Казанок

Де­ло это пос­ле бун­та бы­ло, ког­да все хо­пер­ские ста­ницы цар­ские сол­да­ты пож­гли и по­разо­рили.

Ос­та­лись в ста­ницах ста­рики, ста­рухи да ба­бы с ма­лыми деть­ми по­горель­ца­ми. Жить им бы­ло нег­де, и хле­ба то­же не дос­тать. Не луч­ше чем в дру­гих ста­ницах бы­ли де­ла и в на­шей. Ку­да ни глянь – го­ре и сле­зы, вез­де ни­щета неп­рикры­тая. Зи­ма с мо­роза­ми да вь­юга­ми за­ходит. Для жилья се­бе ка­заки зем­лянки по­рыли, пло­хо ли, хо­рошо ли жи­вут. А вот с хле­бом так тут сов­сем бе­да по­дош­ла. Ни у ко­го во всей ста­нице са­мой что ни на есть за­валя­щей ко­роч­ки на пог­ля­дение не ос­та­лось. Ес­ли бы не один слу­чай – всем бы зи­мою приш­лось, на­шим ста­нич­ни­кам, с го­лоду по­дыхать. А слу­чил­ся он этот слу­чай с де­воч­кой-ма­лолет­кой от ро­да се­миле­точ­кой. Бы­ла она круг­лой си­ротою, – ни от­ца ни ма­тери у нее не бы­ло, и при­тулить­ся ей нег­де бы­ло.

Она где ночь, где день по чу­жим лю­дям хо­дила. В этот день она хо­дила-хо­дила, ник­то ей ни­чего не по­дал, у са­мих на­ших ста­нич­ни­ков не­чего есть бы­ло. Во рту с са­мого ут­ра у нее ма­ковой ро­син­ки не бы­ло. Хо­дила она до са­мого ве­чера, ни­чего не вы­ходи­ла и поз­дним ве­чером за ста­ницу выш­ла, на яр се­ла и си­дит, кру­гом се­бя по сто­ронам пог­ля­дыва­ет. Ни­кого сна­чала ни од­ной жи­вой ду­ши не бы­ло, по­том гля­дит – от Хоп­ра к ней ка­зак уже не мо­лодой ма­лоле­ток, а слу­живый пря­мехонь­ко идет. За­робе­ла че­го-то де­воч­ка-ма­лоле­точ­ка, хо­тела бы­ло от не­го убе­жать, да но­ги не слу­ша­ют­ся, не идут, са­ми со­бою под­ла­мыва­ют­ся. Си­дит де­воч­ка-ма­лоле­точ­ка не во­рох­нется, а слу­живый ка­зак к ней по­дошел, пог­ля­дел да так лас­ко­во ей и го­ворит:

– Ска­жи мне, де­воч­ка-ма­лоле­точ­ка, что ты не в до­ме от­ца с ма­терью под окош­ком си­дишь, а вот тут на яру, к тыр­ле, гнешь­ся?

За­горю­нилась де­воч­ка-ма­лоле­точ­ка, и от­ве­ча­ет она слу­живо­му ка­заку на его лас­ко­вые сло­ва:

– А нет у ме­ня ни ро­димо­го от­ца с ма­терью, ни ро­дитель­ско­го до­ма с око­шеч­ком, и нег­де мне, кро­ме как тут на вет­ру, си­деть. Да это бы с пол­бе­ды бы­ло, си­дела бы я тут да хо­лод-сту­жу тер­пе­ла, а ког­да дю­же бы мер­знуть ста­ла, поп­ро­силась бы к доб­рым лю­дям, мо­им ста­нич­ни­кам, отог­реть­ся, а бе­да моя, что с са­мого ран­не­го ут­ра у ме­ня во рту ни ма­ковой ро­син­ки не бы­ло. И про­сила я у ста­нич­ни­ков, что­бы они мне хлеб­ца ма­лень­кий ку­сочек по­дали, но у них са­мих сво­ей что ни на есть за­валя­щей ко­роч­ки нет, и при­дет­ся мне те­перь, си­роте, с го­лоду по­мирать.

Сто­ит, за­думал­ся слу­живый ка­зак, ви­дать, он к сер­дцу чу­жую бе­ду-го­ре и си­рот­ские сле­зы при­нима­ет. Дол­го сто­ял он так, а по­том как топ­нет ле­вой но­гой, как крик­нет гром­ким го­лосом:

– А ну-ка встань, явись пе­редо мною, как лист пе­ред тра­вою, ка­занок мой, не прос­той и не один, вмес­те с сло­вом на­говор­ным сво­им!…

Гля­дит де­воч­ка-ма­лоле­точ­ка, а к но­гам слу­живо­го ка­зака ка­тить­ся так не­боль­шой ка­занок, все­го в не­го при­гор­шни две пше­на вой­дет, не боль­ше. Под­нял он его с зем­ли и да­ет де­воч­ке-ма­лоле­точ­ке.

– На, возь­ми и пусть у те­бя бу­дет до тех пор, по­ка нуж­да твоя не убу­дет. Знай, что этот ка­занок не прос­той: как ты есть толь­ко за­хочешь, ни­чего те­бе не на­до, бе­ри этот ка­занок, над ог­нем по­весь и ска­жи: «Ва­ри, ка­занок, ва­ри, пу­занок, каш­ку мя­кень­ку, мо­лоч­ну-сла­день­ку». Как толь­ко ты это ска­жешь, так он и нач­нёт ва­рить, ус­пе­вай толь­ко ешь, а как на­ешь­ся, сни­ми его с ог­ня, по­ложи квер­ху до­ныш­ком и ска­жи: «Ка­занок, ка­занок, слу­га вер­ный ты мой, вот те­бе от­дых и по­кой». И бу­дет ка­занок ле­жать смир­но и ти­хо.

Об­ра­дова­лась де­воч­ка, не зна­ет, как слу­живо­го ка­зака и бла­года­рить. Хо­тела она ему в нож­ки пок­ло­нить­ся, да он ее, де­воч­ку-ма­лоле­точ­ку, до это­го не до­пус­тил и го­ворит ей:

– А кто из злых лю­дей да за­вис­тли­вых на твой ка­занок-пу­занок по­зарит­ся, так ты ска­жи: «Не тронь, а то при­дет­ся те­бе, ли­ходей, с са­мим Сте­паном Ти­мофе­еви­чем Ра­зиным де­ло иметь». Это ведь я его отоб­рал, с боя у пер­сид­ско­гоха­на се­бе взял.

Как ска­зал это слу­живый ка­зак, так в тем­но­те и про­пал, слов­но его и сро­ду ни­ког­да не бы­ло. А де­воч­ка, не дол­го ду­мая, тут же на яру наб­ра­ла ки­зяков, раз­ло­жила кос­тер, пос­та­вила на не­го ка­занок и го­ворит, как ей слу­живый ка­зак при­казал:

– Ва­ри, ка­занок, ва­ри, пу­занок, каш­ку мя­кень­ку, мо­лоч­ну-сла­день­ку.

И на­чал ка­занок ва­рить. На ого­нек к де­воч­ке-ма­лоле­точ­ке ма­ло-по­малу вся ста­ница при­бежа­ла, – ста­рики со ста­руха­ми, ба­бы с ма­лыми деть­ми и кое-ка­кие слу­живые ка­заки все ка­шу едят да пох­ва­лива­ют, да еще поп­ри­бавить се­бе каж­дый поп­ра­шива­ет. Де­воч­ка-ма­лоле­точ­ка бы­ла не жад­ная, доб­рая – всем ка­ши мо­лоч­ной вво­лю вер­хом нак­ла­дыва­ет и раз и дру­гой, ни еди­ного че­лове­ка, ни ста­рого, ни ма­лого не оби­жа­ет – всех пот­чу­ет да при­веча­ет. Так и про­кор­ми­лись на­ши ста­нич­ни­ки в ту го­лод­ную зи­му вок­руг ка­зан­ка-пу­зан­ка, ка­кой Сте­пан Ти­мофе­евич Ра­зин с бо­ем у пер­сид­ско­го ха­на от­бил, а де­воч­ка-ма­лоле­точ­ка в те вре­мена на всю ста­ницу ка­шевар­кой бы­ла.