Озеро исцеления

Вы ви­дите это озе­ро? — спро­сил мой со­бесед­ник, ус­трем­ляя свой взгляд на утес, воз­вы­шав­ший­ся над Лох­лей­гом. — Хо­тя вам это и по­кажет­ся не­веро­ят­ным, но, нес­мотря на всю свою неп­ривле­катель­ность, — вон как оно за­рос­ло ири­сом и вся­кой дру­гой тра­вой, — озе­ро это счи­та­ет­ся са­мым зна­мени­тым во всей Ир­ландии, вы уж по­верь­те мне! Млад и стар, бо­гач и бед­няк, — сло­вом, вся­кий из близ­ка и да­лека идет к не­му, что­бы из­ле­чить цин­гу, яз­вы и про­чие не­дуги. Как буд­то сам все­выш­ний по­забо­тил­ся, что­бы все чле­ны на­ши бы­ли це­лыми и нев­ре­димы­ми, ибо это ве­ликое нес­частье, ког­да они от­ка­зыва­ют­ся слу­жить нам. Да вот лишь на прош­лой не­деле по­бывал здесь у нас один очень важ­ный фран­цуз. Прип­лелся он сю­да на кос­ты­лях, а до­мой к се­бе вер­нулся здо­рове­хонь­ким, как огур­чик, даю вам сло­во! Прав­да, он и рас­пла­тил­ся с Бил­ли Рей­ли не­дур­но за то, что тот вы­лечил его.

— Ска­жите, по­жалуй­ста! А как же это Бил­ли Рей­ли вы­лечил его?

— Как-как! Так и вь­ле­чил! Взял шест под­линней да су­нул его в озе­рю до са­мого дна, а по­том вы­тащил на нем столь­ко гли­ны, сколь­ко хва­тило бы и на ты­сячу бо­лячек.

— Ка­кой та­кой гли­ны?

— Ну, ка­кой? Чер­ной, ко­неч­но! Ведь на дне озе­ра пол­ным-пол­но этой чер­ной гря­зи, ко­торой мож­но вы­лечить хоть це­лый свет.

— Да, ста­ло быть, это и впрямь зна­мени­тое озе­ро…

— Еще бы, ко­неч­но, зна­мени­тое! — сог­ла­сил­ся мой со­бесед­ник. — Но не толь­ко по­тому, что оно ис­це­ля­ет, нет-нет. Всем из­вес­тно, что на дне его на­ходит­ся прек­расный го­род, в ко­тором жи­вет доб­рый на­родец, как две кап­ли во­ды схо­жий с хрис­ти­ана­ми. Ей-ей, ис­тинную прав­ду вам го­ворю! Ша­мас-а-Снейд сам ви­дел их, ког­да от­пра­вил­ся за сво­ей пес­трой ко­ровен­кой, ко­торую у не­го ук­ра­ли.

— А кто же ук­рал ее?

— Сей­час я вам все рас­ска­жу! Ша­мас — это бед­ный па­ренек, ко­торый жил со сво­ей ста­рой ма­терью в жал­кой ла­чуге на са­мом греб­не хол­ма. Они пе­реби­вались кое-как, но так или ина­че сво­дили кон­цы с кон­ца­ми. Был у них кло­чок зем­ли, ко­торый при­носил нем­но­го кар­тошки, да, еще вот Пес­труш­ка да­вала им гло­ток мо­лока. Сло­вом, по тем вре­менам им при­ходи­лось не так уж ту­го. К то­му же Ша­мас был мас­те­ром на все ру­ки и, ког­да пас ко­рову, сре­зал ве­реск и вя­зал ве­ники. А мать про­дава­ла их в ба­зар­ный день и при­носи­ла до­мой та­баку, со­ли и все­го про­чего, без че­го труд­но обой­тись да­же бед­ня­ку.

Но вот как-то раз Ша­мас под­нялся в го­ры вы­ше обыч­но­го — он ис­кал ве­реск под­линней, так как го­рожан­ки не очень-то лю­бят низ­ко нак­ло­нять­ся, а по­тому пред­по­чита­ют ве­ники с длин­ны­ми руч­ка­ми. Пес­труш­ка его бы­ла ум­на, что лю­бой из нас, греш­ных. Она сле­дова­ла за Ша­масом по пя­там, слов­но ком­натная со­бачон­ка, так что прис­матри­вать за ней поч­ти и не на­до бы­ло. В тот день она отыс­ка­ла на круг­лой лу­жай­ке соч­ный мох, зе­леный, как лук, и спо­кой­но пас­лась. А Ша­маса по­ряд­ком раз­мо­рило, что мог­ло слу­чить­ся со вся­ким в та­кой бе­зоб­лачный лет­ний де­нек, и он при­лег на тра­ву от­дохнуть, — вот как мы с ва­ми сей­час от­ды­ха­ем на этих кам­нях. И что же! Не ус­пел он нем­ножко по­лежать, как вдруг уви­дел, что вок­руг не­го ра­зыг­ра­лись… Кто бы вы ду­мали? Пых­ту­ны! Це­лая тол­па пых­ту­нов. Это эль­фы та­кие: они ни­ког­да не вы­нима­ют труб­ки изо рта и очень лю­бят уха­живать за де­вуш­ка­ми, ког­да те па­сут в у­еди­нен­ных до­линах ко­ров или овец. Од­ни пых­ту­ны под­бра­сыва­ли мяч, дру­гие под­да­вали его но­гой, а третьи под­пры­гива­ли, слов­но кош­ки, и ло­вили его на ле­ту. Все они бы­ли та­кие лов­кие и про­вор­ные, что Ша­мас с вос­хи­щени­ем сле­дил за их иг­рой. Но боль­ше всех ему пон­ра­вил­ся ма­лень­кий за­горе­лый пых­тунчик в крас­ной ша­поч­ке, ко­торый всех под­ряд сби­вал с ног, слов­но рас­швы­ривал по­ган­ки. Раз ему да­же уда­лось зав­ла­деть мя­чом, на­вер­ное, на це­лых пол­ча­са. Тут уж Ша­мас не удер­жался и крик­нул:

— Бра­во, мой ма­лень­кий иг­рок!

Но не ус­пел он рта зак­рыть, как — шлеп! — мяч по­пал ему пря­мо в гла­за, так что ис­кры из них по­сыпа­лись. Бед­ня­га Ша­мас ре­шил, что ос­леп, и за­вопил:

— Ты­сяча прок­ля­тий!

Но в от­вет ус­лы­шал лишь гром­кий смех.

— С на­ми крес­тная си­ла! — про­бор­мо­тал он. — За что?!

Тут он про­тер се­бе хо­рошень­ко гла­за и по­чувс­тво­вал, что как буд­то по­лег­ча­ло: он уже смог раз­ли­чить сол­нце и не­бо. Пос­те­пен­но он ви­дел уже все — все, кро­ме сво­ей ко­ровы и про­каз­ни­ков пых­ту-нов. Дол­жно быть, они рас­тво­рились в ут­реннем ту­мане. Но ку­да вот де­валась Пес­труш­ка? Ша­мас ис­кал ее и там и сям, но он мог бы про­ис­кать ее и до се­год­няшне­го дня и все рав­но не на­шел бы, и в этом нет ни­чего уди­витель­но­го — ведь эль­фы-то ута­щили ее за со­бой.

Од­на­ко Ша­мас-а-Снейд ни­чего это­го не знал и от­пра­вил­ся до­мой к ма­тери.

— А где ко­рова, Ша­мас? — спро­сила ста­руш­ка.

— Да шут с ней, с ко­ровой, ма­туш­ка, — от­ве­тил Ша­мас. — Не знаю я, где она!

— Раз­ве так от­ве­ча­ют нес­час­тной, ста­рой ма­тери, ты, олух!

— Ох, ма­туш­ка, не по­дымай­те вы шу­ма по-пус­то­му! — ска­зал Ша­мас. — Це­ла она, на­ша ста­рая Пес­тру­ха, ни­куда не де­лась, пра­во же. Вот ес­ли б гла­за у ме­ня бы­ли на пал­ках, я бы уви­дел, где она сей­час. Да, кста­ти вот, о гла­зах. Ну и по­вез­ло же мне! Еще нем­ножко, и не­чем бы мне ста­ло прис­матри­вать за на­шей Пес­труш­кой.

— О Гос­по­ди! Что же та­кое слу­чилось с тво­ими гла­зами?

— Да все эти пых­ту­ны, Гос­подь спа­си нас и по­милуй. За­сади­ли мя­чом мне пря­мо в гла­за! Би­тый час я не ви­дел ни­чего, ну ни­чего­шенъ­кй.

— Так, мо­жет, они и ута­щили на­шу ко­рову? — спро­сила мать.

— Не-ет, чер­та с два! — ска­зал Ша­мас. — Ко­рова на­ша хит­ра, что твой судья, на то и во­ля Божья. И не та­кая она ду­ра, что­бы ид­ти за пых­ту­нами, ког­да я на­шел для нее се­год­ня не тра­ву, а прос­то объ­еде­ние!

Так мать с сы­ном и про­гово­рили всю ночь про свою ко­рову, а ут­ром от­пра­вились ее ис­кать. Обыс­кав все вер­ши­ны и ни­зины, Ша­мас вдруг за­метил, что из бо­лота тор­чат… Эге, да ни­как ро­га его Пес­труш­ки?

— Ма­туш­ка! Ма­туш­ка! — зак­ри­чал он. — Я ее на­шел!

— Где же, мой маль­чик? — кри­чит ста­руш­ка.

— Да вот, в бо­лоте! — от­ве­ча­ет Ша­мас.

Тут бед­ная ста­руш­ка как за­вопит не сво­им го­лосом. Со всей ок­ру­ги сбе­жались со­седи и вы­тащи­ли ко­рову из бо­лота. По­божить­ся мож­но бы­ло, что это та са­мая Пес­труш­ка. А все ж не та! Вот вы ско­ро и са­ми это уви­дите.

Ша­мас и его мать от­несли мер­твую ско­тину до­мой, сод­ра­ли с нее шку­ру, а ту­шу по­веси­ли над оча­гом. Ко­неч­но, то, что они ос­та­лись без кап­ли мо­лока, бы­ло очень тя­жело, и, хо­тя те­перь они по­лучи­ли вдо­воль мя­са, все рав­но на­веки его не хва­тило бы. Да к то­му же еще со­седи ко­со пог­ля­дыва­ли на них: мол, что это они со­бира­ют­ся есть дох­ля­тину?

Но ху­же все­го бы­ло то, что они и в са­мом де­ле не мог­ли есть это мя­со, по­тому что, ког­да его сва­рили, оно ока­залось жес­тким, как мер­тве­чина, да еще чер­ным, слов­но торф. Вы с та­ким же ус­пе­хом мог­ли бы вон­зить зу­бы в ду­бовую дос­ку, как в это мя­со, толь­ко по­том вам приш­лось бы усесть­ся по­даль­ше от сте­ны, что­бы не раз­бить об нее свою баш­ку, ста­ра­ясь выд­рать из это­го мя­са зу­бы. Так что в кон­це кон­цов им приш­лось бро­сить это мя­со со­бакам. Но да­же те от не­го от­верну­лись. И вот оно бы­ло вы­кину­то в ка­наву, где и сгни­ло.

Эта не­уда­ча сто­ила бед­ня­ге Ша­масу мно­го горь­ких слез — ведь те­перь ему при­ходи­лось ра­ботать с двой­ным усер­ди­ем. И он с за­ри до за­ри про­падал в го­рах за ве­рес­ком.

В один прек­расный день он про­ходил со связ­кой ве­ников на спи­не ми­мо вот этих са­мых хол­мов и вдруг уви­дел свою Пес­труш­ку! Ее пас­ли два ры­жих че­ловеч­ка.

— Ба, ни­как это ко­рова мо­ей ма­туш­ки? — го­ворит Ша­мас-а-Снейд.

— Ни­как нет! — от­ве­ча­ет один че­лове­чек.

— Да, ко­неч­но, она! — го­ворит Ша­мас, бро­сая ве­ники на зем­лю и хва­тая ко­рову за ро­га.

Тог­да — что бы вы ду­мали! — ры­жие че­ловеч­ки изо всех сил го­нят ко­рову вот к это­му са­мому об­ры­ву. Один тол­чок — и она ле­тит ку­выр­ком вмес­те с Ша­масом, ко­торый слов­но при­рос к ее ро­гам. Один всплеск, и во­ды озе­ра сом­кну­лись над ни­ми, и Ша­мас вмес­те с ко­ровой по­шел ко дну.

Но толь­ко Ша­мас-а-Снейд по­думал, что при­шел ему ко­нец, как вдруг уви­дел пе­ред со­бой ве­лико­леп­ней­ший дво­рец из дра­гоцен­ных кам­ней и са­моц­ве­тов. И хо­тя он был со­вер­шенно ос­леплен ве­лико­лепи­ем это­го двор­ца, все же у не­го хва­тило ума не вы­пус­кать из рук ро­га сво­ей ко­ровен­ки. Ма­ло ли что с ней мог­ли еще сде­лать? А ког­да его приг­ла­сили зай­ти во дво­рец, он от­ка­зал­ся.

Но вот раз­дался страш­ный шум, две­ри зам­ка рас­тво­рились, и от­ту­да выш­ли сто пре­лес­тней­ших ле­ди и джентль­ме­нов.

— Что нуж­но это­му смер­тно­му? — спро­сил один из них, ка­зав­ший­ся гос­по­дином.

— Мне нуж­на ко­рова мо­ей ма­туш­ки! — от­ве­тил Ша­мас-а-Снейд.

— Но это ведь не ко­рова тво­ей ма­тери, — ска­зал гос­по­дин.

— То есть как так! — вскри­чал Ша­мас-а-Снейд. — Да я ее как свои пять паль­цев знаю!

— А где ты ее по­терял? — спра­шива­ет гос­по­дин. Тут Ша­мас под­хо­дит к не­му и вык­ла­дыва­ет все: как он от­пра­вил­ся в го­ры, уви­дел там пых­ту­нов, ко­торые иг­ра­ли в мяч, как мяч по­пал ему в гла­за и как про­пала его ко­рова.

— По­жалуй, ты прав, — го­ворит гос­по­дин и вы­тас­ки­ва­ет ко­шелек. — Вот те­бе за двад­цать ко­ров, по­лучай!

— Э, нет! — го­ворит Ша­мас. — Ме­ня на мя­кине не про­ведешь. От­да­вай мою ко­рову — и бас­та!

— Ну и чу­дак че­ловек, — го­ворит гос­по­дин. — Луч­ше ос­та­вай­ся здесь, по­живи во двор­це!

— А мне и с ма­туш­кой неп­ло­хо жи­вет­ся.

— Ду­рак! Да ос­та­вай­ся здесь, бу­дешь жить во двор­це.

— А мне и в ма­туш­ки­ной хи­жине хо­рошо, — го­ворит Ша­мас.

— Бу­дешь гу­лять здесь по са­дам, фрук­ты рвать, цве­точ­ки.

— По мне, уж луч­ше ве­реск в го­рах рвать.

— Бу­дешь есть и пить слад­ко.

— Хм, да раз Пес­тру­ха опять у ме­ня, кар­тошка с мо­локом всег­да уж бу­дут.

— Ой-ой-ой! — зак­ри­чали вок­руг не­го ле­ди. — Не­уже­ли ты за­берешь ко­рову, ко­торая да­ет нам к чаю мо­лока?

— А что же? Мо­ей ма­туш­ке мо­локо нуж­но по­боль­ше ва­шего. И она по­лучит его! Так что хва­тит мне зу­бы за­гова­ривать. От­да­вай­те-ка мою ко­рову!

Тут они ок­ру­жили его и ста­ли пред­ла­гать це­лые го­ры зо­лота за ко­рову, но Ша­мас на­от­рез от­ка­зал­ся. Тог­да, убе­див­шись, что он уп­рям, как осел, они при­нялись его ту­зить.

Но все рав­но он до тех пор не вы­пус­кал из рук ро­га ко­ровы, по­ка на­конец рез­кий по­рыв вет­ра не вы­нес его из двор­ца. И вмиг он очу­тил­ся со сво­ей Пес­труш­кой на бе­регу озе­ра. Во­да бы­ла сов­сем спо­кой­ной, буд­то ее не тре­вожил ник­то с са­мого детс­тва Ада­ма — а это бы­ло дав­нень­ко, са­ми по­нима­ете.

Так-то вот. От­вел Ша­мас-а-Снейд свою ко­рову до­мой, а уж как ма­туш­ка ей об­ра­дова­лась! Но толь­ко она про­мол­ви­ла: «Бо­же мой, ни­как на­ша ско­тин­ка!» — ко­ровен­ка тут же раз­ва­лилась, слов­но су­хой бри­кет из тор­фа. Та­ков был ко­нец Пес­труш­ки Ша­маса-а-Сней­да.

— А сей­час, — ска­зал мой со­бесед­ник, по­дыма­ясь с кам­ней, — пой­ду-ка пог­ля­жу на мою ко­ровен­ку, а то, не ро­вен час, ута­щат ее пых­ту­ны!

Я за­верил его, что ни­чего по­доб­но­го не слу­чит­ся, и на этом мы рас­ста­лись.