Добрыня Никитич. Дончак

Ой, по рю­моч­ке пь­ем – но­ву сказ­ку зач­нем. Про дон­ско­го ка­зака Доб­ры­ню-Дон­ча­ка. Да не стук сту­чит, да не гром гре­мит – это наш Дон­чак ко дво­ру спе­шит. Навс­тре­чу ему род­на ма­мень­ка вся в сле­зах с при­чита­ни­ями: «Ты, ди­те мое, ча­до ми­лое! Вот при­еха­ли к те­бе гос­тюшки да нез­ва­ные. Бо­гатыр­ский сын Уга­рович по­жало­вал».

Гля­дит Дон­чак ок­рест се­бя, а на всех ко­луш­ках по го­ловуш­ке и лишь на од­ной ве­ре­юш­ке нет го­ловы. «Тут и быть тво­ей го­лове», – ска­зал ему Уга­рович, и зо­вет на бой смер­тный в чис­то по­ле. Воз­гне­вал­ся Дон­чак на ре­чи та­кие и дал свое сог­ла­сие на бой. И бе­рет он свои зо­лоты клю­чи, от­мы­ка­ет за­моч­ки да все не­мец­кие. Бе­рет уз­дечку все тесь­мен­ную. Доб­ра ко­ника гне­до-ка­рего сво­во об­ра­тал, а се­дели­ще все чер­кес­ское и под­пру­жеч­ки все шел­ко­вые. Поп­ро­щал­ся с сво­ей ма­мень­кой и вы­ехал в чис­то по­ле на бой смер­тный ко Уга­рови­чу.

Вда­рились в пер­вый раз, разъ­еха­лись и вто­рой раз вда­рились. И так мно­го раз, по­ка Уга­рович с ко­ня не сва­лил­ся и не зап­ро­сил по­щады: «По­жалей ме­ня!» А Дон­чак в от­вет: «Не хва­лися ты, Уга­рович, чу­жой го­ловой. Как и быть тво­ей на ве­ре­юш­ке».

Одо­лел Дон­чак вра­га лю­того, но кру­чина по лю­дям хо­дит, а не по по­лю.

А кру­чинил­ся он за из­ме­ну же­ны сво­ей Але­нуш­ки, дочь Ива­нов­ны.

Трид­цать лет ми­нуло, как по­из­во­лила Дон­ча­ку его ма­туш­ка от­пра­вить­ся во охот­нички – во раз­бой­нич­ки. И дер­жал он ту охо­туш­ку ров­но трид­цать лет и еще три го­да. По­ка сон ему не при­видел­ся. Буд­то мо­лода же­на его за­муж идет за Але­шу По­пови­ча. За де­вичь­его за нас­мешнич­ка, да за бабь­его пе­релес­тнич­ка. Пот­ре­вожил­ся доб­рый мо­лодец да и брал свою уз­дечку он тесь­мен­ную. Об­ра­тал ко­ня, ко­ня сво­во доб­ро­го, осед­лал се­дель­цем не вла­дан­ным, под­кла­дал пот­ник шел­ко­вый. Ох и бил же он ко­ня по кру­тым бед­рам, да и сам же ко­ню сво­ему при­казы­вал: «Ты не­си, не­си, мой ко­ник, ой, пос­ко­рей до­мой. Вы­ше ле­са, вы­ше тем­но­го, сто­яче­го. Да нем­но­жеч­ко по­ниже об­ла­ка хо­дяче­го!»

Прис­ка­кал Дон­чак ко дво­ру сво­ему. Все ду­бовые ве­ре­юш­ки по­кач­ну­лися, в же­лез­ные зад­ви­жеч­ки от­двиг­ну­лися. От бор­зых ко­белей брех­ну­ла со­бач­ка, и выш­ла к во­ротам ста­руш­ка, ох, да ста­рень­ка. Мать Дон­ча­ка ро­димая. «Што за пь­яни­ца, за про­пой­ца тут тас­ка­ет­ся? Под­за­тыль­ни­ка, ай, пь­яни­ца, до­жида­ет­ся!»

От­ве­ча­ет ей доб­рый мо­лодец: «Я не пь­яни­ца, не про­пой­ца – я твое ча­душ­ко».

Не уз­на­ла мать сы­на ро­димо­го и так ему от­ветс­тву­ет: «Да ты врешь, врешь, мо­лодец, об­лы­га­ешь­ся! Ста­рость мою об­ма­ныва­ешь. Мое-то ча­душ­ко ров­но трид­цать лет как в охот­ни­ках. У мо­ей ча­душ­ки конь, как лев, ре­вел, и оп­ра­ва-то мо­лодец­кая бы­ла, как жар го­рела».

«Ма­ма, ма­мень­ка» – от­ве­ча­ет сын, – конь-то мой, да он изъ­ез­дился, и спра­ва моя мо­лодец­кая изор­жа­вела».

Тут и па­ла его ма­мень­ка на сы­ру зем­лю. Под­хва­тил он ее под бе­лы ру­ки да по­нес во па­латы бе­лока­мен­ные. Вхо­дит – Бо­гу не мо­лит­ся. Бе­рет Доб­ры­нюш­ка гус­ли звон­ча­тые и стру­ны шел­ко­вые под­тя­гива­ет, пес­ню за­иг­рал жал­кую, за­уныв­ную.

«Ты, Але­на, ты, Але­нуш­ка, дочь Ива­нов­на! Ну, и вспом­ни, как, Але­на, с то­бой иг­ры­вали. Вспом­ни, как вен­ча­лися, вспом­ни, как об­ру­чали­ся. Пог­ля­ди ж ты, Але­на, зо­лотой пер­сте­нек – твою па­мят­ку! Ну, где ж то бы­ло ви­дано, чтоб в мо­ре по­жары го­рели, а по по­лю ко­раб­ли бе­жали. От жи­вого-то му­жа же­на за­муж идет. За то­го за Але­шу. Ну, и мы-то бы с ним ви­дали­ся. Мы крес­та­ми-то с ним все ме­няли­ся. Мы брать­ями-то с ним на­зыва­лися!»

Мать его, мать ро­димая, вся в сле­зах го­ворит ему: «Уж сы­ночек мой ты, Доб­ры­нюш­ка! Ну, и где же ты по­гули­вал? Про­гулял же ты мо­лоду же­ну».

От кру­чины той чтоб раз­ве­ять­ся, во Ки­ев-град Дон­чак от­пра­вил­ся ко дво­ру кня­зя Во­лоди­мира. Со­бира­лись там князья-бо­яры из раз­ных зе­мель. Пи­ли, ели, гу­ляли, прох­лажда­лися. И про­меж со­бой вых­ва­ляли­ся. Как один-то хва­лит­ся мо­лодой же­ной, а дру­гой-то хва­лит­ся сво­им бо­гачес­твом. Ну, а тре­тий хва­лит­ся сво­ей хит­ростью. «За­гадаю-то я вам, князья-бо­яры, за­гадоч­ку. Ну, не хит­рую, али все не муд­рую. От­га­да­ете ее – мно­го вас по­жалую, а не от­га­да­ете – я вас пе­реве­шаю. Бы­ло у нас чу­душ­ко, бы­ло чу­до чуд­ное: на кру­той-то го­ре сто­ит бел-го­рюч ка­мень, а на ка­муш­ке си­дит млад яс­мен со­кол. Он дер­жит во ру­ках бе­лую ры­бину. Клю­ет он, клю­ет ее очи яс­ные».

Ну, князья-бо­яры – они ис­пу­гали­ся и по тем­ным-то ле­сам раз­бе­жали­ся. Лишь один Дон­чак, мо­лодой Дон­чак, от­вет дер­жал пред за­гад­чи­ком.

«Вот и, ба­тюш­ка ты наш Во­лоди­мир князь! Не доз­воль же ты каз­нить, доз­воль ре­чи вы­мол­вить: на кру­той-то го­ре столь­ный го­род ка­мен­ный, а в го­роде столь­ном си­дит Во­лоди­мир-князь, а во ру­ках-то он дер­жит вот свою кня­гинюш­ку».

Ода­рил Во­лоди­мир-князь Дон­ча­ка, и тот от­пра­вил­ся вос­во­яси.