Сирота

В преж­ние вре­мена, го­ворят, жил один че­ловек. Как от­де­лил­ся он от род­ни и за­жил сво­им до­мом, у не­го ро­дил­ся ре­бенок — де­воч­ка. Так они и жи­ли даль­ше, и де­воч­ка уже на­чала бе­гать.

Раз ве­чером си­дел он с же­ной. Тол­ко­вали о том, о сем и о про­чем. Вот же­на и го­ворит:

— Кто-то опять по­селил­ся у ме­ня под сер­дцем.

— От­ку­да ты зна­ешь? — спро­сил муж.

— От­ту­да, что я уж два ме­сяца не ви­жу сле­дов,— ска­зала она.

И вот не прош­ло и не­дели пос­ле то­го раз­го­вора, как муж неж­данно-не­гадан­но умер — змея его уку­сила. Дол­го уби­валась же­на: при­читать и по­минать по­кой­ни­ка не ус­та­вала, це­лыми дня­ми не ка­салась еды. Днем и ночью ее то­мила тос­ка. То и де­ло она при­нима­лась взы­вать ко все­выш­не­му.

— Ах, Чан­до-бон­га,— го­вори­ла она,— чем мы с ним сог­ре­шили? За что ты нас раз­лу­чил и увел его от ме­ня? Ах, Чан­до, как ма­ло дней ты нам дал по­быть вмес­те! Ах, Чан­до, ка­кое го­ре ты мне пос­лал! Ах, Чан­до-бон­га, где те­перь тот, кто был мне за­щитой? Не­уже­ли я боль­ше его не уви­жу?

И так она пла­кала и из­ли­вала тос­ку и еще го­вори­ла:

— О Чан­до-бон­га, ты увел от ме­ня му­жа. Пош­ли мне хоть сы­на, что­бы он за­менил мне его. Тот, кто по­селил­ся под мо­им сер­дцем, пусть ста­нет мне сы­ном! Пог­ля­жу я на не­го и смо­гу сов­ла­дать с мо­им го­рем.

Так каж­дый день она мо­лила Чан­до о сы­не. Как по­шел шес­той ме­сяц или седь­мой, ста­ло вид­но, что она не по­рож­няя. Вот один из ее де­верей и го­ворит:

— Эта мать на­шей пле­мян­ни­цы, вид­но, жи­вет с кем-то, кто ее зна­ет с кем. Вспом­ни­те-ка: по­ка отец на­шей пле­мян­ни­цы жив был, она бы­ла ведь в по­ряд­ке. Он дав­но умер, кто же ее об­рю­хатил? Вер­ное сло­во, она жи­вет с кем-то, а с кем, кто ее зна­ет. Зна­чит, она са­ма из­ве­ла на­шего бра­та; из-за нее он и по­мер. Чтоб ей про­пасть! На­до отоб­рать у нее все доб­ро, и зем­лю, и скот. Ее доч­ку мы то­же возь­мем и са­ми бу­дем рас­тить.

На том и ре­шили. Об­ру­гали ее по­чем зря и си­лой заб­ра­ли доб­ро, и зем­лю, и скот. Вдо­ва их мо­лила, как толь­ко мог­ла.

— Нет, поч­тенные, нет! — уве­ряла она.— Чу­жие тут ни при чем. Ког­да отец мо­ей доч­ки был еще жив, я по­чу­яла се­бя на треть­ем ме­сяце. А вы го­вори­те, что это от ко­го-то дру­гого. Ни­кого дру­гого не бы­ло и в по­мине. Ес­ли вы у ме­ня хо­зяй­ство от­ни­мете, что я бу­ду де­лать? Пусть нас тог­да Чан­до рас­су­дит.

Но они все рав­но не ста­ли ее слу­шать и си­лой взя­ли все, что у нее бы­ло. Лад­но, хоть хи­жину не раз­ру­шили и ос­та­вили вдо­ву жить на ста­ром мес­те.

Тог­да, го­ворят, Чан­до об­ра­тил свой взор на ее пе­чаль и тос­ку и стра­дания и ис­полнил, о чем она про­сила. Как при­шел срок, у нее и впрямь ро­дил­ся сын, и она очень об­ра­дова­лась. «Чан­до ус­лы­шал мою мо­лит­ву,— го­вори­ла она.— Он сде­лал, как я про­сила. Сла­ва те­бе, Чан­до! Ты уте­шил ме­ня! А те­перь, Чан­до, дай ему вы­рас­ти мне на ра­дость».

Вре­мя шло, и ре­бенок рос. Раз он и спра­шива­ет:

— Ма­туш­ка, а где мой отец? Мать в сле­зы и го­ворит:

— Ког­да я те­бя но­сила под сер­дцем, сы­нок, его уку­сила змея, и он умер.

— Не плачь, ма­туш­ка,— от­ве­тил сын.— Я бу­ду те­бе по­могать. Что еще ста­нешь де­лать, раз от­ца нет на све­те. Пом­ни, у те­бя есть я, и кре­пись.

Уви­дела мать, ка­кой ра­зум­ный у нее рас­тет сын, и изу­милась. «Это Чан­до дал столь­ко ума мо­ему сы­ну»,— ска­зала она.

Что ни день она не ус­та­вала взы­вать к Чан­до, за­то сто­ило ей на­нять­ся к ко­му-ни­будь под­ра­ботать, пла­тили ей щед­ро. А ког­да она вслед за жне­цами под­би­рала ко­лосья на ри­совом по­ле, те на­роч­но ос­тавля­ли по­боль­ше. И да­же ког­да она прос­то так шла про­сить по­да­яния, ей ник­то не от­ка­зывал, и она ни­ког­да не воз­вра­щалась с пус­ты­ми ру­ками. Так что го­лода ни она, ни де­ти не зна­ли. Ведь как ро­дил­ся у вдо­вы сын, к ней вер­ну­лась и доч­ка. Мать хо­дила ис­кать про­пита­ния, а де­ти вдво­ем до­ма си­дели. Жизнь у них тек­ла ров­но, и они не зна­ли тре­вог. Ма­ло-по­малу об­за­велись до­маш­ней пти­цей и по­рося­тами, от­корми­ли их, про­дали и ку­пили коз и овец. Раз­ве­ли мно­го кур и мел­ко­го ско­та то­же: ста­ли от­кар­мли­вать кап­лу­нов, хо­лос­ти­ли бо­ров­ков; и ба­ранов и коз­лов то­же хо­лос­ти­ли, а как те под­раста­ли, они их про­дава­ли. Так они под­ко­пили ма­лую то­лику де­нег, и мать ска­зала:

— Слу­шай, сы­нок. Да­вай ку­пим на эти день­ги ко­рову. Пой­ди ку­пи тел­ку.

Это она так ска­зала, ког­да сын уже по­ряд­ком под­рос. Сын ее спра­шива­ет:

— Ска­жи, ма­туш­ка, ка­кую тел­ку мне вы­бирать?

— Сы­нок,— го­ворит мать,— зна­ющие лю­ди счи­та­ют, что на­до смот­реть, не опо­рож­нится ли тел­ка или слю­ну не уро­нит ли в ту по­ру, ког­да про­давец по­казы­ва­ет ее по­купа­телю. Это счас­тли­вый знак. Та­кую на­до брать, не пос­то­яв пе­ред це­ной. Та­кая бу­дет обе­регать дом и хо­зяй­ство. И прип­лод она, го­ворят, ско­ро при­носит. А ес­ли она не опо­рож­нится и ни­чего не уро­нит, на­до ей в зу­бы смот­реть. У ко­торой де­вять зу­бов, та то­же хо­рошая — это ко­рова той же по­роды. И по­ка не най­дешь та­кую, не бе­ри ни­какой. Дру­гой по­роды ко­рову и брать не на­до.

— Лад­но, ма­туш­ка,— от­ве­ча­ет сын.— Я пой­ду и куп­лю ко­рову. По­ка не най­ду та­кой, как ты ска­зала, я не вер­нусь. При­ду до­мой не рань­ше, как най­ду и куп­лю под­хо­дящую.

— Нет, сы­нок, за­чем так? — го­ворит мать.— Луч­ше мы по­дож­дем и пос­ле ку­пим ко­рову здесь, по со­седс­тву.

А сын ей:

— Нет, ма­туш­ка, я пой­ду и най­ду та­кую ко­рову. Стал он нас­та­ивать на сво­ем, и она сог­ла­силась:

— Ну хо­рошо, сы­нок, пой­ди по­ищи. На­чал сын спра­шивать од­но­сель­чан:

— Кто со мной пой­дет, по­может мне ко­рову ку­пить?

Толь­ко ник­то не за­хотел с ним ид­ти. Все от­ка­зыва­ют­ся: каж­до­му не то, так дру­гое ме­ша­ет. По­шел он тог­да к сво­им дядь­ям и го­ворит всем по оче­реди:

— Пой­ди со мной, ба­тюш­ка, по­моги мне выб­рать ко­рову.

Мы на­дума­ли ко­рову ку­пить.

Да ник­то из них то­же не сог­ла­сил­ся пой­ти. Жил в де­рев­не куз­нец. Па­рень к не­му.

— Пой­дем со мной,— го­ворит.— По­моги мне ко­рову ку­пить. Я звал всех сель­чан, про­пади они про­падом, да ник­то не хо­чет со мной пой­ти. Про­сил я дядь­ев — то­же от­ка­зыва­ют­ся. Я и уго­щение обе­щал­ся пос­та­вить — все рав­но не хо­тят, чтоб им про­пасть. Нын­че они ме­ня за че­лове­ка счи­тать не же­ла­ют, а не­бось как раз­бо­гатею, так от дру­зей от­бою не бу­дет. А по­ка ни­кому до ме­ня де­ла нет.

Ска­зал он так куз­не­цу и спра­шива­ет:

— Ну как, по­можешь мне или нет? Куз­нец го­ворит:

— Лад­но, раз боль­ше ник­то не хо­чет по­мочь, я по­могу.

— Вот хо­рошо! — об­ра­довал­ся па­рень.— Тог­да зав­тра я за­пасу еды нам с то­бой на до­рогу, а пос­ле­зав­тра, ут­ром по­рань­ше, тро­нем­ся в путь. Сог­ла­сен?

— Сог­ла­сен,— го­ворит тот.— Го­товь, что на­до.

— Смот­ри не об­ма­ни.

— Не об­ма­ну,— го­ворит.

В наз­на­чен­ный день пус­ти­лись в путь за ко­ровой, толь­ко под­хо­дящей дол­го не по­пада­лось. Шли они и смот­ре­ли про­даж­ных ко­ров и заш­ли очень да­леко. Толь­ко ког­да все царс­тво со­сед­не­го рад­жи нас­квозь прош­ли, им под­хо­дящая ко­рова по­палась. Опо­рож­нить­ся-то она не опо­рож­ни­лась, по­ка смот­ре­ли, за­то как вгля­делись по­луч­ше, нас­чи­тали у нее де­вять зу­бов, и с ви­ду она бы­ла как очень круп­ная не­тель. Тут па­рень и го­ворит:

— Возь­мем ее.

— Нет,— спо­рит куз­нец.— Не сто­ит ее брать. Ви­дишь, у нее все зу­бы вы­рос­ли, а она еще не те­лилась ни ра­зу. Она, по­хоже, неп­лодная.

— Все рав­но,— ска­зал па­рень.— Неп­лодная она или ка­кая дру­гая, мы ее возь­мем.

Спро­сили хо­зя­ина нас­чет це­ны.

— Ко­рова нам приг­ля­нулась,— го­ворят.— Толь­ко ска­жи спер­ва, сколь­ко ты за нее хо­чешь. Тог­да бу­дет вид­но, возь­мем мы ее или не возь­мем.

Хо­зя­ин поп­ро­сил де­вять ру­пий. Па­рень на это ему го­ворит:

— Нет уж, ты ска­жи нас­то­ящую це­ну.

— Лад­но,— от­ве­ча­ет хо­зя­ин.— Ес­ли и впрямь бе­рете, так во­семь ру­пий.

— Столь­ко про­сишь за бес­плод­ную тел­ку? — вме­шал­ся куз­нец.— Сколь­ко бы ты зап­ро­сил, будь она и вправ­ду мо­лоч­ная?

— Нет, сы­нок, она не бес­плод­ная,— от­ве­ча­ет хо­зя­ин.— Не те­лилась еще, это вер­но. За­то нын­че у нее бы­ла теч­ка.

— Гля­ди сам,— го­ворит куз­нец.— У нее все зу­бы на мес­те, а она еще не те­лилась. По­ложе­но, что­бы теч­ка у ко­ровы бы­ла, как вый­дут два зу­ба, а те­лит­ся она, как вый­дут че­тыре. Слу­ча­ет­ся, вер­но, теч­ка и пос­ле вто­рой па­ры зу­бов, а отел пос­ле треть­ей. Да у этой-то, глянь, все зу­бы на мес­те, а она еще не те­лилась. Бес­плод­ная она, не ина­че.

— Лад­но,— от­ве­ча­ет хо­зя­ин,— на­зови­те свою це­ну са­ми.

— От­дашь за че­тыре ру­пии, мы возь­мем,— пред­ла­га­ет куз­нец.

— Нет, шесть да­вай­те,— спо­рит хо­зя­ин.

— Не шесть и не че­тыре,— ска­зал тут па­рень.— Гля­ди, я кла­ду пять ру­пий.

— Нет, сын­ки, так не пой­дет,— от­ве­ча­ет хо­зя­ин.— Мне это в убы­ток.

— Хо­чешь, бе­ри, что да­ем. А то мы мо­жем по­ис­кать ко­рову и в дру­гом мес­те,— го­ворит ему па­рень.

— Ну уж лад­но,— сми­рил­ся хо­зя­ин.— Да­вай, Рас­пла­тились они, об­вя­зали ко­рове шею ве­рев­кой и дви­нулись в об­ратный путь. В до­роге зас­тигла их ночь. Идут они че­рез боль­шую де­рев­ню — там да­же ба­зар был — и раз­мышля­ют: «Где бы на ночь ос­та­новить­ся? Хо­рошо бы за­ноче­вать здесь, у ко­го-ни­будь на ве­ран­де». С та­кими мыс­ля­ми шли они вдоль по ули­це и, как уви­дели дом с ве­ран­дой, заш­ли и поп­ро­сили:

— Пос­лу­шай, хо­зя­ин. Пус­ти-ка ты нас пе­рено­чевать где-ни­будь здесь у те­бя на ве­ран­де.

— Ну что ж,— от­ве­ча­ет тот.— По­чему бы не дать вам за­ноче­вать?

Вот они здесь и ос­та­нови­лись. По­ужи­нали ва­реным ри­сом, при­вяза­ли ко­рову и лег­ли на ве­ран­де. Толь­ко зас­ну­ли, хо­зя­ева от­вя­зали ко­рову, а на ее мес­то свою, сов­сем ста­рую, при­вяза­ли и то­же лег­ли. Ут­ром, как рас­све­ло, па­рень и куз­нец уви­дели, что ко­рова не та, и к хо­зя­ину:

— Слу­шай, отец, ты не под­ме­нил на­шу ко­рову? Эта ко­рова — не на­ша. Ты на­шу взял, а вмес­то нее пос­та­вил дру­гую.

— Да нет, это ва­ша ко­рова,— зас­по­рил хо­зя­ин.— Я сам ви­дел, вы ее вче­ра тут при­вяза­ли.

— Ну нет,— го­ворят.— Вон на­ша ко­рова. Ты ее к се­бе в хлев пос­та­вил.

— Нет, эта ко­рова моя. С че­го мне ее вам от­да­вать? За­бирай­те ва­шу ко­рову и иди­те сво­ей до­рогой. Че­го ра­ди дол­жен я вам мою от­да­вать?

Так они спо­рили и спо­рили, на­конец хо­зя­ин им го­ворит:

— Нет, мы так ни на чем не стол­ку­ем­ся. Да­вай­те, я на­род со­беру, и пусть нас рас­су­дят.

По­шел он пря­мо к ста­рос­те, а по­том ту­да соб­ра­лись дру­гие поч­тенные лю­ди, и он им ска­зал:

— Мне приг­ля­нулась ко­рова од­но­го про­хоже­го. Я ее взял се­бе, а вза­мен под­су­нул ему свою, ста­рую. Я вам это нап­ря­мик го­ворю. Ре­шите в мою поль­зу — я вас от­бла­года­рю.

— А ты сколь­ко нам дашь? — спро­сил один.

— По­може­те мне вы­иг­рать де­ло, пять ру­пий дам.

— Лад­но,— ска­зали они.— Зна­чит, мы по­можем те­бе вы­иг­рать де­ло.

И ког­да он их так под­ку­пил и уго­ворил ре­шить в его поль­зу, они все пош­ли к не­му в дом. На­чав­ши су­дить, ста­ли ви­нить пар­ня и куз­не­ца и го­вори­ли, что ко­рова у них бы­ла ста­рая, и пусть ее-то они и бе­рут. Тог­да си­рота им ска­зал:

— Что ж, поч­тенные. Что ж, ста­рос­та, и ты, по­мощ­ник ста­рос­ты, и вы, пя­теро. Мы не сог­ласны с ва­шим су­дом. Мы ви­дим, что суд ваш неп­ра­вед­ный. По­дож­ди­те, дай­те нам ко­го-ни­будь при­вес­ти, кто бы прав­ду ска­зал.

— Лад­но, ве­дите,— го­ворят те.

А про се­бя они, ко­неч­но, по­дума­ли так: «Эти двое здесь чу­жаки. Пусть они да­же най­дут че­лове­ка, кто по­кажет в их поль­зу; так это бу­дет кто-то из здеш­них, не ина­че, а уж ему-то мы впра­вим моз­ги». Вот по­это­му они и ска­зали: «Лад­но, ве­дите».

Тог­да си­рота обер­нулся к сво­ему спут­ни­ку.

— Пос­лу­шай-ка, друг,— го­ворит.— Ты по­ка ос­тань­ся здесь и пос­ле­ди за. на­шим доб­ром, а я схо­жу в ту де­рев­ню и по­зову сю­да че­лове­ка или дво­их. Ес­ли уж и они под­твер­дят, что это на­ша ко­рова, зна­чит, при­дет­ся нам ее взять.

С та­кими сло­вами он встал и ушел. До­рогу ис­кать он не стал, а по­шел нап­ря­мик — ту­да, где вда­ли вид­не­лась де­рев­ня. Толь­ко вско­ре он по­терял де­рев­ню из ви­ду. Вок­руг рос­ли гус­тые кус­ты, и в этом кус­тарни­ке он сов­сем зап­лу­тал­ся. Вдруг ви­дит он сквозь кус­ты двух ша­калов — они ку­да-то по сво­ему де­лу бе­жали.

— Эй вы! По­дож­ди­те! Пос­той­те! — кри­чит.— Вас-то я и ищу.

Ос­та­нови­лись ша­калы и спра­шива­ют:

— За­чем ты нас ищешь?

Па­рень им все рас­ска­зал.

— Я си­рота,— го­ворит.— Отец мой умер, ког­да я был еще во чре­ве у ма­тери. А все доб­ро, ка­кое он на­жил, заб­ра­ли дядья — стар­ший и млад­ший. Да они еще мать мою по­чем зря из­ру­гали. И зем­лю они у нас от­ня­ли. А те­перь, ког­да мы по­ден­ной ра­ботой и сбо­ром ко­лось­ев ско­пили ма­лость день­жат, я ку­пил тел­ку и уже вел ее до­мой, да толь­ко приш­лось за­ноче­вать по пу­ти на ве­ран­де у од­но­го че­лове­ка — вон в той де­рев­не, где ба­зар. По­ка мы с при­яте­лем спа­ли, хо­зя­ин увел мою тел­ку, а на ее мес­то при­вязал свою ста­рую ко­рову. Ут­ром я уви­дал, что это не та ко­рова; гля­жу, а моя ко­рова — та, что я при­вел,— сто­ит у не­го в хле­ву. Тог­да я ска­зал ему: «Слу­шай, ба­тюш­ка, не моя это ко­рова. Вон та вот — моя». А он го­ворит: «Да нет, это та са­мая, что ты вче­ра при­вел. С че­го я те­бе ста­ну свою от­да­вать?» Тут мы креп­ко пос­по­рили, и тог­да он соз­вал сво­их де­ревен­ских. Те ста­ли су­дить да ря­дить и по­реши­ли с прис­трас­ти­ем — в его поль­зу. А я с этим су­дом не сог­ла­сил­ся. Я ска­зал пя­терым: «Лад­но, поч­тенные, я не сог­ла­сен с ва­шим су­дом. По­дож­ди­те, дай­те я при­веду ко­го-ни­будь, кто за ме­ня ска­жет». Вот я и по­шел ис­кать ко­го-ни­будь и встре­тил вас. Пой­ди­те со мной, рас­су­дите нас.

Ша­калы его спра­шива­ют:

— А что, не бра­ли ли де­ревен­ские взят­ку?

— Не знаю,— го­ворит па­рень.— Сам я это­го не ви­дал.

— Ну лад­но,— ска­зали ша­калы.— Пой­дем. Мы поп­ро­бу­ем ре­шить твое де­ло. Раз ты нам до­верил­ся, мы вас рас­су­дим.

А по до­роге ша­калы го­ворят пар­ню:

— В де­рев­ню мы не пой­дем — со­баки нас заг­ры­зут. Да­вай встре­тим­ся где-ни­будь за де­рев­ней под боль­шим де­ревом. При­веди с со­бой ко­ров — ту и дру­гую — и, по­ка суд да де­ло, мы их при­вяжем где-ни­будь поб­ли­зос­ти.

Так они дош­ли до бань­яна, что рос за око­лицей у са­мой до­роги. Тут ша­калы ска­зали:

— Ве­ди их сю­да, к это­му де­реву. Здесь мы все и рас­су­дим.

Ша­калы ос­та­лись под де­ревом, а па­рень по­шел в де­рев­ню.

Поз­вал он ста­рос­ту, и по­мощ­ни­ка ста­рос­ты, и на­род из де­рев­ни, и вче­раш­не­го сво­его хо­зя­ина — всех их прий­ти к бань­яну. Обе­их ко­ров при­вели то­же. Вот все соб­ра­лись под де­ревом и спра­шива­ют у пар­ня:

— А где твои сви­дете­ли? Кто бу­дет го­ворить за те­бя?

Ша­калы-то си­дели в сто­рон­ке. По­казал на них па­рень.

— Вот они си­дят,— го­ворит.

— Так это ша­калы,— ему от­ве­ча­ют.

— Ну и что же? Я их при­вел,— го­ворит.

— Ну лад­но,— ска­зали те.

Все рас­се­лись под де­ревом. Ша­калы по­дош­ли поб­ли­же и то­же се­ли сбо­ку. Все си­дят и мол­чат, ник­то сло­ва не мол­вит. Ста­рос­та го­ворит:

— Что же все за­мол­ча­ли? Рас­ска­зывай­те, как де­ло бы­ло.

— Ко­му го­ворить-то? — кто-то спра­шива­ет.— По­ка тот, кто нас поз­вал, не рас­ска­жет, в чем де­ло, что мы смо­жем ска­зать?

— Зна­чит, те­бе на­чинать,— об­ра­тились все к пар­ню.— Рас­ска­жи, что прик­лю­чилось, за­чем ты нас поз­вал. Рас­ска­жешь — мы бу­дем знать, что те­бе на­до.

— Хо­рошо, поч­тенные,— го­ворит тот.— Это вер­но. Рань­ше, чем ус­лы­шишь про де­ло, его не пой­мешь. Вот, поч­тенные, де­ло та­кое. Се­год­ня ут­ром мы о нем тол­ко­вали, так на­до бы ра­зоб­рать­ся.

— Что? — уди­вились они.— Мы ут­ром и рас­су­дили. Че­го те­бе еще на­до? Бе­ри ко­рову, ка­кую ска­зано, и ухо­ди.

— Я ведь не сог­ла­сил­ся с тем, как вы ре­шили,— воз­ра­зил па­рень.— Я ее и не взял. И от ме­ня в ва­шем су­де ни­кого тог­да не бы­ло. А те­перь я при­вел дво­их, так раз­бе­ритесь при них еще раз. При­суди­те мне опять ту ко­рову — при­дет­ся мне ее взять.

По­ка шел та­кой раз­го­вор, ша­калы ти­хо си­дели и го­ловы све­сили. Тут все при­нялись тол­ко­вать меж­ду со­бой:

— Вот это сви­дете­ли! Вид­но, всю ночь про­бега­ли за кра­бами да за куз­не­чика­ми, а те­перь их сон смо­рил. Будь они в сос­то­янии го­ворить тол­ком, раз­ве б они так си­дели. Они и сло­ва не вы­мол­ви­ли.

Вдруг ша­кал-са­мец го­ворит:

— Да, поч­тенные, мы сви­дете­ли. Вы го­вори­те: «Их смо­рила дре­мота». Это неп­равда — нас не кло­нит ко сну. Мы тут пос­по­рили про­меж се­бя. Мы приш­ли сю­да по де­лу это­го пар­ня. Вер­но, нам на­до по­мочь ра­зоб­рать его де­ло. Об этом мы не за­будем. Толь­ко раз уж вы­пала нам та­кая уда­ча встре­тить здесь весь ваш со­вет, рас­су­дите спер­ва нас са­мих. Вы в та­ких де­лах под­на­торе­ли — рас­су­дили же вы де­ло это­го пар­ня. Это хо­рошо, мы счи­та­ем. Так вот, вы сна­чала нас рас­су­дите, тог­да мы вам ска­жем, что и де­ло это­го пар­ня ре­шено вер­но. А ес­ли вы наш спор не ре­шите, зна­чит, вы судьи нес­то­ящие.

Тут пя­теро го­ворят:

— Лад­но, рас­ска­зывай­те, в чем у вас де­ло.

— Де­ло вот в чем,— ска­зал ша­кал.— Мы с ней, с мо­ей сам­кой, пов­сю­ду бе­га­ем вмес­те, едим од­ну пи­щу, пь­ем од­ну во­ду, так по­чему же она ис­праж­ня­ет­ся дваж­ды? Я хо­жу толь­ко раз в день, а она — два. Рас­су­дите, сде­лай­те ми­лость, по­чему это так.

— Кто же мо­жет ска­зать, с че­го так по­луча­ет­ся, что она хо­дит в день дваж­ды? — уди­вились они.

— Тог­да, сде­лай­те ми­лость, вы у нее у са­мой про это спро­сите: за­чем она хо­дит дваж­ды,— про­сит ша­кал.

Ну, они ее и вправ­ду спро­сили:

— Вер­но, что ты хо­дишь дваж­ды, или он врет?

Спро­сили так, а са­ми сме­ют­ся.

— Ну-ну, не смей­тесь,— от­ве­ча­ет сам­ка ша­кала.— Сме­ять­ся тут не­чему. В ста­рину го­вори­ли: «Ко­ли си­дишь с поч­тенны­ми людь­ми в со­вете, не пе­рес­мешни­чай». Вот по­тому, я вам го­ворю, сме­ять­ся тут не­чему. Вы и не смей­тесь.

Тог­да они пе­рес­та­ли сме­ять­ся и про­сят:

— Ска­жи, по­чему ты хо­дишь дваж­ды? Вы оба бе­га­ете вмес­те, еди­те и пь­ете вмес­те, так по­чему ты хо­дишь дваж­ды?

Она го­ворит:

— Это все вер­но. Мы бе­га­ем вмес­те, мы едим и пь­ем од­но и то же, толь­ко в са­мом де­ле я хо­жу дваж­ды. Та­кое мне выш­ло ве­ление: один раз я хо­жу как все, и кал мой па­да­ет на зем­лю и на ней ос­та­ет­ся; а еще раз я хо­жу для то­го, что­бы этот мой кал па­дал в рот по­том­кам тех неп­ра­вед­ных су­дей, кто бе­рет взят­ки и за то оби­жа­ет вдов и си­рот, бед­ня­ков и не­иму­щих, и ус­та всех их по­том­ков, из ко­лена в ко­лено, во ве­ки веч­ные не очис­тятся от это­го ка­ла. А ес­ли тот, кто взял взят­ку, приз­на­ет­ся пе­ред со­ветом и об­ра­тит­ся ко мне за про­щени­ем, с не­го это прок­ля­тие мо­жет быть сня­то; но ес­ли он не приз­на­ет­ся, тог­да его по­том­ков ждет та судь­ба, о ка­кой бы­ло ска­зано. Вот за­чем мне выш­ло ве­ление хо­дить дваж­ды в день. Вы это, сде­лай­те ми­лость, за­пом­ни­те.

Са­мец-ша­кал то­же ска­зал:

— Сде­лай­те ми­лость вы, поч­тенные пя­теро, за­пом­ни­те это. И ес­ли с кем-то из вас слу­чалось та­кое, луч­ше приз­най­тесь в том сра­зу пе­ред со­ветом. Ведь вы те­перь зна­ете, ка­кая судь­ба вам уго­това­на.

Тут те, кто уже при­нял взят­ку или толь­ко соб­рался ею по­поль­зо­вать­ся, са­ми на­чали соз­на­вать­ся и рас­ска­зали все, как оно бы­ло. Пар­ню при­суди­ли его ко­рову, а все де­ло по­вер­ну­ли про­тив обид­чи­ка и на­каза­ли его штра­фом в пять ру­пий. Па­рень ушел и увел с со­бой ко­рову, ра­зош­лись и ос­таль­ные, каж­дый сво­им пу­тем. Ша­калы пош­ли вслед за пар­нем и дош­ли с ним до лес­ной опуш­ки. Здесь они ска­зали ему:

— Ну, сы­нок, ве­ди ко­рову до­мой. А нам на­до сю­да.

На том они и рас­ста­лись.

Па­рень с куз­не­цом при­вели ко­рову до­мой и при­вяза­ли ее в хле­ву, а мо­жет и прос­то под на­весом. Мать пар­ня на­чис­ти­ла и на­мыла чаш­ки и на­пол­ни­ла их све­жей во­дой. Пут­ни­ки уто­лили жаж­ду и смы­ли пыль с ног. Мать на­лила еще во­ды в чаш­ку, об­мы­ла у ко­ровы ко­пыта и при­нес­ла ей со­ломы. По­том она ста­ла расс­пра­шивать, что прик­лю­чилось в пу­ти хо­роше­го и дур­но­го и сколь­ко приш­лось от­дать за ко­рову. Они ей все это ска­зали и рас­ска­зали, как у них ко­рову хо­тели ук­расть и как они ее по­лучи­ли об­ратно — обо всем этом во всех под­робнос­тях, все до кон­ца они ей рас­ска­зали. Куз­нец еще ска­зал:

— Я ди­ву дал­ся, как уви­дал тех ша­калов и ус­лы­хал их сло­ва. Они ведь, по­думать толь­ко, ша­каль­его пле­мени — от­ку­да им знать наш, сан­таль­ский, язык? Да еще го­вори­ли как чис­то! Я ди­ву дал­ся, как ус­лы­хал. А речь их, са­ми су­дите, луч­ше и не при­дума­ешь: все тол­ки слов­но об­ре­зало, ник­то ни­чего боль­ше не стал на нас на­гова­ривать, ра­зом все со всем сог­ла­сились и ко­рову нам от­да­ли без про­мед­ле­ния, а хо­зя­ина то­го на­каза­ли на пять ру­пий.

Куз­нец го­ворил, и вы се­бе пред­ста­вить не мо­жете, как за­меча­тель­но все это зву­чало. Пос­лу­шать его соб­ра­лось очень мно­го на­роду, и вы се­бе не пред­став­ля­ете, как хо­рошо он рас­ска­зывал—он пря­мо-та­ки всех за­чаро­вал. А мать пар­ня ска­зала:

— Пос­лу­шай, сы­нок, не ша­калы то бы­ли. То был сам Чан-до. Вот по­чему они го­вори­ли так уди­витель­но.

— Да, вид­но так,— сог­ла­сились дру­гие. Куз­нец даль­ше ска­зал:

— Его дядья — млад­ший брат и стар­ший брат его от­ца — заб­ра­ли у не­го все иму­щес­тво. При­дет день, он все по­лучит об­ратно. По­тому что от­ня­ли это у не­го не по спра­вед­ли­вос­ти.

— Да,— сог­ла­сил­ся на­род.— Точ­но так. Ты пра­виль­но го­воришь. Мы те­перь это са­ми ура­зуме­ли. Да что тут по­дела­ешь? Пер­вым де­лом пусть нач­нет сам ис­тец. По­суди­те еще: хоть дядья обоб­ра­ли их на­чис­то, Чан­до их по­жалел — не дал с го­лоду по­мереть.

По­гово­рили они так, и куз­нец ска­зал:

— Ну и хо­рошо. Су­дите тут са­ми, а я до­мой пой­ду. По­есть за­хоте­лось.

Как он это ска­зал, мать пар­ня заш­ла в дом, вы­нес­ла две чаш­ки  ри­са, а мо­жет и три, да­ла куз­не­цу и го­ворит:

— На, возь­ми, за­вяжи в по­лу. Де­тиш­ки-то до­ма, вер­но, заж­да­лись.

Он за­вязал рис в по­лу, по­том она да­ла ему ва­реной че­чеви­цы и со­ли. Куз­нец за­вязал это все и ушел. Ос­таль­ные по­жева­ли та­баку с из­вестью и ра­зош­лись то­же.

День­ка че­рез два до дядь­ев до­шел слух, что па­рень ра­зуз­на­ёт про от­цов­скую зем­лю.

— Лад­но,— го­ворят,— на­до нам со зна­ющи­ми людь­ми здесь в ок­ру­ге по­тол­ко­вать: не луч­ше ли нам от­дать ему зем­лю са­мим, без тяж­бы.

Так они и вправ­ду сде­лали — пош­ли про­сить со­вета ту­да да сю­да по со­сед­ним де­рев­ням. Ко­му ни рас­ска­жут, как рас­су­дили ша­калы с их пле­мян­ни­ком, ког­да тот за ко­ровой хо­дил, все им го­ворят:

— От­дай­те ему его доб­ро ми­ром. Ес­ли вы так сей­час са­ми не сде­ла­ете, по­том сты­да не обе­ретесь. Глянь­те, за не­го и зве­ри лес­ные сто­ят. Мы-то, лю­ди, мо­жем про­меж се­бя сго­ворить­ся и на­род об­вести. А что, ес­ли Чан­до сам за это возь­мет­ся и па­рень до­кажет, что вы заб­ра­ли его доб­ро не по чес­ти? Тут всё обер­нется неп­росто.

По­ходи­ли они так, по­сове­това­лись и ре­шили: «Лад­но, да­вай­те от­да­дим ему то, что его. Ведь в ту по­ру, как мы за­бира­ли это доб­ро, мать-то его го­вори­ла, что она бы­ла на треть­ем ме­сяце, ког­да умер муж. А вдруг кто до­кажет, что это прав­да? Что мы тог­да най­дем ска­зать? Ду­май не ду­май, как тут уй­дешь от по­зора? Раз уж на то пош­ло, да­вай­те от­да­дим ему все, что его. Так и про­меж се­бя мир сох­ра­ним. А не от­да­дим, как бы и та­кой день не при­шел, что са­ми зас­по­рим, а не то ра­но или поз­дно де­ти на­ши зас­по­рят».

По­раз­ду­мали они так и при­нялись ва­рить пи­во. Как пос­пе­ло пи­во, поз­ва­ли пар­ня и его мать и на­род из де­рев­ни и все об­су­дили как сле­ду­ет. А по­том от­да­ли ему ко­ров, и по­ля, и вся­кое дру­гое доб­ро.

Тут и ко­нец. Так па­рень вер­нул свое доб­ро. Прав­да это или неп­равда, не знаю — так лю­ди рас­ска­зыва­ют.