Лихо одноглазое

Еще при ца­ре это бы­ло. Воз­вра­щал­ся ка­зак Тиш­ка со служ­бы до­мой. Все бли­же и бли­же ро­димая сто­ронуш­ка. Ши­рит­ся ра­дость в гру­ди у ка­зака, на­пол­ня­ет­ся сер­дце. Конь бо­евой лег­ко не­сет. Едет ка­зак, ду­му ду­ма­ет, что ждет его до­ма до­рогая ма­туш­ка и не­вес­тушка его Ли­зань­ка. Ждут не дож­дутся. То­му уж три го­да ми­нуло, как ка­зака до­ма не бы­ло. Зав­зды­хал Тиш­ка. Вот и ста­ница за­вид­не­лась. При­оса­нил­ся ка­зак, пес­ню за­иг­рал, ду­ма­ет: «Мои-то дав­но прос­лы­шали, что я воз­вра­ща­юсь, с хле­бом-солью встре­тят. Бу­кета­ми ко­ня ук­ра­сят. За­катим пир на всю ок­ру­гу». Подъ­ехал Тиш­ка к ста­нице – ник­то его не при­веча­ет. До­ма по­коси­лись, не бе­лены. Ско­тина рев­мя ре­вет, не по­ена, не кор­мле­на. По­ля не вспа­ханы, на за­се­яны. Плач над ку­реня­ми сте­лет­ся, ру­гань по пе­ре­ул­кам гу­ля­ет, «Оша­ламел на­род», – уди­вил­ся Тиш­ка. Ник­то его не приз­на­ет, ник­то с ним не здо­рова­ет­ся. Ка­заки друг друж­ке в гла­за не гля­дят, а смот­рят – так зло. Ба­бы при­чита­ют: «Ох-х, ли­хо нам, ли­хо!» Пос­лу­ша­ешь их, так и свет не мил. Де­тиш­ки в иг­ры не иг­ра­ют, горь­кие сле­зы ль­ют.

«Что-то тут не так», – сме­ка­ет Тиш­ка.

Подъ­ехал он к сво­ему ку­реню. На прис­тупках мать си­дит, сле­зами об­ли­ва­ет­ся. В го­лос кри­чит, тос­ку­ет по единс­твен­но­му сы­ноч­ку, Ти­ше не­наг­лядно­му.

– А вот и я, – го­ворит Тиш­ка, – жи­вой и нев­ре­димый!

Мать пла­кать пе­рес­та­ла, пос­мотре­ла на сы­на и не приз­на­ла.

– Не сын ты мне вов­се, – го­ворит, – ле­жат кос­точки мо­во сы­на на чу­жедаль­ней сто­роне. – И опять сле­зами за­лилась пу­ще преж­не­го.

Как ни бил­ся Тиш­ка – не приз­на­ет его ро­димая ма­туш­ка до­рого­го сы­на. И все тут.

Расс­тро­ил­ся Тиш­ка. «Пой­ду, – ду­ма­ет, – к Ли­зань­ке на­веда­юсь, к су­женой сво­ей».

А у Ли­зань­ки та же кар­ти­на.

– Иди, – го­ворит, – от­сель, знать те­бя не знаю и знать не хо­чу. А Тиш­ку тво­его не­нави­жу всей ду­шой, по­тому как знаю, с кем на служ­бе прох­лаждал­ся. Вот и сгиб ни за грош. А я его так лю­била…

– Да вот я, жи­вой, здо­ровый, – го­ворит Тиш­ка.

– Иди, ка­зачок, от­сель по­доб­ру, а то не­ровен час до бе­ды-то.

Ли­зань­ка де­вуш­ка бы­ла круп­ная, в по­ле за тро­их ка­заков уп­равля­лась. Тиш­ка опас­ли­во пос­мотрел на нее. «А ведь прав­да, дол­го ли до бе­ды…» – И по­дал­ся к ка­лит­ке. А Ли­зань­ка ему вслед:

– Нап­ле­вать мне на тво­его Тиш­ку и рас­те­реть. Я за Вась­ку Ко­сого за­муж соб­ра­лася. – И в рев: – Ох, ли­хо мне, ли­хо!

Тиш­ка ей из-за плет­ня:

– То­же мне ка­зака наш­ла! Ть­фу, сра­мота!

А у са­мого ду­ша за­ныла. «И что ж та­кое де­ла­ет­ся на бе­лом све­те? Ну по­годи, бабья по­рода! Я те­бя пле­точ­кой, ишо моз­ги про­чищу».

Идет Тиш­ка ули­цей. Смот­рит: лу­жа боль­шая, в лу­же ста­руха си­дит, на один глаз кри­вая. Гор­ба­тая. Лох­мотья к ху­дому те­лу при­лип­ли, в чем толь­ко ду­ша дер­жится. Ря­дом с ней ме­шок пла­ва­ет. «Что-то тут не так, – сме­ка­ет Тиш­ка, – на­до ухо вос­тро дер­жать». За­виде­ла его ста­руха, зап­ри­чита­ла:

– По­моги, ка­сатик, по­моги, Ти­ша до­рогой. Шла-шла да упа­ла, а встать не мо­гу и ни­кому до ме­ня нет де­ла.

Об­ра­довал­ся ка­зак, что хоть один че­ловек его в ста­нице приз­нал. За­был про то, что сто­рож­ко обе­щал­ся се­бя дер­жать. За­шел в лу­жу, под­хва­тил ста­руху на ру­ки, а та кри­чит:

– Ме­шок, ме­шок не за­будь!

Прих­ва­тил Тиш­ка ме­шок, и буд­то ра­достью его об­да­ло. И та­кая ра­дость, что хоть в лу­же в пляс пус­кай­ся. «Что та­кое, – ду­ма­ет Тиш­ка, – не пой­му, что со мной тво­рит­ся». – И го­ворит ста­рухе:

– Чтой-то я те­бя, ба­буся, зде­ся рань­ше не ви­дывал.

И хо­чет ее на зем­лю, где по­суше, пос­та­вить. А та не да­ет­ся – при­лип­ла, не от­ле­пишь.

– А-а-а! – кри­чит. – Ка­зачок! Дав­нень­ко я те­бя здесь под­жи­даю. Сколь­ко де­неч­ков прош­ло, со сче­та сби­лась. – И на шею ему – раз!

– Вот ли­хо-то, – про­шеп­тал Тиш­ка и вздох­нул.

– Ага, оно са­мое и есть. Го­вори­ли мне лю­ди, что хит­рей те­бя ка­зака во всей ок­ру­ге не най­дешь, толь­ко я по­хит­рей те­бя ока­залась.

– Вы­ходит, так, – от­ве­ча­ет Тиш­ка со вздо­хом. – Это ты на­род взбул­га­чила?

– Я, – от­ве­ча­ет Ли­хо, – ко­му ж еще. Вон по­лон ме­шок ра­дос­ти наб­ра­ла. Тво­ей толь­ко не хва­та­ет.

– Ох и мо­лодец, – нах­ва­лива­ет ее Тиш­ка, а сам ду­ма­ет, как быть, что де­лать. – Как же ты, – го­ворит, – в та­кой ма­лень­кий ме­шок так мно­го ра­дос­ти наб­ра­ла?

– Это я, – го­ворит Ли­хо, – ва­шу ра­дость уми­наю.

– Не­хоро­шо, – го­ворит Тиш­ка, – по че­лове­чес­кой ра­дос­ти топ­тать­ся.

– Ни­чего, – от­ве­ча­ет Ли­хо, – за­то мне от это­го ве­селей ста­новит­ся.

Так они друг с друж­кой пе­рего­вари­ва­ют­ся. А Тиш­ка тем вре­менем от ста­ницы да­лече ушел. Ду­ма­ет: «Счас до яра дой­ду и вниз го­ловой бро­шусь. Сам по­гиб­ну, так и Ли­ху рас­прок­ля­тому ко­нец при­дет».

Толь­ко он это по­думал, как Ли­хо ему го­ворит:

– Хва­тит, ка­зачок, ме­ня на сво­ем гор­бу тас­кать, по­ра о де­ле по­думать.

Ос­та­новил­ся Тиш­ка. Слез­ла с не­го Ли­хо и пре­дуп­режда­ет:

– Не взду­май от ме­ня бе­жать и в мыс­лях не дер­жи, а то ху­же бу­дет. «Ку­да ж ху­же-то», – ду­ма­ет Тиш­ка и го­ворит:

– Ну что ты, я те­перь твой слу­га на веч­ные вре­мена.

– Из­вес­тное де­ло, – сог­ла­ша­ет­ся Ли­хо. – По­ка у те­бя всю ра­дость не за­беру, не от­ста­ну.

– Да бе­ри, – го­ворит Тиш­ка. – Что ее у ме­ня, ма­ло, что ли? Бе­ри, и де­ло с кон­цом.

– А за­чем мне ее брать? Сам от­дашь.

– Это как?

– А вот так. Сей­час, дай дух пе­ревес­ти. Се­ла ря­дыш­ком, да как зак­ри­чит, да как зап­ри­чита­ет во весь го­лос.

– Так мне те­бя жал­ко, ка­зачок, спа­су нет. У Тиш­ки от удив­ленья гла­за на лоб по­лез­ли.

– Ес­ли жал­ко, от­пусти на все че­тыре сто­роны. За­чем сер­дце рвешь?

– Вот по­гово­рим о жиз­ни на­шей и от­пу­щу, не ре­зон мне те­бя дер­жать.

– Про жизнь так про жизнь.

– Смот­рю я на те­бя, ка­зачок, го­лова твоя по­седе­ла, те­ло твое из­ра­нетое. Во­евал, се­бя не жа­лел. А мно­го ль от ца­ря-ба­тюш­ки наг­рад по­лучил?

– Да ни­чего, – го­ворит Тиш­ка, – не по­лучил. Так не за ца­ря кро­винуш­ку свою по кап­ле от­да­вал, а за Ро­дину свою, за зем­лю, на ко­торой жи­ву.

– И то так, – от­ве­ча­ет Ли­хо. Ви­дит, здесь ка­зака не прой­мешь, с дру­гого бо­ка под­сту­па­ет. Го­лос еще жал­чей сде­лала:

– Был бед­няк, бед­ня­ком и ос­тался. До­ма ко­ровеш­ку ос­тавлял, и та без те­бя сдох­ла.

– Ни­чего, – го­ворит Тиш­ка, – бы­ли б ру­ки-но­ги це­лы – не про­падем.

А Ли­хо свою ли­нию гнет, не ус­по­ка­ива­ет­ся:

– Су­женая твоя к дру­гому по­далась.

– Твоя прав­да, – ска­зал Тиш­ка. И зав­зды­хал, зак­ру­чинил­ся, да так, что свет не мил по­казал­ся.

Ли­хо до­воль­ная. Ру­ки по­тира­ет. До­вела-та­ки ка­зака. Смот­рит Тиш­ка, а ме­шок-то с ра­достью вро­де как по­более преж­не­го стал. Сме­ка­ет, в чем де­ло. «Ну ни­чего, ста­рая, я еще над то­бой по­забав­люсь». И за­лил­ся сле­зами, уже по­нарош­ку. А Ли­хо раз­ве­сели­лась. В пляс пош­ла. От­ку­да прыть взя­лась.

– Го­вори, – кри­чит, – го­вори, на ду­ше лег­че бу­дет.

– Ох, – го­ворит Тиш­ка, – умо­рила ты ме­ня. Не житье мне на бе­лом све­те. Пой­ду ру­ки на се­бя на­ложу. Прось­ба у ме­ня на­пос­ледки жиз­ни. Дай пе­редох­нуть.

А Ли­хо до­воль­ная та­кая. Что ж, мол, пе­редох­ни. А по­том еще по­горю­ешь.

– Силь­ная ты, Ли­хо, ни­ког­да бы не по­думал. Лов­ко уме­ешь че­лове­чес­кую ра­дость со­бирать.

Ли­хо в от­вет: «Я, – го­ворит, – та­кая. К че­лове­ку под­ход имею. Так че­лове­ка раз­жа­лоб­лю, так его рас­тре­вожу. Всю ра­дость до ка­пель­ки от­даст, а без ра­дос­ти и со­весть лег­ко по­терять. Во­дич­ки поп­ро­шу на­пить­ся. Кто ж не даст. Гля­дишь, раз­го­вор за­вязал­ся. Как жи­вешь, спра­шиваю. Хо­рошо, го­ворит, жи­ву. Кто ж те­бе сра­зу ска­жет, что пло­хо жи­вет? Ни­чем, спра­шиваю, не оби­жен в этой жиз­ни? Кто же, го­ворит, не оби­жен. И на­чина­ет… А я под­на­чиваю. И пош­ло-по­еха­ло. Че­ловек в сле­зы. А у ме­ня ме­шок на­гото­ве».

– Ох, и хит­ра ты, Ли­хо, где мне те­бя пе­рехит­рить. Да­вай, – го­ворит, – в прят­ки по­иг­ра­ем. Я страсть до че­го лю­бил в детс­тве в прят­ки иг­рать. Ник­то сыс­кать ме­ня не мог.

– Ну что ж, – го­ворит Ли­хо, – да­вай по­иг­ра­ем, толь­ко от ме­ня пря­тать­ся – бес­по­лез­ное де­ло. Я те­бя вез­де сы­щу.

И ста­ли они в прят­ки иг­рать. Тиш­ка в ко­пеш­ку с се­ном за­лез. Ли­хо наш­ла.

На де­рево взоб­рался. За вет­вя­ми ук­рылся. И там наш­ла.

– И прав­да, – го­ворит Тиш­ка, – бес­по­лез­ное де­ло от те­бя пря­тать­ся. Ну-ка те­перь ты поп­ро­буй схо­ронись.

По­вер­нуть­ся не ус­пел, глядь, нет Ли­ха. Ку­да по­дева­лась, мо­жет, не бы­ло ее вов­се. В страш­ном сне при­виде­лась. Тиш­ка ту­да, Тиш­ка сю­да. Глядь, ме­шок с че­лове­чес­кой ра­достью ле­жит на мес­те. «Не сон, знать, мне при­видел­ся, – ду­ма­ет, – и не умом я тро­нул­ся». Ме­шок бы раз­вя­зать, да и де­ло с кон­цом. По­том ду­ма­ет: «Не­гоже так, на­до сна­чала с Ли­хом раз­де­лать­ся».

Стал Тиш­ка приг­ля­дывать­ся да прис­матри­вать­ся. Ви­дит: на де­реве су­чок вы­бит, ма­лень­кое та­кое дуп­лишко об­ра­зова­лось. А из дуп­лишка но­сик ос­трень­кий тор­чит, грязью пе­репач­канный. «Э-э-э, – ду­ма­ет ка­зак, – сме­кай, Тиш­ка, не прос­чи­тай­ся. Как же это она ту­да заб­ра­лась?» И го­ворит:

– Вы­ходи, Ли­хо, по­кажись, не мо­гу те­бя сыс­кать. Где мне с то­бой тя­гать­ся.

А Ли­хо тут как тут, до че­гошень­ки до­воль­ная, от ка­зачь­ей пох­ва­лы го­лова кру­гом пош­ла. Тиш­ка ви­ду не ка­жет. Удив­ля­ет­ся:

– Где ж ты так схо­рони­лась?

– А ту­точ­ки, ря­дыш­ком бы­ла. Ты ми­мо ме­ня сто ра­зов про­шел… В дуп­ле я бы­ла, вот где!

– В та­кое ма­лень­кое дуп­лишко заб­ра­лась, ай да Ли­хо, ай да мо­лодец.

– Это что, – го­ворит Ли­хо, – я вот в та­кую ще­лоч­ку про­лезу, клу­боч­ком свер­нусь, ник­то ме­ня не при­метит.

– Это что, – го­ворит Тиш­ка, – это еще не удив­ле­ние, а вот в ки­сет смо­жешь заб­рать­ся? Смот­ри, ка­кой ма­лень­кий! – И сам ки­сет вы­тащил, раз­вя­зал. – Нет, – го­ворит, – в ки­сет не смо­жешь. – И вздох­нул. – В ноз­дрях у те­бя еще не круг­ло.

– Это у ме­ня не круг­ло? – рас­хо­дилась Ли­хо, – Да я в один мо­мент… Хоп! – и го­тово.

Ка­зак ки­сет чуть не вы­ронил, до то­го он тя­желый стал. Быс­трень­ко за­вязал его трой­ным уз­лом.

– По­нюхай, – го­ворит, – Ли­хо, та­баку.

И ру­кавом пот со лба смах­нул. Ума­ял­ся. Боль­шое де­ло сде­лал. А Ли­хо из ки­сета кри­чит:

– За­лез­ла, ка­зачок, а ты не ве­рил. Тиш­ку смех раз­би­ра­ет.

– Мо­лодец, – го­ворит, – ты, Ли­хо, твоя взя­ла! Толь­ко из ки­сета те­бе те­перь хо­ду нет.

Зап­ри­чита­ла Ли­хо, ста­ла про­сить ка­зака, что­бы вы­пус­тил он ее. По­том гро­зить на­чала.

– Нет, – го­ворит Тиш­ка, – ты ме­ня этим не прой­мешь. Ки­сет жал­ко, Ли­зин по­дарок. Ну так ни­чего, в де­ло по­шел.

Под­ки­нул Тиш­ка ки­сел на ла­дони. Тя­желень­кий. И за­пус­тил его по­даль­ше в репьи да ка­люку. Раз­вя­зал он ме­шок с че­лове­чес­кой ра­достью… В ста­нице ко­четы за­пели. Все ра­зом, в один го­лос. На ду­ше ра­дос­тно. Слов нет. Кто-то пес­ню за­иг­рал. Ве­селую. «Ни­как, моя Ли­зань­ка ста­ра­ет­ся, – по­думал Тиш­ка, – эх, по­ра и мне до­мой воз­вра­щать­ся». Не ус­пел он ша­га шаг­нуть, а на­род ему навс­тре­чу ва­лом ва­лит. Ти­шу-до­рогу­шу встре­чать-при­вечать. Впе­реди мать идет. Чуть по­одаль Ли­зань­ка. Пла­чут. Уже от ра­дос­ти. «Дож­да­лись мы те­бя, Ти­шу-ка­зака. Без те­бя про­падай на­ши го­ловуш­ки». Тиш­ка усы под­кру­тил, под­бо­ченил­ся, то-то, мол. И по­шел навс­тре­чу. Но на этом де­ло не кон­чи­лось.

Ехал ба­рин по до­роге. В ка­рете до­рогой. Весь в зо­лоте уб­ра­тый. Смот­рит: впе­реди по до­роге что-то ка­тит­ся. Ку­черу в бок толк – мол, при­дер­жи ко­ней. Из ка­реты вы­лез, не по­ленил­ся. Ви­дит: ки­сет на до­роге ле­жит. Схва­тил его. Тя­желый. Зо­лото, ду­ма­ет. По­ка раз­вя­зал, ног­ти хо­леные по­об­ло­мал. Выс­ко­чила из ки­сета Ли­хо. И усе­лась ба­рину на шею. И лас­ко­во так го­ворит:

– Вот спа­сибо, друг ты мой ми­лый, вы­ручил! Те­перь в ус­лу­жении у ме­ня бу­дешь, по­ка я твое доб­ро до нит­ки не спу­щу.

И ку­черу ру­кой мах­ну­ла, мол, по­еха­ли.

По­еха­ли так по­еха­ли. А на­шей сказ­ке тут ос­та­нов­ка.