ни­чего и не съ­ел и на про­щанье ска­зал:

— Ну, Ануа, ну, не­год­ник, здо­рово у те­бя, та­кого-ся­кого, бо­бы ку­са­ют­ся. За­то кур тво­их, не­год­ник, я всех по­ем. По­годи толь­ко до зав­тра — всех пе­реду­шу.

На дру­гой день Ануа взял серп и спря­тал­ся с ним в птичь­ем уг­лу6. Ночью явил­ся ша­кал. Во­шел в хи­жину — и пря­миком в пти­чий угол. По­тянул­ся он мор­дой к ку­рам, а Ануа его ос­три­ем сер­па тук — слов­но клю­нул. Ша­кал от­ско­чил. По­лез сно­ва — и сно­ва на серп. Так и приш­лось ему ид­ти вос­во­яси. Вы­лез он во двор и ска­зал:

— Ну, не­год­ные ку­ры это­го Ануа, вы ме­ня сов­сем зак­ле­вали, а Ануа сам так подс­тро­ил, что я по­резал се­бе яго­дицы. Что ж, Ануа, та­кой-ся­кой, те­перь ты у ме­ня сдох­нешь, да — сдох­нешь.

С та­кой бранью он и ушел прочь.

Тог­да, го­ворят, Ануа прит­во­рил­ся, буд­то он по­мер. На дру­гой день его ста­рая мать при­нялась го­ревать — это она де­лала вид, буд­то го­рю­ет,— и пош­ла с пла­чем в лес и там при­чита­ла. Выс­ко­чил к ней ша­кал.

— Эй, ба­буш­ка,— спра­шива­ет,— ты че­го пла­чешь?

— Это ты прок­лял мо­его сы­на,— от­ве­ча­ет ста­руха.— Вот Ануа у ме­ня и по­мер.

Тог­да ша­кал го­ворит:

— По­делом те­бе, по­делом, не­год­ник Ануа. Ты ме­ня бил очень боль­но. Не пом­ри вов­ре­мя, ты бы еще по­жалел. Ну, ба­буш­ка, по­мин­ки-то ког­да бу­дут? 7

— Нын­че,— от­ве­ча­ет ста­руха.— Нын­че ве­чером я хо­чу спра­вить по­мин­ки. Вот я и приш­ла те­бе ска­зать. «Ох,— го­ворю я се­бе,— я ведь кор­ми­ла его, слов­но сы­на, зна­чит, на­до мне его поз­вать на по­мин­ки». Вот, сы­нок, я так по­дума­ла и приш­ла дать те­бе знать. Я сва­рю ри­су, сго­тов­лю ос­трой под­ли­вы, ле­пешек на­пеку. А ко­му я все это по­дам, преж­де чем са­мой есть? Рань­ше, ког­да он был жи­вой, я спер­ва кор­ми­ла его, а пос­ле уж ела са­ма. Те­перь, как не ста­ло его, мне не най­ти мес­та от го­ря.

— Не го­рюй, ба­буш­ка,— го­ворит ша­кал.— Я те­бе бу­ду вмес­то не­го. Те­перь бу­дешь да­вать еду пер­во­му мне.

Лад­но,— от­ве­ча­ет ста­руха.— Ну идем.

— Мо­жет, мне луч­ше по­поз­же, поб­ли­же к ве­черу — спра­шива­ет ша­кал.

— Хо­рошо. Толь­ко при­ходи обя­затель­но, не об­ма­ни,— го­ворит та.

— Будь спо­кой­на, не об­ма­ну.

Ста­руха до­мой, а ша­кал по­шел рыс­кать по ле­су — со­зывать сво­их соп­ле­мен­ни­ков. Соб­ра­лась их це­лая стая. Под ве­чер приш­ли все к до­му Ануа.

Ста­руха вы­ходит к ним к го­ворит:

— Са­дитесь, сын­ки, са­дитесь.

Се­ли они, а ста­руха как нач­нет при­читать:

— Ой-ой! По­мер мой сы­нок Ануа! Ой-ой! По­мер мой сы­нок Ануа!

Так, го­ворят, она при­чита­ла. Тут ша­кал го­ворит:

— Не плачь, ба­буш­ка. Ус­по­кой­ся, кон­чай. Хва­тит пла­кать. Кто умер, то­го не во­ротишь. Кон­чай пла­кать. Луч­ше сго­товь нам по­есть.

Ну, она опо­лос­ну­ла гор­шки, в хи­жину их унес­ла, ста­ла огонь раз­во­дить. А ша­кал ее про­сит:

— Ба­буш­ка, ты бы нас по­ка при­вяза­ла, а то мы, не­ровен час, пе­реде­рем­ся.

— Вер­но, сы­нок,— от­ве­ча­ет ста­руха.— Ты пра­виль­но го­воришь. Дай-ка я спер­ва вас всех при­вяжу.

Взя­ла она ве­рев­ки — чем во­лов зап­ря­га­ют — и при­вяза­ла всех ша­калов, а то­го на­халь­но­го ша­кала свя­зала креп­ко-нак­репко.

— Спер­ва, сын­ки,— го­ворит,— я на­пеку ле­пешек, и мы сра­зу их по­едим. А рис ва­рит­ся дол­го, я сго­тов­лю его по­том.

— Лад­но! Хо­рошо! — зак­ри­чали ша­калы.— Толь­ко не мед­ли с ле­пеш­ка­ми.

Ста­руха пос­та­вила на огонь ско­вород­ку и, ког­да та хо­рошень­ко наг­ре­лась, на­чала на нее во­дой брыз­гать. Во­да за­шипит, а ша­кал при­гова­рива­ет:

— Слы­шите, ре­бята, как там вкус­но ши­пит. Ох как нас сей­час угос­тят!

Этот на­халь­ный ша­кал да­же под­ска­кивал от не­тер­пе­ния.

А Ануа до той по­ры ле­жал в бхи­таре. Тут он встал по­тихонь­ку, отыс­кал пал­ку, сжал ее пок­репче в ру­ке да как выс­ко­чит на­ружу, как при­мет­ся бить ша­калов — толь­ко ус­пе­вай по­вора­чивать­ся. Ша­калы пог­рызли ве­рев­ки и раз­бе­жались. Один этот на­халь­ный ша­кал не смог спра­вить­ся со сво­ими ве­рев­ка­ми, и Ануа ис­ко­лотил его до бес­па­мятс­тва, а по­том так и ос­та­вил ва­лять­ся во дво­ре всю ночь до за­ри.

Под ут­ро Ануа ста­щил его вниз к ре­ке на гхат и при­вязал там к ко­лу, а ря­дом по­ложил хо­рошую пал­ку. Тут и пош­ло: как при­дет жен­щи­на за во­дой, пер­вым де­лом уго­ща­ет ша­кала пал­кой. Ис­ко­лош­ма­тили его так, что он весь рас­пух.

Ночью приш­ли на­пить­ся дру­гие ша­калы. По­пили и спра­шива­ют:

— Слу­шай, ты. Чем это ты кор­мишь­ся, что так раз­жи­рел? На чем мож­но так рас­кормить­ся? Мы вот ни­чуть не жи­ре­ем.

— Я кор­млюсь ри­сом,— го­ворит им ша­кал.— Кто ни при­дет сю­да за во­дой, всяк не­сет мне горс­тку ри­са.

— А нам то­же да­дут, ес­ли нас к ко­лу при­вязать? — спра­шива­ет один.

— Да­дут, как не дать,— от­ве­ча­ет ша­кал.— Ста­нут ли всех вас кор­мить, не ска­жу, а од­но­му-то неп­ре­мен­но да­дут. Ес­ли не ве­ришь, от­вя­жи ме­ня, а я при­вяжу те­бя на свое мес­то этой же са­мой ве­рев­кой. Будь спо­ко­ен, зав­тра, ед­ва рас­све­тет, те­бя кое-чем угос­тят.

Тот ша­кал об­ра­довал­ся.

— Хо­рошо,— го­ворит.— Я поп­ро­бую сде­лать, как ты го­воришь.

И вправ­ду, ска­зал он так и от­вя­зал на­халь­но­го ша­кала, а сам встал на его мес­то. На­ут­ро, толь­ко за­ря за­горе­лась, он ви­дит: пять жен­щин спус­ка­ют­ся за во­дой. «Ну,— го­ворит он сам се­бе,— пять че­ловек сю­да идут. Уж пять-то гор­стей они при­несут. Эх и по­ем я!» Толь­ко ус­пел так по­думать, жен­щи­ны по­дош­ли и гор­шки на зем­лю пос­та­вили8. Од­на взя­ла пал­ку да и вы­тяну­ла его по спи­не. А за ней все ос­таль­ные по оче­реди. Ша­калу это приш­лось сов­сем не по вку­су. На­чал он пры­гать, стал рвать­ся изо всех сил — лишь бы ос­во­бодить­ся. А тут по­дош­ло еще нес­коль­ко жен­щин. Ви­дят, ша­кал ска­чет, и при­нялись бить его сно­ва и сно­ва, по­ка не за­били до смер­ти.

А тот на­халь­ный ша­кал вов­ре­мя унес но­ги.

Вот и ко­нец.