Про короля, про святого и про гусыню

Вы слы­шали ког­да-ни­будь про доб­ро­го ко­роля О’Ту­ла, ко­торый жил в дав­ние вре­мена в Ир­ландии и ко­торо­му на ста­рос­ти лет вы­пала неж­данная ра­дость?

Да, так вот ког­да ко­роль О’Тул был еще мо­лодым, во всей Ир­ландии не наш­лось бы юно­ши от­важней его. Лю­бимым за­няти­ем ко­роля бы­ла охо­та, и с вос­хо­да сол­нца до тем­но­го ве­чера он толь­ко и знал, что ска­кал по бо­лотам, под­шпо­ривал сво­его ко­ня да на­усь­ки­вая со­бак.

Жизнь его тек­ла слав­но и ве­село, по­ка ко­роль сов­сем не сос­та­рил­ся и не сгор­бился. Те­перь он уж не мог охо­тить­ся це­лыми дня­ми, будь то ле­то или зи­ма, будь то дож­дик или сол­нце. И при­шел день, ког­да единс­твен­ное, что ос­та­лось бед­но­му ста­рому ко­ролю, — это ко­вылять с па­лоч­кой по са­ду. «Жизнь кон­че­на, — ду­мал он, — ес­ли нет боль­ше ни ра­дос­тей, ни утех».

И вот что­бы как-то уте­шить се­бя и раз­ве­селить, ко­роль за­вел се­бе гу­сыню. Хо­тите верь­те, хо­тите нет, но гу­сыня ока­залась доб­рым дру­гом бед­но­му ста­рому ко­ролю.

Ка­кое-то вре­мя они сов­сем неп­ло­хо раз­вле­кались вдво­ем — ко­роль О’Тул и гу­сыня, — и не смей­тесь, ни­чего смеш­но­го тут нет. Ку­да бы она ни за­лета­ла, как толь­ко он звал ее, она тут же воз­вра­щалась и мог­ла хоть весь день ко­вылять за ним, ес­ли ему это­го хо­телось.

А по пят­ни­цам — вы же зна­ете, что пят­ни­ца, по свя­щен­ным за­конам, пос­тный день и мя­са доб­рым хрис­ти­анам есть не по­ложе­но, — так вот, по пят­ни­цам она зап­лы­вала по­даль­ше в озе­ро и при­носи­ла сво­ему хо­зя­ину на обед неж­ную, жир­нень­кую фо­рель.

Да, это доб­рое соз­да­ние бы­ло единс­твен­ной ра­достью и уте­хой бед­но­го ста­рого ко­роля О’Ту­ла. Но увы, нич­то не веч­но на этом све­те! И ко­ролев­ская гу­сыня то­же сос­та­рилась, и нас­тал день, ког­да крылья от­ка­зали ей, так же как ста­рому ко­ролю но­ги, и бед­няжка при всем сво­ем же­лании не мог­ла уже боль­ше раз­вле­кать сво­его хо­зя­ина. Что по­дела­ешь!

Ко­роль О’Тул был бе­зуте­шен.

В один прек­расный день ста­рики — мы хо­тели ска­зать: ста­рик ко­роль и ста­руш­ка гу­сыня — си­дели на бе­регу озе­ра и грус­ти­ли. Ко­роль дер­жал гу­сыню на ко­ленях и с неж­ностью гля­дел на нее, а в гла­зах у не­го сто­яли сле­зы. «Нет, уж луч­ше уме­реть или уто­нуть в этом озе­ре, чем вла­чить та­кую жал­кую, уны­лую жизнь», — ду­мал он.

Он вы­пус­тил из рук гу­сыню, и она за­ковы­ляла к приб­режным ка­мышам по­ис­кать до­бычи. А ко­роль все си­дел и ду­мал о сво­ей без­ра­дос­тной жиз­ни.

Вдруг он под­нял го­лову и уви­дел пе­ред со­бой нез­на­комо­го юно­шу, на вид та­кого скром­но­го и сим­па­тич­но­го.

— При­ветс­твую те­бя, ко­роль О’Тул! — ска­зал скром­ный юно­ша.

— Вот те на, от­ку­да ты зна­ешь, как ме­ня зо­вут? — уди­вил­ся ко­роль.

— Это не­важ­но. Я еще кое-что знаю, — от­ве­чал юно­ша. — А смею я спро­сить те­бя, доб­рый ко­роль О’Тул, как по­жива­ет твоя гу­сыня?

— От­ку­да ты зна­ешь и про мою гу­сыню то­же? — спро­сил ко­роль.

Ведь гу­сыни-то в это вре­мя вид­но не бы­ло: она охо­тилась в ка­мышах.

— Я все про нее знаю. А от­ку­да — это не­важ­но, — улыб­нувшись, от­ве­тил юно­ша.

— Но кто же ты та­кой? — спро­сил ко­роль.

— Чес­тный че­ловек, — от­ве­тил юно­ша.

— А чем ты за­раба­тыва­ешь на жизнь? — по­ин­те­ресо­вал­ся ко­роль.

— Ста­рое де­лаю но­вым.

— А-а, зна­чит, ты лу­диль­щик? — ре­шил ко­роль.

— Нет, под­ни­май вы­ше! Что бы ты, нап­ри­мер, ска­зал, ес­ли бы я сде­лал твою ста­рую гу­сыню опять мо­лодой?

— Опять мо­лодой?! — пе­рес­про­сил ко­роль, и его ста­рое ли­цо так и за­си­яло от ра­дос­ти: о луч­шем он и меч­тать не мог.

— Ну да, опять мо­лодой, — кив­нул в от­вет юно­ша.

Ко­роль О’Тул свис­тнул. Тут же из ка­мышей по­каза­лась ста­руш­ка гу­сыня и за­ковы­ляла к сво­ему сгор­блен­но­му ста­рику хо­зя­ину. Что и го­ворить, ста­руш­ка бы­ла вер­на ему как со­бака.

Юно­ша пог­ля­дел на гу­сыню и ска­зал:

— Даю сло­во, я сде­лаю ее мо­лодой, ес­ли

хо­чешь.

— Кля­нусь здо­ровь­ем! — вос­клик­нул ко­роль, в свою оче­редь бро­сая взгляд на ста­руш­ку гу­сыню, от ко­торой ос­та­лись лишь ко­жа да кос­ти. — Ко­ли ты сде­ла­ешь это, я бу­ду счи­тать те­бя са­мым ум­ным юно­шей во всех се­ми при­ходах мо­его ко­ролевс­тва!

— По­дума­ешь, одол­жил, — сме­ясь, ска­зал юно­ша. — А что ты мне все-та­ки дашь за это?

— Все, что поп­ро­сишь! — ска­зал ко­роль. — И это бу­дет толь­ко спра­вед­ли­во.

— Ты от­дашь мне все зем­ли, ка­кие об­ле­тит твоя гу­сыня в тот день, ког­да я сде­лаю ее сно­ва мо­лодой?

— От­дам! — ска­зал ко­роль.

— А на по­пят­ный не пой­дешь? — спро­сил юно­ша.

— Не пой­ду! — ска­зал ко­роль.

Тог­да юно­ша по­доз­вал к се­бе ста­руш­ку гу­сыню, от ко­торой ос­та­лись лишь ко­жа да кос­ти, под­хва­тил ее на ру­ки, рас­пра­вил ей крылья и под­бро­сил вверх. Да не толь­ко под­бро­сил, но и по­дул под крылья, что­бы ей лег­че бы­ло взле­теть. И — кля­нусь вам! — ста­руш­ка взви­лась в воз­дух ну точ­но орел. И кру­жилась, и ны­ряла, и рез­ви­лась, слов­но лас­точка.

На ста­рого ко­роля од­но удо­воль­ствие бы­ло смот­реть: от удив­ле­ния он да­же рот от­крыл и ра­довал­ся, гля­дя на свою ста­руш­ку гу­сыню, ко­торая пор­ха­ла в не­бе ну точ­но жа­воро­нок.

Да, так вот, гу­сыня сде­лала боль­шой круг — сна­чала скры­лась из глаз, по­том вер­ну­лась — и на­конец опус­ти­лась у ног сво­его хо­зя­ина. Он пог­ла­дил ей го­лову и крылья и убе­дил­ся, что она и в са­мом де­ле ста­ла опять мо­лодой и здо­ровой, и да­же еще луч­ше, чем бы­ла.

— Нет, луч­шей гу­сыни свет не ви­дел! — пох­ва­лил он ее.

— А что ты хо­чешь ска­зать мне? — спро­сил его юно­ша.

— Что ты са­мый ум­ный юно­ша, ка­кой толь­ко сту­пал по зем­ле ир­ланд­ской, — от­ве­тил ко­роль, про­дол­жая лю­бовать­ся сво­ей гу­сыней.

— А еще что?

— Что я те­бе бу­ду век бла­года­рен.

— А ты сдер­жишь сло­во и от­дашь мне все зем­ли, ка­кие об­ле­тела сей­час гу­сыня?

— Сдер­жу и от­дам, — ска­зал ко­роль, — и бу­ду всег­да рад при­ветс­тво­вать те­бя на сво­ей зем­ле, да­же ес­ли у ме­ня ос­та­нет­ся все­го один акр.

— Я ви­жу, ты чес­тный и доб­рый ста­рик, — го­ворит тог­да юно­ша. — Счастье твое, что ты сдер­жал сло­во, не то гу­сыне тво­ей боль­ше б ни­ког­да не ле­тать!

— Ах, да кто же ты та­кой? — спра­шива­ет ко­роль юно­шу уже во вто­рой раз за это ут­ро.

И слы­шит от­вет:

— Я свя­той Ке­вин.

— О Гос­по­ди! — вос­кли­ца­ет ко­роль и па­да­ет на ко­лени, ко­неч­но, с ве­ликим тру­дом, так как ста­рые кос­ти его уже не слу­шались. — Ста­ло быть, вы­ходит, я все ут­ро раз­го­вари­вал тут и вел бе­седу с са­мим свя­тым?

— Ну да, — го­ворит свя­той Ке­вин.

— А я-то ду­мал, что го­ворю с прос­тым, скром­ным пар­нем!

— Я пе­ре­одел­ся, — го­ворит свя­той, — вот ты ме­ня и не уз­нал. А при­шел я, ко­роль О’Тул, что­бы ис­пы­тать те­бя. И я убе­дил­ся в это ут­ро, что ты чес­тный и доб­рый ко­роль, по­тому что ты сдер­жал сло­во, дан­ное прос­то­му лу­диль­щи­ку, за ко­торо­го ты ме­ня при­нял. И за это я те­бя наг­ра­жу: пусть твоя гу­сыня ос­та­нет­ся мо­лодой!

Вот ка­кая ис­то­рия прик­лю­чилась со ста­рым ко­ролем О’Ту­лом, хо­тите верь­те, хо­тите нет.