Шакал-пройдоха

Раз в преж­ние вре­мена, го­ворят, ша­кал и ку­рица на­дума­ли за­вес­ти друж­бу до кон­ца жиз­ни и до­гово­рились счи­тать­ся от­ны­не род­нёй. Наз­на­чили день, что­бы это де­ло от­ме­тить. Каж­дый на­варил пи­ва и, как пи­во пе­реб­ро­дило, ста­ли звать друг дру­га в гос­ти. Спер­ва у ша­кала вы­пили пи­во, а по­том пош­ли к ку­рице.

Ку­рица ско­ро на­пилась допь­яна и при­нялась кле­вать но­сом. Как ни пи­щали ее цып­ля­та, ей не до них бы­ло. Тут ша­калу и взду­малось: «Съ­ем-ка я эту ку­рицу». Схва­тил он ее, пь­яную и бес­па­мят­ную, зу­бами за шею, от­во­лок в сто­рону да и съ­ел там. А цып­ля­та ос­та­лись си­рота­ми.

На дру­гой день цып­ля­та рас­пи­щались вов­сю, а у ша­кала от их го­лоса слюн­ки те­кут. Ку­рица ему так по вку­су приш­лась, что он толь­ко и ду­мал, как бы их всех сож­рать. Вот он при­шел к ним и спра­шива­ет:

— Пос­лу­шай­те, пле­мян­нички, че­го вы так рас­пи­щались?

— У нас ма­туш­ка умер­ла и ос­та­вила нас од­них, дя­день­ка,— от­ве­ча­ют цып­ля­та.

— А где вы спи­те?— спра­шива­ет ша­кал.

— В ни­ше в сте­не,— от­ве­ча­ют.

Уз­нал ша­кал, что ему бы­ло на­до, и ушел. А цып­ля­та го­ворят меж­ду со­бой: «Этот са­мый ша­кал съ­ел на­шу ма­туш­ку. Те­перь он нас расс­пра­шива­ет, что­бы нас то­же съ­есть». И по­реши­ли они: «Не бу­дем мы нын­че ночью спать в ни­ше». До­гово­рились так и за­суну­ли в ни­шу но­жи и брит­вы. Как стем­не­ло, ша­кал при­шел и по­лез ша­рить в ни­ше ла­пой. Из­ре­зал­ся об но­жи и брит­вы так, что кровь не унять. За­охал от бо­ли. Так ни с чем и ушел.

На дру­гой день при­шел сно­ва и опять спра­шива­ет:

— Слу­шай­те, пле­мян­нички, че­го вы пи­щите?

— На­ша ма­туш­ка умер­ла и ос­та­вила нас од­них, дя­дюш­ка,— от­ве­ча­ют цып­ля­та.

— А вы где спи­те? — он спра­шива­ет.

— Мы спим в оча­ге,— го­ворят.

По­гово­рили они так, и ша­кал ушел. Толь­ко за­вече­рело, он вер­нулся, да цып­ля­та еще не спа­ли, и приш­лось ему уй­ти сно­ва. А цып­ля­та, рас­ска­зыва­ют, раз­ве­ли в оча­ге огонь и, как на­горе­ло по­боль­ше уг­лей, при­сыпа­ли их свер­ху зо­лой. Нем­но­го по­годя ша­кал при­шел опять и усел­ся пе­ред оча­гом. За­сунул ла­пу в очаг — там по­шарить — и об­жегся. Вы­дер­нул пос­ко­рей ла­пу об­ратно, да вто­ропях выг­реб це­лую горсть го­рячих уг­лей пря­мо се­бе на брю­хо. Об­го­рел так, что за­виз­жал в го­лос.

Цып­ля­та это ус­лы­шали и ста­ли сме­ять­ся. Они в этот раз заб­ра­лись в тык­венную бу­тыль, там и ночь про­вели. А ша­кал за­горо­дил им вы­ход и го­ворит:

— Это вы ви­нова­ты, что я так об­жегся — весь об­го­рел. Я вас съ­ем, всех до еди­ного.

Цып­ля­та ему го­ворят:

— Пос­лу­шай, дя­день­ка, ты нас съ­ешь, это мы зна­ем. Толь­ко сде­лай ми­лость, не ешь нас здесь, в на­шем до­ме. Ты ведь не стал есть на­шу ма­туш­ку пря­мо в до­ме. Вот мы и про­сим те­бя: не ешь нас здесь то­же. За ого­родом у нас ле­жит боль­шой ров­ный ка­мень. Сне­си нас ту­да и съ­ешь нас всех там.

— Так, пле­мян­нички, так,— от­ве­ча­ет ша­кал.— Неп­ло­хо при­дума­ли. Там, на боль­шом кам­не, ся­ду я по­удоб­нее и всех вас съ­ем.

С та­кими сло­вами он и вправ­ду взял тык­ву и по­тащил ее вмес­те со все­ми цып­ля­тами. Толь­ко заб­рался на ка­мень, тык­ва у не­го не­весть как выс­коль­зну­ла из лап и с гром­ким трес­ком раз­ле­телась в кус­ки. Раз та­кой слу­чай, цып­ля­та ждать се­бя не зас­та­вили и бро­сились на­утек — кто бе­гом, кто вприп­рыжку, а кто и на кры­лыш­ках — в раз­ные сто­роны. Ша­кал пря­мо-та­ки ос­толбе­нел от изум­ле­ния — он толь­ко го­лову ус­пе­вал по­вора­чивать. А один цып­ле­нок был в са­мом ни­зу, все дру­гие на не­го га­дили и до то­го его по­метом из­ма­зали, что ему и не вспор­хнуть. Ша­кал го­ворит:

— Вот хо­рошо-то. Все-та­ки Чан­до по­забо­тил­ся, что­бы я не ос­тался без пи­щи. Те цып­ля­та бы­ли, вид­но, неп­ра­вед­ные — вот он и дал им раз­бе­жать­ся. Те­перь я се­бя уб­ла­гот­во­рю.

А цып­ле­нок ему:

— Ты ме­ня съ­ешь, это вер­но. Толь­ко го­дит­ся ль те­бе есть ме­ня та­кого ис­пачкан­но­го? Луч­ше спер­ва от­мой ме­ня до­чис­та, тог­да уж и ешь.

— Вер­но,— го­ворит ша­кал.— Я те­бя съ­ем, ког­да вы­мою. Вот он и вправ­ду вы­мыл цып­ленка. А цып­ле­нок опять:

— Пос­лу­шай, дя­день­ка, ты ведь все рав­но ме­ня съ­ешь, так дай мне ма­лость под­сохнуть. Дай мне спер­ва под­су­шить­ся нем­но­го.

— Ну нет,— го­ворит ша­кал.— Ес­ли ты об­сохнешь, ты убе­жишь.

— Да нет, дя­день­ка,— от­ве­ча­ет цып­ле­нок.— Раз ты мне так ма­ло ве­ришь, под­су­ши ме­ня у се­бя на гу­бе. А я, как об­сохну, сам те­бе ска­жу, что­бы ты рот от­кры­вал.

Ска­зать по прав­де, ша­кал пос­лу­шал­ся цып­ленка и по­садил его к се­бе на гу­бу. Об­сох цып­ле­нок как сле­ду­ет и го­ворит:

— От­крой, дя­день­ка, рот по­шире — я вы­сох.

Толь­ко ша­кал пасть ра­зинул, цып­ле­нок на­гадил ему пря­мо на язык и вспор­хнул. И по­летел он, ух как он по­летел! Лишь да­леко-да­леко, там, где тер­митник сто­ял, он опус­тился на зем­лю. Ша­кал — за ним. Язык на бе­гу то и де­ло вы­вали­ва­ет — пасть от по­мета по­чис­тить. До­бежал до тер­митни­ка, на­чал обыс­ки­вать все вок­руг. Ви­дит: ды­ра в тер­митни­ке — та­кая, что ру­ка в нее сво­бод­но про­лезет. Вот он и го­ворит сам се­бе: «Не ина­че, как он за­лез в эту ды­ру». Стал он изо всех сил за­совы­вать ла­пу пог­лубже в ды­ру, да ни­как ему до дна не дос­тать. Он и ког­тя­ми скреб гли­ну и зу­бами про­бовал грызть — ни­чего у не­го не вы­ходит. И бро­сить это де­ло ни­как не хо­чет. Цып­ле­нок-то тем вре­менем убе­жал не­весть ку­да. В кон­це кон­цов ша­кал го­ворит:

— Ну лад­но, цып­ле­нок. Ты об­легчил­ся мне в рот и убе­жал. Я от те­бя те­перь не от­ста­ну, по­ка не съ­ем.— Ну а раз дос­тать цып­ленка ему не уда­лось, он до­бавил: — Ты, цып­ле­нок, та­кой-ся­кой, дол­го ты ду­ма­ешь там си­деть? Лад­но, я за то­бой прис­мотрю. Я бу­ду си­деть и сто­рожить эту ды­ру. Ско­ро ты мне по­падешь­ся. Жизнью поп­ла­тишь­ся за свои про­дел­ки, не­год­ник.

Прав­ду ска­зать, он как ре­шил, так и сде­лал. Сел нап­ро­тив ды­ры и стал ее сто­рожить. И по­ка он так си­дел, кто его зна­ет как дол­го, тер­ми­ты про­ели нас­квозь шку­ру у не­го на за­ду. На­конец ему на­до­ело си­деть, да и го­лод дал се­бя знать. Он встал и ска­зал: «Мя­со уш­ло у ме­ня изо рта. Я си­дел здесь впус­тую. Этот цып­ле­нок ме­ня сно­ва на­дул. Съ­есть бы мне его тог­да сра­зу, все бы­ло бы хо­рошо. Че­го ра­ди я дал та­кому кус­ку ус­коль­знуть изо рта?»

При­уныл ша­кал и поп­лелся к ниж­не­му по­лю — по­ис­кать там ры­бы или кра­бов. А там ло­вила ры­бу ста­руха. Ша­кал уви­дел ее и го­ворит:

— Эй, ба­буш­ка, дай мне то­же по­ловить рыб­ки.

— У ме­ня и так сил боль­ше нет от­ли­вать во­ду,— от­ве­ча­ет ста­руха.— Не дам я те­бе ло­вить ры­бу. Луч­ше вы­чер­пал бы ос­таль­ное.

— Ах так, ста­руха злов­редная! — го­ворит ша­кал.— Раз ты не да­ешь мне пой­мать хоть ры­беш­ку, я те­бя уку­шу.

— Что ты, не на­до,— ис­пу­галась ста­руха.— Я дам те­бе по­ловить, толь­ко не ку­сай. Иди, сде­лай ми­лость! Да­вай ло­вить вмес­те, а улов по­делим.

Спус­тился ша­кал на по­ле, и они при­нялись ло­вить ры­бу. Ста­руха ему го­ворит:

— Ну-ка, иди и ты, за­мути во­ду. На­до их по­гонять хо­рошень­ко.

Тут и ша­кал стал му­тить во­ду: он ба­рах­тался, и оку­нал­ся, и пры­гал. Пой­мал не­боль­шую ры­беш­ку и прог­ло­тил ее це­ликом. Ста­руха выш­ла на су­хое мес­течко, а ша­кал все ба­рах­та­ет­ся и оку­на­ет­ся, пры­га­ет и во­ду му­тит. Тут, го­ворят, ры­беш­ка, что он прог­ло­тил, выс­ко­чила у не­го сза­ди. Он ее цап и опять прог­ло­тил.

— Смот­ри, баб­ка,— кри­чит.— Что это ты ни­чего не пой­ма­ла? А я од­ну съ­ем, дру­гую хва­таю.

— Да то все од­на, сам, что ли, не ви­дишь? — от­ве­ча­ет ста­руха.— Ты ее ко­торый раз сно­ва хва­та­ешь.

— Вот и нет,— спо­рит ша­кал.— Я раз­ных лов­лю.

— Да нет,— уве­ря­ет ста­руха,— это та са­мая. У те­бя ды­ра на за­ду, она из нее и выс­ка­кива­ет. А не ве­ришь — вот­кни ей в жаб­ры со­ломин­ку, пусть она бу­дет ме­ченая. Прог­ло­тишь — сра­зу уви­дишь: она или не она.

Ша­кал так и сде­лал, как ска­зала ста­руха. По­метил ры­беш­ку со­ломин­кой и прог­ло­тил. Толь­ко на­чал ба­рах­тать­ся и ны­рять, что­бы во­ду опять за­мутить, ры­беш­ка выс­ко­чила. Ша­кал гля­дит — она и вер­но с со­ломин­кой. На­чал он щу­пать зад ла­пой, а там ды­ра.

— Гля­ди, ба­буш­ка,— го­ворит.— Кто бы мне это за­чинил?

— Пой­ди к са­пож­ни­ку,— от­ве­ча­ет ста­руха.— Он те­бе пос­та­вит зап­ла­ту.

— Хо­рошо,— ска­зал ша­кал.— Я пой­ду.

При­шел он к са­пож­ни­ку и го­ворит:

— Са­пож­ник, за­чини-ка мне зад. Я за это при­несу те­бе пе­туха.

И в са­мом де­ле са­пож­ник пос­та­вил ему зап­ла­ту, да еще на­резал ее бах­ро­мой с од­но­го края, так что при вся­ком дви­жении она ко­лыха­лась, а ког­да ша­кал шел, слы­шал­ся ше­лест и лег­кий треск. Ша­калу это очень пон­ра­вилось. Он из­ло­вил пе­туха и от­нес са­пож­ни­ку.

Нем­но­го спус­тя по­надо­билось ша­калу опо­рож­нить­ся. Ста­ра­ет­ся, а ни­чего у не­го не вы­ходит. По­бежал он сно­ва к са­пож­ни­ку и го­ворит:

— Слу­шай, са­пож­ник, я не мо­гу спра­вить нуж­ду. Что же ты мне дыр­ки для это­го не ос­та­вил?

— Пой­ди к куз­не­цу,— от­ве­ча­ет са­пож­ник.— Он ми­гом прот­кнет те­бе под­хо­дящую дыр­ку ка­леным же­лезом.

Ша­кал, прав­ду ска­зать, по­бежал к куз­не­цу и го­ворит:

— Пос­лу­шай, куз­нец, сде­лай ми­лость, прож­ги мне же­лезом ды­ру на за­ду. За это я при­несу те­бе пе­туха.

— Лад­но,— ска­зал куз­нец.— Спер­ва при­неси пе­туха, а там я прож­гу те­бе ка­кую хо­чешь ды­ру. А ина­че я ни­чего де­лать не ста­ну. Кто те­бя зна­ет, при­несешь ты или нет; вы, ша­калы, из­вес­тные об­манщи­ки. При­неси спер­ва пе­туха, тог­да я прож­гу те­бе ды­ру ка­леным же­лезом. А нет — ни­чего и де­лать не ста­ну.

Тут, ска­зать по прав­де, ша­кал убе­жал и ми­гом при­нес в сво­ей пас­ти не­весть от­ку­да ог­ромней­ше­го кап­лу­на.

— На, смот­ри, что я при­нес,— ска­зал он куз­не­цу.— Ну те­перь ско­рей де­лай мне дыр­ку. Один ша­кал ока­зал­ся об­манщи­ком, так вы уж всех го­товы та­кими счи­тать. А что до ме­ня, я не об­ма­нываю, вер­нее, мно­го та­ких нас, кто лю­дей не об­ма­ныва­ет.

Куз­нец и впрямь взял пе­туха, а по­том рас­ка­лил док­расна же­лез­ное ве­рете­но и вот­кнул его ша­калу под хвост. Толь­ко он это сде­лал, из ша­кала так и брыз­ну­ло стру­ей пря­мо в грудь куз­не­цу. А ша­кал пус­тился бе­жать и ни­ког­да ту­да не воз­вра­щал­ся.

Как-то по­том, кто его зна­ет, сколь­ко вре­мени прош­ло с той по­ры, слу­чилось ша­калу пой­ти в де­рев­ню за ку­рами. Бах­ро­ма у зап­латки на хо­ду раз­ве­валась, пох­ло­пыва­ла и ше­лес­те­ла. Ша­калу это так нра­вилось, что ему вспом­ни­лась ста­рин­ная во­ен­ная пес­ня, и он за­пел на бе­гу:

Вон ска­чут жес­то­кие всад­ни­ки-тур­ки,
Вон ска­чет рад­жа Ко­эн­ды .
Бе­регись, гля­ди в оба, бе­ги!
Не то они рас­топчут те­бя!

Ус­лы­шали в де­рев­не эту пес­ню, и все по­бежа­ли пря­тать­ся, все до еди­ного. Ша­калу при­волье: ры­щет он по де­рев­не, хва­та­ет кур и тут же их ест. На­ел­ся до­сыта и по­шел прочь, а там и на­род стал воз­вра­щать­ся.

На дру­гой день ша­кал опять по­бежал в ту же де­рев­ню за ку­рами и на бе­гу сно­ва, как и в тот раз, за­пел свою пес­ню. И опять вся де­рев­ня по­раз­бе­жалась. Толь­ко од­на ста­руха не убе­жала. «Ку­да мне бе­жать? — ду­ма­ет.— Пусть они, раз­бой­ни­ки, уби­ва­ют ме­ня. Пусть де­ла­ют со мной что хо­тят». По­дума­ла она так и не по­бежа­ла, а взя­ла да и спря­талась в сви­нар­ни­ке.

А ша­кал, вор­вавшись в де­рев­ню, при­нял­ся го­нять­ся за ку­рами что бы­ло сил. Он го­нял их по всей де­рев­не. Вы­берет са­мых боль­ших да за ни­ми и го­нит­ся. За од­ним пе­тухом он го­нял­ся доль­ше все­го и заг­нал его как раз ту­да, где си­дела ста­руха. Пе­тух ми­мо нее прос­ко­чил, а ша­кал уви­дел ста­руху и ос­та­новил­ся.

— Эй, ба­буся,— го­ворит.— Пой­май мне это­го пе­туха, а то я те­бе зу­бы выбью.

— Ло­ви сам,— от­ве­ча­ет ста­руха. — Это де­ло мне не под си­лу.

Раз ста­руха не за­хоте­ла по­мочь, ша­кал сам на­ловил кур и на­ел­ся до­сыта. По­том по­шел к ста­рухе и го­ворит:

— Ну, ба­буся, ты не ста­ла ло­вить мне пе­туха, так те­перь я к те­бе при­шел. Ска­жи, ба­буся: «Ша­кал».

Пов­то­ря­ет ста­руха:

— Ша­кал.

Взял ша­кал скал­ку и вы­бил ей зу­бы. По­том опять го­ворит:

— Ба­буся, ска­жи: «Ша­кал».

Хо­чет ста­руха ска­зать «ша­кал», а зу­бы-то вы­биты, и вы­ходит «са­кал». Очень ша­калу смеш­но, что она не мо­жет чис­то ска­зать. Он сно­ва тре­бу­ет:

— Ска­жи, ба­буся: «Ша­кал». А она сно­ва:

— Са­кал.

И по­бежал ша­кал прочь, кто его зна­ет ку­да. Бе­жит, а сам сме­ет­ся.

Ве­чером весь на­род, что по­раз­бе­жал­ся, вер­нулся в де­рев­ню. Ста­руха и го­ворит:

— Жес­то­кие всад­ни­ки-тур­ки! Как бы не так! Их и ду­ху тут не бы­ло. Это ша­кал, не­год­ник. Кур на­ших ло­вит, не­уж­то не ви­дите? Мне то­же ве­лел кур ло­вить, да я не ста­ла. Так он, пог­ля­дите, мне все зу­бы по­выбил.

Тут все ре­шили: «Зав­тра мы ни­куда не по­бежим. Спря­чем­ся по до­мам, а как он су­нет­ся, забь­ем его нас­мерть». А один че­ловек го­ворит:

— Нет, так не го­дит­ся. Так мы его ни за что не из­ло­вим. Я вот что при­думал. Да­вай­те-ка сле­пим из вос­ка жен­щи­ну — сов­сем как эта ста­руха. От­не­сем ее в тот ко­нец ули­цы и по­садим там, как по­ложе­но, а ру­ки ей вы­тянем в сто­роны. Ша­кал не удер­жится, что­бы ее не за­деть, а мы уж бу­дем го­товы.

Тут все ска­зали:

— Пра­виль­но. Ты это лов­ко при­думал. Так мы и сде­ла­ем.

Соб­ра­ли весь воск, ка­кой на­шел­ся в де­рев­не, и це­лую ночь про­вози­лись — ле­пили чу­чело. Как рас­све­ло, от­несли его в ко­нец ули­цы, а са­ми пош­ли за бо­евы­ми то­пора­ми, за лу­ками и за стре­лами, за ра­бочи­ми то­пора­ми, за пал­ка­ми и всем про­чим, что у ко­го бы­ло,— так они при­гото­вились са­ми.

Ну а ша­кал уж во­шел во вкус, са­ми зна­ете. Нем­но­го вре­мени прош­ло, и все ус­лы­шали: бе­жит он по до­роге и пес­ню свою рас­пе­ва­ет. Пел он точ­но как рань­ше и шел бе­зо вся­кого стра­ха. Вся де­рев­ня поп­ря­талась по до­мам и жда­ла на­гото­ве. Ша­кал до­шел до кон­ца ули­цы и ви­дит: си­дит жен­щи­на и ру­ки рас­ста­вила. Он сра­зу на­чал бра­нить­ся:

— По­бере­гись, баб­ка! Иди прочь с мо­ей до­роги! Ты что мне путь за­гора­жива­ешь? Вче­ра я те­бе зу­бы по­выбил, так не­уж­то ты не бо­ишь­ся? Бе­регись, уй­ди с до­роги, не то я те­бе так под­дам, что тут те­бе и ко­нец при­дет.

А раз она не сдви­нулась с мес­та, он и вправ­ду дал ей пин­ка. И тут, ска­зать прав­ду, его зад­няя ла­па увяз­ла в вос­ке, да так, что и не вы­дер­нуть.

— По­бере­гись, баб­ка, от­пусти! — кри­чит он.— Ах, ма­туш­ки, эта ста­руха ме­ня пой­ма­ла! Ты, баб­ка, та­кая-ся­кая, ес­ли ты ме­ня не от­пустишь, я те­бя стук­ну.

И вправ­ду, как уви­дел ша­кал, что уг­ро­зы не по­мога­ют, взял да и стук­нул ее. Пе­ред­няя ла­па то­же увяз­ла.

— Ма­туш­ки! — взвыл он.— Эта ста­руха ме­ня за ру­ку схва­тила.

Он стук­нул ее дру­гой ла­пой — и та увяз­ла. Все его ла­пы увяз­ли.

— Ма­туш­ки, вот ведь ста­руха, та­кая-ся­кая! — кри­чит.—

Она схва­тила ме­ня за ру­ки и но­ги! Бе­регись, баб­ка, луч­ше пус­ти, а то я те­бя уку­шу!

И вправ­ду ска­зать, раз он не мог убе­жать, что ему еще ос­та­валось? Взял да и уку­сил. Тут и зу­бы его креп­ко увяз­ли в вос­ке — он и ре­чи ли­шил­ся. Так он здесь и упал обес­си­лен­ный.

А на­род по­дож­дал, по­дож­дал, да и го­ворит: «Ну-ка, не по­ра ли пой­ти пос­мотреть, что там с ним. Мы ведь слы­шали, как он при­шел, а те­перь уж дав­но ни­чего боль­ше не слыш­но». Выш­ли все из до­мов, ста­ли ос­матри­вать­ся. Слы­шат — да как тут не ус­лы­шишь,— пых­тит он и от­ду­ва­ет­ся в кон­це ули­цы. «Вон он там, в той сто­роне»,— го­ворят. По­дош­ли все поб­ли­же, ви­дят: ле­жит он на зем­ле ря­дом с вос­ко­вым чу­челом. Под­бе­жали к не­му и за­руби­ли его то­пора­ми, а для вер­ности еще и пал­ка­ми из­мо­лоти­ли.

Тут и ко­нец сказ­ке про ша­кала — они его вправ­ду при­кон­чи­ли.

Читайте также: