Сын плотника

Ког­да-то дав­ным-дав­но, го­ворят, жил в од­ной де­рев­не че­ловек. Он ра­ботал по де­реву — плот­ни­чал, зна­чит. Бы­ла у не­го же­на и был сын, а дру­гих де­тей не бы­ло — один этот сын у них и ро­дил­ся. Ну а раз то бы­ло единс­твен­ное их ча­до, ро­дите­ли его очень лю­били и бе­рег­ли. Как пой­дут на ба­зар, всег­да при­несут ему слад­ких гос­тинцев, а кор­ми­ли его всем са­мым луч­шим. Они лас­ка­ли его и при­гова­рива­ли: «Рас­ти, сы­нок, вы­рас­тай пос­ко­рей. Бу­дешь нам по­могать, ста­нешь на­шей опо­рой». Так они с ним за­бав­ля­лись.

А он и вправ­ду вы­рос, и по­ра ста­ло при­учать его к де­лу. Стал отец звать его се­бе в по­мощь, стал по­гова­ривать так: «Пой­ди-ка, сы­нок, сде­лай то или это», или: «При­неси-ка мне то или это», или: «Пой­дем-ка, сы­нок, со мной. Один сос­то­ятель­ный че­ловек поз­вал ме­ня по­рабо­тать се­год­ня. Пой­дем ту­да вмес­те».

Толь­ко нач­нет он звать сы­на что-ни­будь сде­лать, же­на при­нима­ет­ся его уп­ра­шивать. Го­ворит так:

— Не зас­тавляй ты его ра­ботать, дай ему спер­ва под­расти. Вы­рас­тет, ему все рав­но при­дет­ся ра­ботать. Это нам сей­час на­до тру­дить­ся не пок­ла­дая рук. А при­дет день, ког­да мы не смо­жем ра­ботать, раз­ве он нас не под­держит? Он нас неп­ре­мен­но под­держит, как вре­мя при­дет. Он ведь у нас единс­твен­ный — как ему нас не по­жалеть? Неп­ре­мен­но он нас по­жале­ет.

Отец от­ве­чал на это:

— Ес­ли мы с ны­неш­них пор его де­лу на­учим, он нас под­держит. При­вык­нет он в ма­лые го­ды ра­ботать, так и ра­бота ему не бу­дет пре­тить, и ре­мес­лу он на­учит­ся, а не то вы­рас­тет из не­го лен­тяй и без­дель­ник. Ес­ли де­ла он знать не бу­дет, как же он нас под­держит? А су­ме­ет ра­ботать, тог­да и под­держать нас су­ме­ет. Вот по­чему я хо­чу при­учить его к де­лу, вот по­чему я его зо­ву — пусть бы он что-ни­будь пе­ренял у ме­ня. Ес­ли он с этих пор при­вык­нет к ра­боте и она ему не бу­дет пре­тить, ес­ли он нач­нет прис­матри­вать­ся, как я ра­ботаю, он ско­ро без боль­шо­го тру­да сам ста­нет мас­те­ром. По­тому я и хо­чу, что­бы он мне по­могал. А ты — ты толь­ко на­пере­кор го­воришь. Все де­ло мне пор­тишь.

— Он еще маль­чик,— го­вори­ла мать.— Ус­пе­ет еще на­учить­ся. А не ста­нет нам по­могать, мы его тог­да хо­рошень­ко от­лу­пим.

— Где уж те­бе его от­лу­пить, ког­да он вы­рас­тет, — от­ве­чал муж.— Ку­да там. Ни­чего у те­бя не по­лучит­ся — он тог­да бу­дет по­силь­нее те­бя. Ду­ма­ешь, ты тог­да смо­жешь с ним спра­вить­ся? Как бы не так. Да и не го­дит­ся бить взрос­лых де­тей. Что лю­ди-то ска­жут? То, что ты вло­жишь в ре­бен­ка, че­му на­учишь его, по­ка он не вы­рос, то и це­ну име­ет, то он и бу­дет знать. А вы­рас­тет — поз­дно учить. Ведь и ре­бятиш­ки, ког­да удить идут, гнут на крюч­ки мо­лодые ко­люч­ки — ста­рую-то не сог­нешь, а сло­ма­ешь. Так и де­ти: к че­му их при­учишь, по­ка они ма­лы, то с них и по­лучишь. Кто учен, те и ро­дите­лей по­чита­ют, и под­дер­жкой им слу­жат — од­но сло­во, сто­ющие. А ес­ли ты свое ча­до к де­лу не при­учил, оно те­бе же нед­ру­гом ста­нет. Поп­ро­буй, пош­ли его тог­да на ра­боту по­тяже­лее, те­бя же и об­ру­га­ет, чуть от­вернешь­ся. Да и как ты его зас­та­вишь ра­ботать? Не нач­нет ли он сам то­бой вер­хо­водить? Вот по­чему маль­чи­ков и де­вочек на­до при­учать ра­ботать с детс­тва, с ма­лых лет по­нем­но­гу их в де­ло втя­гивать.

За­бало­вала мать сы­на так, что он ни с кем счи­тать­ся не стал. От­цов­ских ре­чей он и слу­шать не хо­тел. Ну а ес­ли отец и мать вмес­те нач­нут его уго­вари­вать, он ког­да пой­дет ра­ботать, а ког­да нет.

Так вре­мя шло, и ког­да сын вы­рос, он при­вык во­дить­ся с де­ревен­ски­ми пар­ня­ми. Они при­нялись бе­гать за де­вуш­ка­ми, и сын толь­ко и знал пля­сать дон и лаг­рэн да за де­вуш­ка­ми уха­живать, а о ра­боте и ду­мать за­был. Поп­ро­сят его сде­лать то или это, он все ми­мо ушей про­пус­ка­ет. По­зовет его отец пой­ти с со­бой по­рабо­тать — он ни в ка­кую.

На­конец от­цу на­до­ело уго­вари­вать сы­на взять­ся за де­ло. Он рас­сердил­ся и го­ворит же­не:

— Ви­дишь? Я с са­мого на­чала те­бе го­ворил: не ба­луй его так. Ты ме­ня слу­шать не хо­тела, что я мог с то­бой по­делать? Я го­ворил, а ты ме­ня ко­рила. Те­перь смот­ри, что из это­го выш­ло. Ког­да же те­перь он ста­нет нас слу­шать­ся?

Же­на пе­репу­галась и не наш­ла, что от­ве­тить. Тог­да муж сно­ва ей го­ворит:

— Я хо­чу те­бе что-то се­год­ня ска­зать. Пос­лу­ша­ешь ме­ня — мы су­ме­ем с ним сов­ла­дать, не пос­лу­ша­ешь — он ни­ког­да ни во что нас ста­вить не бу­дет.

— Лад­но,— от­ве­ча­ет же­на.— Го­вори.

— Вот что я хо­чу те­бе ска­зать. Ес­ли он бу­дет хо­дить со мной на ра­боту, да­вай ему рис с под­ли­вой, а не бу­дет — ни­чего не да­вай.

— Хо­рошо,— сог­ла­силась же­на.— Я поп­ро­бую его вра­зумить. А не пос­лу­ша­ет­ся, не ста­ну его кор­мить.

Она и вправ­ду по­пыта­лась его вра­зумить и сколь­ко-то дней жда­ла, что по­лучит­ся, толь­ко он не пос­лу­шал­ся. Тог­да она и впрямь пе­рес­та­ла его кор­мить и нес­коль­ко дней ни­чего ему не да­вала. Спер­ва он под­кар­мли­вал­ся по де­рев­не — то у то­го, то у дру­гого из сво­их друж­ков, а по­том са­ма мать от по­ры до по­ры, тай­ком от от­ца, выб­рав вре­мя, ког­да то­го не бы­ло до­ма, ста­ла из жа­лос­ти да­вать ему есть.

— Ты не хо­чешь ра­ботать, сы­нок, и отец очень сер­дится,— вра­зум­ля­ла она.— По­ди по­рабо­тай с ним. Из-за те­бя твой отец и со мной стал су­ровым. Иди-ка луч­ше ра­ботать.

Сын на это не от­ве­чал ни­чего — си­дел да мол­чал. И вот раз, ког­да мать кор­ми­ла сы­на, при­шел отец и зас­тал его за едой.

— Ах ты без­дель­ник! — зак­ри­чал он.— Чей хлеб ты ешь, дар­мо­ед? Как ра­ботать — он толь­ко гла­зами хло­па­ет, а как по­чу­ет, что мож­но по­есть, что мож­но ух­ва­тить хо­роший ‘ку­сок, так, про­пади он, ми­гом при­бежит с ра­зину­тым ртом. Ну, та­кой-ся­кой, я те­бя от­луплю, будь уве­рен, от­луплю, как ско­тину. Сколь­ко ни бра­нил­ся отец, сын не от­ве­чал. Толь­ко наг­нулся к та­рел­ке поб­ли­же и знай упи­сыва­ет за обе ще­ки. Тог­да отец обер­нулся к же­не и при­нял­ся бра­нить ее:

— Ты то­же не слу­ша­ешь, что я те­бе го­ворю. Вы­ходит, ты его кор­мишь, ког­да ме­ня не­ту до­ма. По­тихонь­ку кор­мишь, тай­ком. Жди пос­ле это­го, что­бы он стал ме­ня слу­шать! Ты, та­кая-ся­кая, по­така­ла маль­чиш­ке, ты его ис­порти­ла. Вот по­чему он ме­ня не слу­ша­ет­ся. Мои сло­ва ему слов­но му­сор — раз и стрях­нул. Я толь­ко и ду­маю, что­бы нам с то­бой в ста­рос­ти не ос­тать­ся без по­мощи и под­дер­жки, а он мои сло­ва ни во что не ста­вит, да и все твои уго­воры про­пада­ют впус­тую. Я ра­ботаю до­ма, ухо­жу за­раба­тывать на сто­рону, что­бы вы ни в чем не­дос­татка не зна­ли, а вы — мать и сын — толь­ко еди­те, сколь­ко в вас вле­зет. Чтоб вам про­пасть! Из-за вас я боль­ной стал. Вы с ним всег­да за­од­но. Что я один мо­гу по­делать?

Сколь­ко он ни го­ворил, те двое не от­ве­чали ни сло­ва. Си­дели се­бе и мол­ча­ли. Поб­ра­нил­ся он, поб­ра­нил­ся да и умолк. На дру­гой день сын ска­зал ма­тери:

— Пос­лу­шай, ма­туш­ка, не мо­гу я даль­ше жить до­ма. Отец бра­нит ме­ня все боль­ше и боль­ше, а за­од­но бра­нит и те­бя. За­чем вам ссо­рить­ся из-за ме­ня? Я уй­ду. Хоть бра­ни этой не бу­ду слы­шать.

— Ку­да ты пой­дешь, сы­нок? — спра­шива­ет она.— Не ухо­ди. Пусть се­бе бра­нит­ся отец.

— Нет, ма­туш­ка я уй­ду. Ты ведь то­же мной не­доволь­на. Ты са­ма не кор­ми­ла ме­ня столь­ко дней. У ме­ня сер­дце до сих пор бо­лит от то­го. Вы с от­цом да­ли мне жизнь, вы вскор­ми­ли и вы­рас­ти­ли ме­ня, а те­перь, са­ма пог­ля­ди, те­перь вы ста­ли слиш­ком су­ровы ко мне. Ес­ли вы мне есть не да­ете, где же мне взять? На счастье, наш­лись у ме­ня в де­рев­не друзья, а то из-за вас мне приш­лось бы с го­лоду уме­реть.

— Это все твой отец. Это он мне так ска­зал. По­тому я те­бе и есть не да­вала. Пос­лу­шай, сы­нок, мо­жет, я бы­ла не пра­ва? Хо­рошо, я боль­ше ни­ког­да с то­бой так не пос­туплю. Пусть он го­ворит се­бе что угод­но. А ты по­тер­пи.

— Ма­туш­ка,— ска­зал сын.— Я уже вы­рос. Я не мо­гу боль­ше тер­петь та­ких раз­го­воров. Ку­да мне от них де­вать­ся? День нап­ро­лет он бу­дет твер­дить мне од­но и то же. А ког­да

ты улу­чишь ми­нуту мне что-ни­будь дать? Вспом­ни хо­тя бы вче­ра: он при­шел как раз, ког­да я ел, и зас­тал ме­ня врас­плох. Я да­же по­есть спо­кой­но не мог. Ну а по­том, раз­ве не ста­нет он за это бра­нить и те­бя? Чую, ма­туш­ка, мне это­го боль­ше не вы­нес­ти. Вот я те­бе пря­мо и го­ворю: мне на­до ку­да-то уй­ти.

— Ку­да-то уй­ти,— пов­то­рила она.— Сы­нок, ку­да ты пой­дешь? Не ухо­ди. Ты ра­зобь­ешь мое сер­дце.

— Пой­ду ку­да гла­за гля­дят,— ска­зал сын.

Сле­зы по­тек­ли из глаз у ма­тери, и сло­ва зас­тря­ли у нее в гор­ле, буд­то кто-то ее стал ду­шить. В тот же день, под ве­чер, па­рень соб­рал свою одеж­ду и за­вер­нул в нее тес­ло и ста­мес­ку. За ужи­ном мать рас­ска­зала от­цу раз­го­вор с сы­ном. «Он ска­зал то и то»,— го­вори­ла она. Отец весь за­кипел.

— Ну и хо­рошо, что он уби­ра­ет­ся, этот без­дель­ник,— ска­зал он.— Пусть ухо­дит.

Же­на на это ни­чего не от­ве­тила — что бы­ло тол­ку? Сын, как уз­нал, что отец го­ворит, при­уныл еще боль­ше. Выж­дал он час и ночью ушел из до­му, ни с кем не прос­тившись. С со­бой он не взял ни еды, ни питья на до­рогу, взял толь­ко тес­ло и ста­мес­ку и, уно­ся с со­бою оби­ду, по­шел, сам не зная ку­да.

Шел он, шел и за­шел да­леко. На ду­ше у не­го бы­ло так тя­жело, что он не за­думы­вал­ся, ку­да он за­шел, и о еде не вспо­минал. Толь­ко пос­ле по­луд­ня, в час, ког­да жен­щи­ны идут за во­дой, он по­чувс­тво­вал го­лод. Стал он по­думы­вать, где бы ему ночь про­вес­ти. За эти­ми мыс­ля­ми он при­сел пе­редох­нуть под боль­шим де­ревом. А де­рево это рос­ло не­дале­ко от де­рев­ни. У де­ревен­ских там был обы­чай све­жевать за­битых во­лов и есть мя­со под этим де­ревом. Вот и ле­жали вок­руг го­ры во­ловь­их кос­тей. Кто его зна­ет, что бы­ло у не­го на уме, толь­ко он под­нял од­ну из кос­тей и от не­чего де­лать при­нял­ся стру­гать ее сво­им тес­лом. Нас­тру­гал он це­лую гор­ку мел­ких ку­соч­ков. Мыс­ли его блуж­да­ли не­весть где, он стру­гал и стру­гал без от­че­та. Спох­ва­тил­ся по­том — что это он де­ла­ет? Гля­дит: слов­но бы рис на­сыпан. «Эх,— ду­ма­ет,— ри­су у ме­ня нет, так я упот­реблю свое мас­терс­тво и на­режу из этих ос­колков ри­совых зе­рен, а по­том по­ищу, кто бы мне из них по­есть при­гото­вил». По­думал он так, рас­кро­шил всю кость на ку­соч­ки вро­де ри­совых зе­рен — наб­ра­лась не од­на горсть — и ска­зал сам се­бе: «Те­перь на­до бы по­ис­кать, кто бы мне есть сго­товил». Так он ре­шил и за­вязал кос­тя­ные крош­ки в по­лу.

Про­шел он еще нем­но­го и уви­дел де­рев­ню. Сол­нце’ уже бы­ло низ­ко, и па­рень ре­шил: «За­ночую-ка я в этой де­рев­не. А зав­тра даль­ше пой­ду». С та­кими мыс­ля­ми во­шел он в де­рев­ню. Уви­дел там дом, ок­ру­жен­ный ве­ран­да­ми ‘, и ду­ма­ет: «Зай­ду-ка я сю­да, поп­ро­шусь здесь пе­рено­чевать. Ес­ли и не поз­во­лят мне лечь на пе­ред­ней ве­ран­де—той, что во двор вы­ходит, так уж на зад­нюю-то неп­ре­мен­но пус­тят». Так он по­думал, во­шел во двор и поз­вал:

— Пос­лу­шай­те, поч­тенные ро­дичи, есть тут кто или нет?

На его зов выш­ла де­вуш­ка. Вы­нес­ла кро­вать — она ведь слы­шала, что он ро­дичем наз­вался,— уса­дила его и спра­шива­ет:

— От­ку­да ты? Я те­бя что-то не приз­наю.

— Я не из ва­ших род­ных, ма­туш­ка,— го­ворит па­рень.— Я пут­ник, ищу, где бы ночь ско­ротать. Уви­дел, ка­кие у вас чис­тые боль­шие ве­ран­ды, и во­шел. «Вер­но,— ду­маю,— они мне поз­во­лят лечь, ес­ли не в до­ме, то хоть здесь, на ве­ран­де». С та­кими мыс­ля­ми, ма­туш­ка, я и во­шел к вам во двор, хоть я не из ва­шей род­ни или дру­зей.

— Лад­но,— го­ворит де­вуш­ка.— Сам ви­дишь, ве­ран­ды у нас прос­торные. Мы пус­ка­ем сю­да пут­ни­ков но­чевать. Не­мало на­роду у нас ос­та­нав­ли­ва­ет­ся. Ус­тра­ивай­ся, сде­лай ми­лость, но толь­ко не ина­че, как на ве­ран­де.

— Хо­рошо,— от­ве­ча­ет тот.— Для чу­жака вро­де ме­ня и ве­ран­да под­хо­дящее мес­то.

— Мы плот­ни­ки,— го­ворит она даль­ше.— Мой отец по де­реву ра­бота­ет, и у нас це­лый день тол­чется на­род. С ут­ра до ве­чера к нам хо­дят лю­ди. Вот мы и пос­тро­или боль­шие ве­ран­ды — на­до же где-то им по­сидеть. А се­год­ня от­ца и ма­тери не­ту до­ма, по­тому и пус­то у нас.

— А ку­да уш­ли твои мать и отец? — спра­шива­ет па­рень.

— В той сто­роне есть де­рев­ня,— го­ворит де­вуш­ка.— Они пош­ли ту­да в гос­ти. Хо­тели се­год­ня вер­нуть­ся, да что-то их до сих пор не ви­дать. Не знаю, при­дут они или нет.

— Пос­лу­шай, ма­туш­ка,— ска­зал па­рень.— Я о чем-то хо­чу те­бя поп­ро­сить. Де­ло пус­тячное. У ме­ня с со­бой есть ма­лость ри­су. Не поч­ти за труд мне его сго­товить. Вот хо­рошо бу­дет.

— От­че­го не сго­товить,— от­ве­ча­ет она.— Да­вай его сю­да.

Она при­нес­ла ре­шето, а он раз­вя­зал свой узе­лок и вы­сыпал, что там бы­ло. Взя­ла де­вуш­ка ре­шето, смот­рит — что-то не то. Пог­ля­дела, пот­ро­гала и ду­ма­ет: «Рис вро­де бы чис­тый. От­че­го же он та­кой твер­дый на ощупь? Не бу­ду я ва­рить этот рис, дам ему луч­ше на­шего». От­ло­жила она ре­шето и пос­та­вила ва­рить­ся по­боль­ше сво­его ри­су. Не ус­пе­ла по­кор­мить пар­ня, как приш­ли ста­рики — ее ро­дите­ли. Спро­сила она, как род­ные жи­вут — к ко­му они в гос­ти хо­дили,— а по­том по­каза­ла им рис, что ей па­рень дал при­гото­вить, и го­ворит:

— Пог­ля­дите-ка вы на этот рис. Что это та­кое?

Взя­ли оба по нес­коль­ку зер­ны­шек, пог­ля­дели и спра­шива­ют:

— Пос­лу­шай-ка, доч­ка. Где ты взя­ла этот рис? У нас та­кого ри­са не во­дит­ся. От­ку­да он взял­ся?

— Пос­мотри­те хо­рошень­ко,— го­ворит де­вуш­ка.— Мо­жет, это и не рис вов­се.

Взя­ли они лам­пу, пос­мотре­ли еще раз хо­рошень­ко и го­ворят:

— Твоя прав­да, доч­ка, это не рис. По­хоже на кость. От­ку­да ты это взя­ла?

— Это па­рень, что ос­та­новил­ся у нас но­чевать, дал мне его и поп­ро­сил сго­товить,— от­ве­ча­ет она.— Он мне ска­зал: «Вот, ма­туш­ка, сва­ри мне этот рис». Толь­ко мне по­каза­лось, что рис этот не нас­то­ящий. Я не ста­ла его ва­рить, взя­ла и по­ложи­ла по­боль­ше на­шего. А по­кор­мить его не ус­пе­ла.

— Пос­лу­шай, доч­ка,— спра­шива­ют они.— Ты не спро­сила, от­ку­да он сам?

— Нет, я его об этом не спра­шива­ла. Он толь­ко поп­ро­сил дать ему мес­то ночь про­вес­ти. Го­ворит: «Пус­ка­ете вы пут­ни­ков но­чевать?» Я го­ворю: «Да, мы пус­ка­ем лю­дей про­вес­ти ночь здесь, на ве­ран­де». А пос­ле то­го раз­го­вора он сел и го­ворит: «Се­год­ня я у вас за­ночую. Сде­лай ми­лость, ма­туш­ка, сва­ри мне этот рис». Ска­зал он мне это, я взя­ла рис и пош­ла в дом. А про то, от­ку­да он — этот, кто но­чевать поп­ро­сил­ся,— я и не спра­шива­ла.

— Ну, хо­рошо,— го­ворят,— мы его са­ми спро­сим. А раз ты сва­рила и на не­го, по­ди от­не­си ему.

А са­ми го­ворят друг дру­гу:

— Это, вид­но, от­личный плот­ник. Гля­ди-ка, он су­мел на­резать ри­су из кос­ти. Это те­бе не ка­кой-ни­будь под­мастерье. Прос­той плот­ник ни­ког­да та­кого не сде­ла­ет, это плот­ник, ка­ких ма­ло встре­тишь.— И по­том сно­ва к до­чери:

— Пос­лу­шай-ка, доч­ка, ка­ков он из се­бя? Ста­рый или мо­лодой?

— Не ста­рый, ба­тюш­ка,- го­ворит доч­ка.— Рос­лый па­рень и со­бою хо­рош.

— Слу­шай, доч­ка,— го­ворят они.— А что, ес­ли мы возь­мем его те­бе в мужья? Ста­нешь ты жить с ним? Ты у нас од­на-единс­твен­ная — вот и вся на­ша семья. Ес­ли бы мы его взя­ли, ты бы­ла бы до­воль­на?

— Не знаю,— го­ворит доч­ка.— Вам луч­ше знать. Вы с кем за­хоти­те, с тем и свя­жете мою жизнь. Са­ми смот­ри­те, как он вам приг­ля­нет­ся. За­хоти­те дать его мне в мужья, я спо­рить не бу­ду, не за­хоти­те — то­же лад­но. А ска­жи я са­ма, что за не­го за­муж хо­чу, без то­го не обой­дет­ся, что ра­но или поз­дно вы нач­не­те ме­ня уко­рять. По­тому ни­чего го­ворить я не ста­ну. Де­лай­те, как са­ми ре­шите.

— Хо­рошо,— ска­зали они.— Спер­ва мы на не­го взгля­нем, а по­том бу­дем ре­шать. Ну а те­перь вы­нимай рис из гор­шка и по­кор­ми его как сле­ду­ет. Хо­рошее уго­щенье то­же мо­жет де­лу по­мочь.

Доч­ка вы­нула рис, сли­ла во­ду и поз­ва­ла пар­ня. На­ложи­ла ему столь­ко еды, что ему по­каза­лось, буд­то он на пир по­пал. А по­куда он ел, ста­рики его раз­гля­дыва­ли. Ви­дят, вро­де со­бой не­дурен. Ста­ли расс­пра­шивать:

— Ска­жи, па­ренек, ты от­ку­да идешь и ку­да нап­равля­ешь­ся?

— Я,— го­ворит,— из та­кого-то края и та­кой-то де­рев­ни. А от­ца мо­его зо­вут так-то. Я по­шел мир пос­мотреть. Ку­да по­тянет, ту­да и иду. А до­ведет­ся най­ти хо­роше­го хо­зя­ина, ос­та­нусь при нем.

— Пос­лу­шай-ка, па­ренек, а ес­ли мы те­бя к се­бе возь­мем?— спра­шива­ют.— Ос­та­нешь­ся у нас?

— По­дож­дем до ут­ра,— про­сит он.— Мне на­до по­думать как сле­ду­ет. Сей­час я ни­чего не ска­жу. Спро­сите ме­ня зав­тра ут­ром. Вмес­те это де­ло об­су­дим.

По­гово­рили они так и боль­ше в тот день к это­му не воз­вра­щались. Па­рень кон­чил есть, по­шел на­зад на ве­ран­ду и лег там на по­лу бе­зо вся­кой под­стил­ки. А ста­рики, как уп­ра­вились с едой, внес­ли в ком­на­ту свои кро­вати и на­чали та­кой раз­го­вор:

— С ви­ду-то он хо­рош, в зятья го­дит­ся. И го­лос у не­го неп­ло­хой — при­ят­но слу­шать, и го­ворит он тол­ко­во — вид­но, что не кос­но­языч­ный. На­шей доч­ке он был бы как раз под па­ру. А по­чему бы и нет? На вид они пря­мо как брат и сес­тра. Я го­ворю, и сло­жен он лад­но и ли­цом не­дурен. Ка­ков из не­го ра­бот­ник, по­ка труд­но су­дить, а в ос­таль­ном он всем хо­рош.

— Мне он очень пон­ра­вил­ся,— го­ворит по­том же­на.— Все мы, сан­та­лы, та­кие. А ес­ли он не уме­ет ра­ботать, раз­ве мы его не на­учим? Он су­мел на­резать ри­су из кос­ти. Раз­ве бы он это сде­лал, ес­ли бы не ви­дал, как лю­ди ра­бота­ют? Уж точ­но, ра­боту он зна­ет. Дру­гое де­ло, ка­кого он ро­да? Тут по­дой­дет ли?

— Вер­но,— ска­зал муж.— Ты пра­виль­но го­воришь. Смеш­но го­ворить о нем, как о зя­те, рань­ше чем мы все ра­зуз­на­ем.— И до­бавил: — Да­вай-ка его сю­да по­зовем. Что ему там, сна­ружи, од­но­му ос­та­вать­ся. Да­вай по­зовем его и обо всем по­расс­про­сим.

Тог­да и вправ­ду ста­руха выш­ла за дверь и спро­сила:

— Ты спишь, юно­ша?

— Нет,— от­ве­ча­ет тот,— я не сплю. Я прос­то ле­жу. За­чем ты ме­ня зо­вешь?

— Иди-ка сю­да,— го­ворит она.— Мы най­дем те­бе мес­то в до­ме. Че­го те­бе ле­жать тут од­но­му? Ты при­шел к нам ис­кать кро­ва, так за­ходи — мы най­дем те­бе мес­то лечь в до­ме. Го­ворят ведь: с кем ты в пу­ти пе­ремол­вился сло­вом, тот те­бе не чу­жой. Мы, лю­ди, из од­но­го гор­шка пи­во се­бе на­лива­ем. Ко­рову тя­нет к ко­ровам, а че­лове­ка — к че­лове­ку. Ос­та­вать­ся од­но­му-оди­нешень­ку раз­ве при­ят­но? Ко­му и слу­ча­ет­ся ко­ротать ночь в оди­ночес­тве, так че­рез си­лу — по­тому что дру­гого вы­хода нет. Сто­ит бро­дячей ко­рове при­бить­ся к чу­жому ста­ду, она от не­го не уй­дет до рас­све­та. Вот уж ес­ли ни с кем не повс­тре­ча­ет­ся, тут, вер­но, од­на ночь ко­рота­ет, за­то ка­кого стра­ху на­тер­пится. А ты — че­ловек. При­шел под наш кров. Зна­чит, ты нам друг. За­ходи, мы ус­тро­им те­бя по­луч­ше. При­дет день, ты нас вспом­нишь и ска­жешь: «В та­кой-то де­рев­не я за­шел в дом к та­ким-то. Вот это по­ис­ти­не доб­рые лю­ди. И на­кор­ми­ли ме­ня и спать уло­жили, слов­но род­но­го». Не­уж­то ты не по­мянешь нас доб­рым сло­вом, ког­да по­кинешь наш дом? В этом ми­ре, сы­нок, сла­вят­ся две по­роды лю­дей: са­мые хо­рошие, доб­рые лю­ди и са­мые злые не­годяи. Толь­ко о та­ких здесь и зна­ют, дру­гих ник­то име­ни не слы­хал. А как при­ходит ко­нец, все пе­рево­рачи­ва­ет­ся. Как пе­рево­рачи­ва­ет­ся? А вот как: ги­бель доб­ро­го че­лове­ка при­носит го­ре, а зло­го — ра­дость. Слу­чись доб­ро­му че­лове­ку наг­ре­шить, или в тюрь­му уго­дить, или по­мереть, все го­ворят: «Жа­лость ка­кая! Ка­кой хо­роший был че­ловек!» А слу­чись та­кое со злым не­годя­ем, все ска­жут: «Вот счастье-то! Ту­да ему и до­рога!» Тут ста­рик из до­ма поз­вал:

— Что вы там рас­су­соли­ва­ете? При­дете вы на­конец? Тог­да и мы пос­лу­ша­ем, о чем вы тол­ку­ете. Ве­ди его сю­да, по­гово­рим здесь.

— Пой­дем, па­ренек,— го­ворит ста­руха.— Мы уло­жим те­бя спать в до­ме.

Вве­ла она его в ком­на­ту. Пос­та­вили ему кро­вать в сво­бод­ном уг­лу, по­том спра­шива­ют, ка­кого он ро­да-пле­мени. Па­рень им все рас­ска­зал, и выш­ло, что он не из од­но­го с ни­ми ро­да. Ви­дят, все скла­дыва­ет­ся удач­но. На том и ус­по­ко­ились.

Толь­ко ста­рики ус­ну­ли и зах­ра­пели, де­вуш­ка приш­ла к пар­ню и лег­ла ря­дом с ним. И па­рень не стал сво­ей охо­те про­тивить­ся. «Ког­да кто-то да­ет мне вку­сить от сво­ей до­ли, за­чем мне от­ка­зывать­ся? — ду­ма­ет.— Ког­да кто-то го­тов уде­лить те­бе часть сво­его ри­са и го­ворит: „Возь­ми, сде­лай ми­лость, я даю те­бе от чис­то­го сер­дца»,— по­чему бы те­бе не при­нять под­но­шение, раз ты вправ­ду го­лоден?» По­раз­мыслил он так и сде­лал то, че­го ей хо­телось, и де­вуш­ке это очень пон­ра­вилось. Ведь она с са­мого на­чала за­та­ила в мыс­лях та­кое: «Ах, уда­лось бы ус­тро­ить, что­бы этот па­рень ос­тался у нас и же­нил­ся на мне!» Вдо­бавок, пом­ни­те, они ус­пе­ли уви­деть друг дру­га еще при све­те дня. И сра­зу тог­да сер­дце у де­вуш­ки скло­нилось к пар­ню. Она толь­ко о нем и ду­мала. «Ах, вот бы им приш­ло на ум вы­дать ме­ня за это­го пар­ня,— твер­ди­ла она про се­бя.— Я ми­гом бы сог­ла­силась». А о том, хо­лост он или уже ус­пе­ли же­нить, она и не за­дума­лась. Раз уж та­кое за­пало ей в ду­шу, она са­ма до­вела де­ло до кон­ца.

Да, та­кие пош­ли нын­че де­вуш­ки. Ес­ли уж им че­го-то за­хочет­ся, не ус­по­ко­ят­ся, по­ка на сво­ем не пос­та­вят. Вот и тут так. Толь­ко уви­дела она пар­ня, сра­зу он ей приг­ля­нул­ся. Вот по­чему, как все лег­ли, она не мог­ла ус­по­ко­ить­ся. Толь­ко и ду­мала: «Ког­да они ус­нут на­конец? Я хо­чу пой­ти и лечь с ним». Так и сде­лала, как хо­тела; по­лучи­ла, че­го ей хо­телось, и вер­ну­лась к се­бе на кро­вать.

На­ут­ро, ког­да все вста­ли, ста­рики при­нялись со вни­мани­ем ос­матри­вать пар­ня. Да ведь в юнос­ти, в по­ру му­жания, вся­кий выг­ля­дит луч­ше не­куда. Будь то де­вуш­ка или па­рень, мо­лодость са­ма за се­бя го­ворит. Да­же те, у ко­го не­хоро­шие склон­ности, в эти го­ды выг­ля­дят хо­рошо. Вот и па­рень с ви­ду всем был хо­рош. Ста­рики ос­та­лись до­воль­ны.

— Что ж,— го­ворят,— да­вай от­да­дим доч­ку за это­го пар­ня. На том и по­реши­ли. И пар­ню ве­лели не ухо­дить.

— Слу­шай,— ска­зали,— ты, мо­жет, хо­чешь ид­ти? Так не ухо­ди, ос­та­вай­ся у нас. Уй­ти-то мо­жешь — на то во­ля твоя,— толь­ко уж по­дож­ди, по­ка мы те­бя по­кор­мим.

— Лад­но,— от­ве­ча­ет он.— Вы, вид­но, хо­тите ме­ня ос­та­вить. Ска­жите спер­ва, ка­кую ра­боту вы мне да­дите и что я за нее по­лучу. Тог­да я бу­ду спо­ко­ен, а то мне бы­ло бы не по се­бе.

— Мы те­бя не в слу­ги зо­вем,— го­ворят ста­рики,— мы те­бя про­чим в мужья на­шей до­чери. Она у нас од­на-единс­твен­ная. Вот мы и хо­тим, что­бы ты же­нил­ся на ней и жил с на­ми.

— Что ж, хо­рошо,— го­ворит па­рень.— Тог­да, сде­лай­те ми­лость, по­зови­те ко­го-ни­будь из со­седей — нам на­до об­го­ворить это де­ло. До­гово­рим­ся при них обо всем, как по­ложе­но. Они у нас бу­дут сви­дете­ли. Слу­чись ка­кая нуж­да, они под­твер­дят, как де­ло бы­ло.

— Вот-вот,— об­ра­довал­ся ста­рик.— За­тем я те­бя и про­сил по­дож­дать. За­тем и го­ворил: «Не ухо­ди, по­ка мы те­бя не по­кор­мим». Я бы тем вре­менем за ни­ми схо­дил.

— Лад­но,— го­ворит па­рень.— Те­перь я все по­нял. Ко­неч­но, я ни­куда не уй­ду. Иди за сви­дете­лями, сде­лай ми­лость.

Ста­рик ушел, а де­вуш­ка взя­ла тес­ло и ста­мес­ку пар­ня и внес­ла их в дом. По­ка ста­рик рас­толко­вывал де­ло сель­ча­нам, нас­ту­пил пол­день. Пар­ню ус­пе­ли при­гото­вить по­есть и по­кор­ми­ли его. Толь­ко он при­лег пос­ле еды, вер­нулся ста­рик с пя­теры­ми со­седя­ми. Вы­нес­ли из до­ма кро­вати, пос­та­вили их под ко­ровь­им на­весом, и все рас­се­лись.

— По­ди-ка поз­до­ровай­ся с те­ми, что си­дят под на­весом,— го­ворит пар­ню ста­руха.

Тот по­шел, поз­до­ровал­ся. Тут они ему го­ворят:

— Сде­лай ми­лость, юно­ша, при­готовь нам та­бач­ку ма­лость, каж­до­му по ще­пот­ке.

— Та­баку у ме­ня, поч­тенные, нет, и из­вести то­же,— от­ве­ча­ет он им.

Тут один го­ворит:

— На, возь­ми мой та­бак. При­готовь для нас всех.

Па­рень взял у не­го та­бач­ные листья, на­резал как на­до и всех об­нес. А по­ка он был за­нят, они его об­смот­ре­ли. По­том один го­ворит:

— Что же, па­рень он креп­кий, как раз под стать хо­зяй­ской доч­ке. Все ска­жут, что они пря­мо как брат и сес­тра.

— Пос­лу­шай-ка, юно­ша,— спра­шива­ет дру­гой.— Как те­бя звать? Чей ты сын?

На все, о чем его спра­шива­ли, па­рень от­ве­чал как по­ложе­но. Тог­да ему за­дали еще воп­рос:

— Ска­жи-ка, юно­ша, же­нили те­бя или нет? И по­чему ты ушел так да­леко от до­ма?

— Ме­ня еще не же­нили,— го­ворит он.— Я хо­лос­той. А до­ма у нас выш­ла ссо­ра, я в сер­дцах и ушел. Вот по­чему я за­шел так да­леко.

— Ска­жи, юно­ша,— спра­шива­ют,— ты, как ос­ты­нешь, до­мой не за­хочешь вер­нуть­ся?

— Най­ти бы мне та­кого хо­зя­ина, что­бы ме­ня к се­бе взял, я бы не вер­нулся,—-го­ворит па­рень. — Ну а ес­ли не най­ду се­бе мес­та, мо­жет, при­дет­ся об­ратно пой­ти. На­перед тут не ска­жешь.

— А что, юно­ша,— спра­шива­ют,— ес­ли мы най­дем те­бе здесь хо­зя­ина, ос­та­нешь­ся или нет?

— Бу­дет мне здесь по­кой и до­воль­ство,— го­ворит он,— ос­тать­ся ни на миг не за­дума­юсь.

Как дош­ло до это­го, все обер­ну­лись к хо­зя­ину.

— Ну, поч­тенный, те­перь ска­жи нам, сде­лай ми­лость, за ка­ким де­лом ты поз­вал нас сю­да. Что мы те­бе мо­жем со­вето­вать, ко­ли са­ми от те­бя ни­чего не слы­хали?

— Де­ло та­кое,— го­ворит он.— Ку­да он пой­дет, этот наш мо­лодой друг, и до ка­ких пор бу­дет бро­дить по све­ту? Я ду­маю, взять бы его мне в зятья. У ме­ня од­но ча­до — доч­ка. Ду­маю, не по­ра ли ей му­жа дать? А этот па­рень, сда­ет­ся мне, очень под­хо­дит.

— Ска­жи, юно­ша,— спра­шива­ют они.— Ты слы­шал, они хо­тят взять те­бя в зятья. Это те­бе по ду­ше или нет? Сде­лай ми­лость, ска­жи нам нап­ря­мик, что сам ты об этом ду­ма­ешь. По на­шему ра­зуме­нию, луч­ше и не при­дума­ешь. Ты се­бе най­дешь хо­зя­ина. За­чем те­бе быть чь­им-то слу­гой? Здесь мы вве­дем те­бя пря­мо в семью.

— Раз вы, от­цы мои пя­теро, го­вори­те, что это хо­рошо, я до­волен,— от­ве­ча­ет им па­рень.— А ес­ли не се­год­ня так зав­тра что-ни­будь вый­дет не­лад­ное, вы ведь всту­питесь за ме­ня? Ро­дите­ли мои да­леко. Слу­чись что, я, са­ми зна­ете, за ни­ми схо­дить не смо­гу. Зна­чит, по это­му де­лу, что вы се­год­ня ус­тро­ить хо­тите, кро­ме вас, ис­кать по­мощи не у ко­го. Слу­чись де­лу ра­но или поз­дно раз­ла­дить­ся, вам раз­би­рать­ся при­дет­ся.

— Слу­чись та­кое, наш долг во всем ра­зоб­рать­ся,— го­ворят ему пя­теро.— Счи­тай нас за от­ца и за мать.

— Зна­чит,— го­ворит па­рень,— вы мне, от­цы мои, и по­мощ­ни­ки и зас­тупни­ки. Да­вай­те об­су­дим все, что ве­лят за­кон и обы­чай, ког­да че­ловек вхо­дит зя­тем в дом к тес­тю. Что про это на­ши пред­ки ска­зали? Как лю­ди де­ла­ют, так на­до и нам пос­ту­пать. Сде­лай­те так, и все бу­дет как на­до. Раз уж я та­кое возь­му на се­бя, мне не уй­ти от то­го, что­бы этих ста­риков до кон­ца их дней со­дер­жать.

— Так оно и есть, юно­ша,— го­ворят ему все.— Ты хо­рошо ска­зал, пра­виль­ные сло­ва. Все ис­тинно ска­зал, ник­то не от­ка­жет­ся. Са­мую суть ска­зал. Зна­чит, де­ло под­хо­дит к кон­цу — все ска­зано, что мож­но ска­зать. Мы все слы­шали: он сам все ска­зал, все — до смер­тно­го кон­ца и не­дуга. Те­перь ты, хо­зя­ин,— мы те­бя спра­шива­ем, мы спра­шива­ем вас обо­их с же­ной,— ска­жите са­ми: да­дите вы ему все, что по­ложе­но в та­ком слу­чае?

— От­че­го нам не дать, раз мы бе­рем его к се­бе в сы­новья? — го­ворят они.— Мы не мо­жем не дать.

— Что от нас еще на­до?— спра­шива­ет ста­руха.— Смот­ри­те, мы от­да­ем в его ру­ки весь дом и хо­зяй­ство, все за­пасы и ут­варь — все, чем са­ми вла­де­ем. Что еще мы ему мо­жем от­дать? Пусть толь­ко они, мо­лодые, да­ют нам по горс­тке ри­са да по тря­пице — ни­чего боль­ше. Пусть толь­ко в этом они нас тер­петь нуж­ды не зас­та­вят. Вот и все, что нам на­до. Так мы смо­жем до­жить при них на­ши дни в по­кое и счастье, а ког­да мы пом­рем, пусть от­да­дут нам пос­ледний долг — вот и все. От­ны­не все на­ше доб­ро — их доб­ро. Ви­дите, мы им все от­да­ем. Что еще мы дол­жны дать?

— Все, что вы ска­зали, к де­лу идет,— го­ворят од­но­сель­ча­не,— тут ни­чего лиш­не­го нет. И уп­рекнуть вас нам не в чем. Ког­да нам, ро­дите­лям, с ра­ботой не спра­вить­ся, ког­да в до­ме ра­бочих рук не хва­та­ет или ког­да ник­то не идет сва­тать у нас до­черей, тог­да мы бе­рем в дом к се­бе зя­тя. Мы ждем, что он нам бу­дет по­мощ­ни­ком. Да толь­ко бы­ва­ет, что доч­ке на­шей он при­дет­ся не по ду­ше, что она и раз­го­вари­вать с ним не за­хочет и они не ста­нут тя­нуть лям­ку вмес­те. Как тог­да та­кой зять смо­жет ос­тать­ся в до­ме? Са­ми зна­ете, он уй­дет. Тут на­ша дочь мо­жет зря бро­сить тень на че­лове­ка и ли­шить его доб­ро­го име­ни. По­тому над­ле­жит что-то вы­делить ему са­мому, что­бы его ус­по­ко­ить и об­на­дежить. Не ужи­вет­ся ва­ша дочь с ним, он смо­жет взять свою до­лю и уй­ти ку­да по­жела­ет.

— Это­го мне не по­нять, поч­тенные пя­теро,— го­ворит тут ста­руха.— Я вас спра­шиваю — в наш век воп­ро­сов спра­шиваю,— рас­толкуй­те мне, что же с нас при­чита­ет­ся. Я-то са­ма по­лага­ла, что мы, ее мать и отец, его обес­пе­чим. За­то и он из на­шей во­ли не вый­дет.

— Все это так,— от­ве­ча­ют ей пя­теро.— По­нача­лу мы все по­лага­ем, что де­ло ус­тро­ит­ся хо­рошо. А вдруг они не ужи­вут­ся! Нын­че всю на­шу зем­лю за­пога­нил жу­чок и клоп во­нючий, и де­ти ро­дите­лей боль­ше не слу­ша­ют. Сов­сем как в пес­не по­ет­ся:

Весь на­род стал хи­тер, а в стра­не-то ра­зор, глянь-ка, рад­жа Да­сарат! На до­ма, где мы жи­ли, на­лог на­ложи­ли, глянь-ка, рад­жа Да­сарат!

Де­ти-то на­ши ста­ли по­ос­трее, чем мы. Бы­ва­ет, нас так в спо­ре забь­ют, что и слов не най­дешь. Так что луч­ше нам обо всем на­перед до­гово­рить­ся. Тог­да уж пос­ле они ни­чего не смо­гут пот­ре­бовать. Поч­ки слов луч­ше об­ры­вать сра­зу, как они на­буха­ют.

— Хо­рошо, пусть так,— ска­зала ста­руха.— Да­вай­те тог­да спро­сим са­му на­шу доч­ку, пусть она ска­жет здесь пе­ред все­ми, до­воль­на она или нет и хо­чет она это­го пар­ня в мужья или не хо­чет. Спро­сите ее, поч­тенные пя­теро.

— Вер­но,— сог­ла­сились они.— Это го­дит­ся. По­зови де­вуш­ку.

Де­вуш­ку поз­ва­ли из до­ма, и те ей ска­зали:

— Са­дись, доч­ка. Мы хо­тим те­бя о чем-то спро­сить. Она се­ла и го­ворит:

— Что вам на­до, поч­тенные? Спра­шивай­те.

— Де­ло, доч­ка, вот в чем,— го­ворят пя­теро.— Твои отец и мать и мы, ва­ши со­седи, ду­ма­ем дать те­бе му­жа, что­бы он ос­тался жить в ва­шем до­ме,— вот это­го пар­ня. По ду­ше это те­бе или нет? Он те­бе нра­вит­ся? По­думай об этом как сле­ду­ет, ре­ши твер­до и нам ска­жи. Все, что ты ду­ма­ешь, ска­жи нам сра­зу, сей­час, что­бы де­ло по­том не пош­ло вкривь и вкось и не расс­тро­илось.

— Что вы, поч­тенные,— го­ворит она.— С че­го бы ему расс­тро­ить­ся? Мой отец, моя мать и вы, пя­теро, ви­дать, по­забо­тились, что­бы все бы­ло как на­до, раз вы да­ете его мне в мужья. Вам он пон­ра­вил­ся, зна­чит, и мне он пон­ра­вит­ся, не ина­че. Вид­но, так на­до, что­бы мы жи­ли с ним и ра­бота­ли вмес­те, раз вы ре­шили нас по­женить. Од­но толь­ко, поч­тенные. Од­но хо­чу я ска­зать здесь при вас, пя­теро, при от­це и при ма­тери.

— Го­вори,— ска­зали они.

— Вот что хо­чу я ска­зать, поч­тенные. Вы да­ете мне му­жа, и я с ва­ми сог­ласна, что­бы мне жить с ним. Толь­ко у нас у всех есть обя­зан­ности, все мы бо­ле­ем и му­чим­ся, все спо­рим и ссо­рим­ся. Мо­жет слу­чить­ся, из-за ра­боты, или из-за еды, или по ка­кой дру­гой при­чине — кто его зна­ет из-за че­го — мы с ним пов­здо­рим, и он, мо­жет стать­ся, рас­сердит­ся и уй­дет. Слу­чись та­кое, поч­тенные, где я ста­ну ис­кать его? Я не ви­дала, где его дом. Ку­да мне ид­ти за ним? Вот что ме­ня бес­по­ко­ит. Са­ми зна­ете, ког­да в дом при­водят мо­лодую же­ну, а по­том она в сер­дцах убе­га­ет, муж идет за ней к ее от­цу. А за сво­им му­жем, поч­тенные, ку­да я пой­ду? По­кажи­те мне, как ид­ти к его до­му.

— Де­воч­ка-то го­ворит вер­но,— спох­ва­тились они.— Так и есть. Тут мы оп­ло­шали.

Тог­да один го­ворит:

— Ни­чего, де­ло от это­го не ме­ня­ет­ся. Смот­ри за ним хо­рошень­ко. Как уви­дишь, что он рас­сердил­ся и хо­чет уй­ти, ве­ди его до­мой, а не пос­лу­ша­ет­ся — сра­зу бе­ги к нам. Мы скли­чем на­ших пар­ней, и они ему под­да­дут хо­рошень­ко. А ес­ли он и тут не за­хочет вер­нуть­ся, ве­лим им ид­ти за ним до его до­ма.

— Тог­да мне не­чего боль­ше про­сить,— го­ворит де­вуш­ка.

— Ну вот, мы об­су­дим все до кон­ца,— ска­зали пя­теро.— Те­перь за­бота обо всем ва­шем хо­зяй­стве ло­жит­ся на этих дво­их. Будь в до­ме по­мимо нее сы­новья, нам приш­лось бы от­ме­рить для зя­тя бигх ри­сово­го по­ля — кру­гом его обой­ти. А раз нет их, это не нуж­но. Вы, хо­зя­ева, по­кажи­те зя­тю его ко­рову, что­бы он был спо­ко­ен. Те­перь он член ва­шей семьи. Слу­чись так, что те­перь или пос­ле вы бу­дете им не­доволь­ны или прог­нать его за­хоти­те, зо­вите нас, пя­терых. Ес­ли мы, ра­зоб­равшись во всем как над­ле­жит, об­на­ружим, что вы неп­ра­вы, он пой­дет ку­да за­хочет и по­гонит с со­бой эту ко­рову. А ес­ли вы бу­дете с ним хо­рошо об­хо­дить­ся, он ваш. Ну, что еще хо­тите ска­зать? Нет ни­чего, так ука­жите ему ко­рову, а мы, пя­теро, пог­ля­дим.

— Лад­но,— го­ворит ста­рик,— мы да­дим ему уте­шенье. Пой­дем вмес­те с ва­ми и вы­берем. Что еще с нас при­ходит­ся? На­до уж все ула­дить, по­ка вы не уш­ли.

— Де­ло вот ка­кое,— го­ворят ему пя­теро.— Ес­ли у вас все го­тово, мы мо­жем их хоть сей­час по­женить и по­кон­чить на том, а ес­ли вы не го­товы, са­ми наз­начь­те вре­мя. Ведь не год и не ме­сяц на это на­до; хва­тит не­дели, ну двух.

По­сове­щались ста­рик со ста­рухой и го­ворят:

— Мы наз­на­чим сро­ку семь дней. На вось­мой день их по­женим. Вы в тот день ни­куда да­леко не хо­дите.

Пя­теро им от­ве­ча­ют:

— Не­вес­тин на­ряд, тюр­бан для друж­ка, син­дур, плос­кую боль­шую кор­зи­ну, де­вушек-рас­ти­ралы­циц — вот что на­до вам под­го­товить. А ес­ли хо­тите, что­бы свадь­ба бы­ла по­пыш­ней, на­до и до­мов поз­вать.

— Лад­но, мы ни­чего не за­будем,— го­ворят ста­рик со ста­рухой.

Тог­да пя­теро спра­шива­ют:

— Ну хо­рошо, есть у нас еще о чем го­ворить или как? Ес­ли есть, го­вори­те сра­зу, сей­час, а то пой­дем по до­мам.

Тут один из них и го­ворит:

— Вспом­ни­лось мне од­но пус­тячное дель­це, да не знаю, сто­ит ли о том речь за­водить.

— Раз уж ты что-то на­думал, вык­ла­дывай,— от­ве­ча­ют дру­гие.

— Ну хо­рошо, — го­ворит,— слу­шай­те. Де­ло та­кое. Мы уж по­ряд­ком, как сю­да приш­ли. Свои де­ла бро­сили, а хо­зя­ину тут пос­лу­жили. Что бы ему обе­дом нас по­кор­мить? Он нас еще ут­ром при­вел, и, что до ме­ня, я не прочь пе­реку­сить.

— И мы то­же,— под­хва­тили дру­гие.— Сам зна­ешь, все мы вмес­те приш­ли.

Хо­зяй­ская доч­ка при­нес­ла им во­ды и па­лочек де­рева сал. Они вы­мыли ру­ки, опо­лос­ну­ли рот и пош­ли в дом. Там им по­дали есть. По­ели, на­зад выш­ли, нак­ро­шили та­баку по­жевать, тут хо­зя­ин по­да­ет им де­нег пять си­ка. На том и рас­ста­лись — ра­зош­лись по до­мам.

Все, что ему бы­ло ска­зано, хо­зя­ин соб­рал. За­од­но и к пи­ру хо­рошо при­гото­вил­ся. В наз­на­чен­ный день он по­шел к джог-манд­жхи, а по­том поз­вал ста­рос­ту и по­мощ­ни­ка ста­рос­ты и еще дво­их поч­тенных лю­дей и по­вел всех к се­бе. Угос­тил их пи­вом и го­ворит:

— Се­год­ня вы ни­куда не хо­дите. Се­год­ня мы их по­женим. Ска­жите на­шим де­ревен­ским, всем — и бед­ным и не­иму­щим,— что­бы нын­че к по­луд­ню соб­ра­лись у ме­ня.

Тут все обер­ну­лись к джог-манд­жхи — ему де­ло за­дать:

— Ты, джог-манд­жхи, нам на­пом­ни в наз­на­чен­ный час. А по­ка по­зови де­вушек-рас­ти­ралы­циц — пусть они здесь по­собят.

— Хо­рошо,— го­ворит.— Все сде­лаю, как ве­лите. Ска­зал и за де­вуш­ка­ми по­шел.

Ста­рос­ту не от­пусти­ли: он ос­тался со­веты да­вать, что и как де­лать ука­зывать. Тут его и по­кор­ми­ли. Как пол­день нас­тал, джог-манд­жхи соз­вал всю де­рев­ню. Же­ниха и не­вес­ту на­тер­ли гор­чичным мас­лом и кур­ку­мой, да­ли им пи­ва от­ве­дать, а по­том же­них стал син­дур нак­ла­дывать. За­коло­ли свинью и ус­тро­или пир. До ут­ра все пля­сали и уго­щались. Ут­ром же­ниху по­каза­ли его ко­рову. По­том все ра­зош­лись по до­мам. Тем де­ло и кон­чи­лось.

Вре­мя идет, а зять ни­какой ра­боты не де­ла­ет, толь­ко сло­ня­ет­ся взад и впе­ред. Дру­гого де­ла не зна­ет, как пой­ти к ко­му-ни­будь язык по­чесать. Ну а ког­да есть по­ра, тут он на мес­те.

С ме­сяц так про­волы­нил. Ста­рик, его тесть, све­ту не взви­дел.

— Ну и лен­тяя взял я в зятья,— стал он по­гова­ривать.— Я-то ду­мал, бу­дет мне по­мощь в ра­боте, да где от не­го, чтоб он про­пал, по­мощи ждать. Зря мы его, про­пади он про­падом, в дом пус­ти­ли.

Толь­ко и слыш­но от не­го бы­ло та­кое и до­ма и за во­рота­ми. Свой­ствен­ни­ки пар­ня, его же­ны род­ня, как встре­тят пар­ня в де­рев­не, твер­дят:

— Слу­шай, ты что де­ла не де­ла­ешь? Зря мы те­бя к се­бе взя­ли.

— А что мне де­лать? — от­ве­ча­ет он.— Вре­мя та­кое — ра­боты нет. Вот нач­нутся дож­ди, я в по­ле пой­ду, па­хать ста­ну. Нын­че-то кто па­шет? Ник­то.

— Что бы те­бе ло­пату взять да пой­ти по­ле под­пра­вить, где не­ров­но? — го­ворят те.

— Где я ста­ну ко­пать,— от­ве­ча­ет,— ес­ли я ва­ших по­лей и в гла­за не ви­дал?

— Он, не­до­умок ле­нивый, ра­боты знать не зна­ет,— ре­шили те меж се­бя.

Вот раз они поз­ва­ли его:

— Идем-ка зав­тра в лес с на­ми.

— А че­го мне в лес ид­ти? — спра­шива­ет.

— Вот те на! — го­ворят ему.— Ты что, не зна­ешь? Са­мая по­ра к па­хоте го­товить­ся, нуж­ное де­рево под­би­рать: для яр­ма, для дыш­ла, для ле­меха, для ру­ко­ят­ки к со­хе, а за­од­но и для кро­ватей — на нож­ки и ра­му. Это все дол­жно быть в по­ряд­ке, как ра­бота нач­нется. Дров наб­рать да в ку­чи сло­жить то­же са­мое вре­мя — пос­ле о них за­ботить­ся не при­дет­ся.

— Лад­но,— от­ве­ча­ет.— Зна­чит, я то­же пой­ду. Вы ме­ня по­зови­те. Я здесь чу­жой. Ку­да ид­ти на­до, не знаю.

— Вот и хо­рошо,— го­ворят. — Мы те­бя клик­нем.

На­ут­ро заш­ли за ним. Он выб­рал то­порик по­лег­че и вмес­те с пар­ня­ми от­пра­вил­ся в лес. В ле­су один на­чал ру­бить пря­мые ров­ные де­ревья, дру­гие при­нялись со­бирать хво­рост. А этот и тут не на­шел се­бе де­ла — стал на­обум сло­нять­ся взад да впе­ред. Он все бро­дил один в сто­роне от дру­гих и пог­ля­дывал, не уви­дит ли под­хо­дяще­го де­рева. Так он вы­шел к скло­ну хол­ма. Слы­шит, од­но де­рево здесь го­ворит, и го­ворит оно вро­де бы так:

— Кто возь­мет ме­ня от­сю­да и сде­ла­ет из ме­ня нож­ки к кро­вати, тот ста­нет рад­жей.

Ус­лы­шал он, по­дошел бли­же. Де­рево опять то же са­мое го­ворит. Па­рень и ду­ма­ет: «На­до мне сру­бить это де­рево и сде­лать из не­го нож­ки к кро­вати». Ну а де­рево то бы­ло не пря­мое, бы­ло оно гну­тое и кру­ченое. Все рав­но он пом­нит, что слы­шал, и ду­ма­ет: «На­до про­верить, так это или не так». Взял и сру­бил.

Дру­гие пар­ни на­руби­ли ко­му че­го на­до и се­ли пе­редох­нуть. Ту­да и этот па­рень при­тащил на пле­че свое де­рево. Все со сме­ху так и по­кати­лись.

— Вот ду­рень-то! — го­ворят.— В та­ком ле­су де­рева се­бе не най­ти! Гля­дите, ре­бята, что он сру­бил! Все ищут се­бе что поп­ря­мей да по­луч­ше, а этот, ть­фу про­пасть, гну­тое се­бе вы­ис­кал.

Так они го­ворят, а са­ми де­рево но­гами пи­ха­ют, вер­тят его так и сяк. Па­рень мол­чит, ни сло­ва не го­ворит, си­дит спо­кой­но. Все пош­ли до­мой, и он по­нес свое де­рево; при­нес да как бряк­нет оземь, толь­ко треск по­шел. Пар­ни сво­им до­маш­ним рас­ска­зыва­ют, ка­кое он де­рево выб­рал, опять со сме­ху по­мира­ют. Соб­рался на­род пог­ла­зеть, ви­дят — и впрямь кри­вое.

— Ну,— го­ворят,— зять-то у вас ду­рень. Нав­ряд ли его до­ма ро­дите­ли ка­кому ни есть де­лу учи­ли. Очень уж он ду­раш­ли­вый.

И ста­рик тесть ту­да же.

— На­до же, ка­кого ду­рака взять в дом ме­ня уго­раз­ди­ло,— сок­ру­ша­ет­ся.— Что ни возь­ми, все ему на дру­гих гля­дя де­лать при­дет­ся. Сам-то он ни в чем тол­ку не ра­зуме­ет.— По­том го­ворит так:— Что же де­лать-то? Мы его са­ми в дом взя­ли. При­дет­ся учить.

А па­рень на дру­гой день раз­ру­бил де­рево на кус­ки и вы­резал нож­ки к кро­вати. И сде­лал он их так лов­ко, пря­мо на заг­ля­денье: кто ни уви­дит, глаз не от­ве­дет. Тут по­шел дру­гой раз­го­вор. Все твер­дят:

— На­до же! Что до ра­боты, так он де­ло зна­ет. Он не ду­рак. Всех вок­руг паль­ца об­вел.

Кон­чил па­рень с нож­ка­ми, ра­му соб­рал, и выш­ла кро­вать пря­мо на ди­во.

— Я про­даю эту кро­вать — го­ворит.— Кто даст мне ру­пию, то­му и от­дам.

— Как мож­но про­сить за кро­вать це­лую ру­пию? — за­гово­рили вок­руг.— Ник­то за нее столь­ко не даст.

— А не да­дут,— ска­зал па­рень,— я кро­вать не от­дам. Прош­ло вре­мени с ме­сяц. Той по­рой рад­жа прос­лы­шал, что вта­кой-то де­рев­не объ­яви­лась кро­вать, ка­кой рань­ше ник­то не ви­дал. Он ве­лел сво­им страж­ни­кам:

— Ку­пите эту кро­вать и дос­тавь­те ко мне. От­дай­те за нее, сколь­ко зап­ро­сят, и не­сите сю­да.

Дал он им де­нег, чтоб рас­пла­тить­ся, и страж­ни­ки пош­ли в де­рев­ню. Уви­дали кро­вать и ди­ву да­лись. Да­же це­ну не ста­ли спра­шивать, а пря­мо раз­вя­зали узе­лок, где день­ги бы­ли спря­таны, вы­нули це­лых две ру­пии и от­да­ли пар­ню. Тут нас­тал че­ред де­ревен­ским ди­вить­ся.

— Ну и ну! — го­ворят.— Мы-то про­чили, что ее не про­дать. А на­до же — про­дал, и на ба­зар нес­ти не приш­лось.

Уви­дел ста­рик тесть, что па­рень вы­ручил день­ги, и очень об­ра­довал­ся. Па­рень день­ги как по­лучил, так сра­зу и от­дал тес­тю. С той по­ры пар­ня боль­ше не поп­ре­кали и ник­то над ним не сме­ял­ся.

А кро­вать страж­ни­ки по­нес­ли к рад­же. Нож­ки и ра­ма у нее бы­ли так вы­реза­ны — смот­реть лю­бо-до­рого, а сет­ку па­рень сплел из та­кой хо­рошей ве­рев­ки, что как при­нес­ли кро­вать на мес­то, рад­же, го­ворят, она с пер­во­го взгля­да приш­лась по ду­ше. Зас­ме­ял­ся он и ве­лел от­нести ее в по­кои; сам гля­дит, глаз от­вести не мо­жет. По­том спра­шива­ет у страж­ни­ков:

— Сколь­ко за нее зап­ла­тили?

Те го­ворят:

— Рад­жа-са­хиб! Что нам ска­зать? Мо­жет, ты на нас гне­вать­ся бу­дешь. Мы как уви­дели кро­вать, го­лову по­теря­ли и да­ли за нее це­лых две ру­пии. Да­же не спро­сили хо­зя­ина, сколь­ко он про­сит. Са­ми ему столь­ко да­ли, так она нам пон­ра­вилась.

— Ни­чего,— ска­зал рад­жа.— Это вы ему пра­виль­но да­ли. Еще бы луч­ше до­бавить че­тыре ана ему на пи­во — бы­ло бы сов­сем хо­рошо. За хо­рошую вещь не жал­ко и пе­реп­ла­тить. Это пра­виль­но, что вы ему столь­ко да­ли.

Этой ночью рад­жа лег по­чивать на но­вой кро­вати. Толь­ко ус­нул, го­ворят, все че­тыре нож­ки выс­ко­чили из-под ра­мы. Од­на пош­ла на вос­ток, дру­гая — на за­пад, третья — на се­вер, чет­вертая — на юг. Та, что пош­ла на вос­ток, встре­тила вой­ско вра­гов — на рад­жу идет — и ста­ла с ним бить­ся. Та, что дви­нулась к за­паду, ви­дит: стен­ка вот-вот об­ва­лит­ся пря­мо на рад­жу — взя­ла да и под­перла ее. Нож­ка, что нап­ра­вилась к се­веру, уг­ля­дела змею; змея в туф­лю к рад­же заб­ра­лась, что­бы его уку­сить; ну а нож­ка за­мети­ла и смот­рит за ней. А что же та нож­ка, чей путь к югу ле­жал? Она рак­ша­са встре­тила. Шел рак­шас, ра­зинув­ши пасть, рад­жу сло­пать. Нож­ка к не­му в пасть вско­чила, вста­ла рас­поркой и дер­жит, по­дой­ти не да­ет. Вот что рад­же прис­ни­лось.

Прос­нулся по­ут­ру рад­жа, смот­рит — и впрямь нет у кро­вати ни од­ной нож­ки; ле­жит он на по­лу.

— Ма­туш­ки! — го­ворит.— Что это, сон или явь? Лад­но, преж­де чем что-ни­будь де­лать, на­до пой­ти пос­мотреть.

По­думал так и по­тянул­ся к туф­лям, а нож­ка кри­чит:

— Стой! Бе­регись! Не на­девай! Там твой враг при­та­ил­ся. Ес­ли б не я, он бы те­бя убил.

Рад­жа клик­нул слуг. При­нес­ли пал­ку и уби­ли змею. Нап­ра­вил­ся рад­жа к за­пад­ной две­ри. Тут дру­гая нож­ка кри­чит:

— Стой! Бе­регись! Не хо­ди этим пу­тем. Здесь, на­вер­ху, я дер­жу тво­его нед­ру­га.

Взгля­нул рад­жа ту­да, ви­дит — и вправ­ду стен­ка двор­ца по­коси­лась, а нож­ка ее под­пи­ра­ет, упасть не да­ет. Крик­нул рад­жа. При­шел на­род, пос­та­вили где на­до под­порки и вып­ря­мили сте­ну.

Вы­шел рад­жа во двор, смот­рит: рак­шас ра­зинул пасть — хо­чет его прог­ло­тить. А нож­ка го­ворит:

— Не­си ружье, убей его! Я тво­его вра­га за­дер­жа­ла. Не будь ме­ня, он бы те­бя се­год­ня сло­пал.

Рад­жа взял ружье и уло­жил рак­ша­са на­повал, а нож­ка вер­ну­лась на свое мес­то. Раз­де­лал­ся рад­жа с рак­ша­сом и по­шел к се­бе в по­кои пос­мотреть, что с кро­ватью, как там ее нож­ки. Три вер­ну­лись на­зад и креп­ко вста­ли на свое мес­то у ра­мы, а чет­вертой — нет. «Раз эти нож­ки схва­тились с мо­ими нед­ру­гами,— ду­ма­ет он,— вид­но, и чет­вертая где-то бь­ет­ся с вра­гами, по­тому и не приш­ла».

Соб­рал рад­жа сол­дат и по­вел их на вос­ток — ту­да, где сол­нце вос­хо­дит. Ви­дит, нож­ка ос­та­нови­ла ог­ромное вой­ско. А как при­шел ту­да рад­жа с сол­да­тами, нож­ка вер­ну­лась на­зад и нак­репко вста­ла на свое мес­то к ра­ме. Рад­жа раз­бил вой­ско вра­га, при­шел до­мой, пос­мотрел — все че­тыре нож­ки на мес­те, креп­ко свя­заны с ра­мой. Он очень об­ра­довал­ся и го­ворит:

— Эта кро­вать ме­ня спас­ла. Ес­ли бы не она, от ме­ня бы се­год­ня мок­рое мес­то ос­та­лось.— И до­бавил: — Неп­ре­мен­но на­до мне поз­вать мас­те­ра, ко­торый эту кро­вать смас­те­рил.

Пос­лал он лю­дей, и при­вели к не­му тех мо­лодых — му­жа и же­ну. Тут рад­жа соз­вал на­род со все­го царс­тва и объ­явил:

— Этот че­ловек спас мне жизнь. Се­год­ня я ему от­даю ку­сок мо­его царс­тва. Я вас поз­вал для то­го, что­бы вы, мои под­данные, зна­ли с это­го дня, кто он та­кой.

— Ты наз­на­чил но­вого рад­жу,— го­ворят ему лю­ди,— так ус­трой для нас пир. Вот че­го мы хо­тим — боль­ше ни­чего.

Тог­да рад­жа и в са­мом де­ле дал всем прос­токва­ши и ри­су. По­том все ра­зош­лись по до­мам, а па­рень стал рад­жей.

Че­рез год или два он взял к се­бе мать и от­ца, а еще че­рез год — тес­тя с те­щей. Так все они ста­ли жить в го­роде рад­жи.