Оборотень

В од­ной ста­нице жил кол­дун по проз­ви­щу Жог­ша. Нас­то­яще­го его име­ни ник­то из ста­нич­ни­ков и не при­пом­нил бы сра­зу. Жог­ша да Жог­ша. На­род его по­ба­ивал­ся, он как бы этим до­воль­ный был. Дей­стви­тель­ную Жог­ша не слу­жил. Наш­ли у не­го ка­кой-то в те­ле изъ­ян и да­ли ему от­ступ­ную. Жил он один, ни с кем не знал­ся. По­том взял к се­бе пле­мян­ни­ка вскор­млен­ни­ком, на вос­пи­тание как бы.

Пле­мян­ник его те­леса­ми был здо­ров, да ин-да умом слег­ка не­доволь­ный. Веч­но ему от ре­бят­ни на оре­хи дос­та­валось из-за его ту­го­умия. Жа­ловал­ся пле­мян­ник дя­де на оби­ды, до­носил ему о про­дел­ках ре­бят­ни. За что об­зы­вали его «дев­кой гу­бош­ле­пой». Для ка­зачон­ка по­зор­ней сло­ва не при­дума­ешь.

А вер­хо­водил над ре­бят­ней Минь­ка, пер­вый вы­дум­щик и пер­вый за­чин­щик ре­бячь­их про­каз. Не бы­ло ему в этом рав­ных. Прой­дет ли про­каза да­ром или взъ­едет ему на шею, ему ку­бытъ все рав­но. Од­но знал твер­до Минь­ка: про­каза дол­жна быть дос­той­на ка­зака, что­бы не про­пасть ему в об­щем мне­нии.

Мать Минь­ки взды­хала го­рес­тно.

– У всех де­ти как де­ти, а мой сы­нок за­поло­шен­ный,

– Опять за­ял­ды­чила, – до­садо­вал отец, – ты на сво­их до­чек воз­люблен­ных пос­мотри.

За­щищал отец Минь­ку, но ес­ли про­каза вы­ходи­ла на­ружу, спус­ку не да­вал, в стро­гос­ти его дер­жал.

Вот од­нажды иг­ра­ли ка­зача­та в прят­ки. За­бежал Минь­ка в заб­ро­шен­ный са­рай, за­копал­ся в ста­рую со­лому. «Ту­та, – ду­ма­ет, – ни за что не най­дут, обы­щут­ся». Вдруг ви­дит, ко­рова в са­рай вош­ла, а за ней Жог­ша. Встал он нап­ро­тив ко­ровы. Ус­та­вил­ся на нее зен­ка­ми. Та зас­ми­рела, го­лову опус­ти­ла, да­же хвос­том пе­рес­та­ла ма­хать. И мо­локо у нее из вы­мени са­мо-со­бой по­тек­ло пря­мо на­земь. Ото­ропел Минь­ка. Ис­пу­гал­ся. Вон ка­кими де­лами Жог­ша за­нима­ет­ся. А ко­рова-то со­сед­ская, ви­дать, от ста­да от­би­лась. Со­сед­ка бы­ла вдо­вая, у нее де­тей мал ма­ла мень­ше. За­чем-то ей па­кос­тить! Взя­ло Минь­ку за жи­вое. «Ну, – ду­ма­ет, – ведь­мак ки­ев­ский, по­годи, уд­ру­жу я те­бе козью мор­ду».

Вспом­нил он, как Жог­ша ни­щих по­горель­цев кис­лым мо­локом угос­тил. Дал мо­лока не ме­шоч­но­го, а ка­доч­но­го, при­гор­кло­го, та­кого, что доб­рые лю­ди и по­бед­нее са­ми не едят, а упот­ребля­ют для вы­дел­ки ов­чин. По­том у ни­щих от это­го уго­щения жи­воты и пов­спу­чило…

Сло­илась ко­рова, до­воль­ная за­мыча­ла, хвос­том за­мота­ла. Выг­нал ее Жог­ша из са­рая и по­том сам ушел.

Минь­ка из со­ломы выб­рался, не до иг­ры ему. На уме толь­ко од­но: что­бы та­кое Жог­ше

за­моз­го­ловить. Идет он по ули­це за­дум­чи­вый. Слы­шит, ок­ли­ка­ет его кто-то. Ог­ля­нул­ся – Жог­ша. Зо­вет его к се­бе. Струх­нул Минь­ка, но ви­ду не по­дал. Гла­за у Жог­ши тем­ные да злые. Схва­тил он Минь­ку. Ухо ему нак­ру­тил. Рас­пухло оно, как ва­реник. Стер­пел это Минь­ка. Ждет, что даль­ше бу­дет.

– Это те­бе за то, что со мной не поз­до­ров­кался. Так от­цу и пе­редай. И от­пустил Минь­ку. При­шел он до­мой. Отец спра­шива­ет:

– Чо ухо от­то­пырен­ное, ла­зоре­вым цве­том цве­тет?

– С Жог­шей не поз­до­ров­кался.

Мать ру­ками всплес­ну­ла: мыс­ли­мо ли де­ло Жог­шу в до­саду вво­дить. Отец на­супу­рил­ся. Взял минь­ки­но ухо да как крут­нет! Сле­зы у то­го из глаз так и брыз­ну­ли.

– Это, чтоб пом­нил, – го­ворит отец, – стар­ших ува­жать на­до.

В те вре­мена стро­гос­ти бы­ли боль­шие. В ста­нице в свы­чае бы­ло со все­ми здо­ров­кать­ся по нес­коль­ко раз на дню. Млад­ший стар­ше­му всег­да пер­вым дол­жен ува­жение ока­зывать, «Лад­ноть, – ду­ма­ет Минь­ка, – од­на­ко ж я все од­но с Жог­шей здо­ров­кать­ся не бу­ду».

Не за­дер­жа­лось у не­го, за­моз­го­ловил он про­казу. Выж­дал Минь­ка, ког­да ни Жог­ши, ни пле­мян­ни­ка до­ма не бы­ло, и за­лез к ним в пог­реб. Ба­тюш­ки мои! А там все­го вдо­воль: и го­вяди­ны со­леной, и мас­ла, и я­иц, а о мо­локе и кай­ма­ке го­ворить не­чего: этим доб­ром хоть пруд пру­ди. Наб­ро­сал Минь­ка в кад­ки да гор­шки дох­лых мы­шей, куз­не­чиков, гу­сениц и вся­кой тва­ри. И был та­ков. Жог­ша, об­на­ружив та­кое, чуть не до­шел до ко­неч­но­го от­ча­яния. По­бежал он к ата­ману жа­ловать­ся.

– Это Минь­ка нап­ро­кудил. Его рук де­ло, боль­ше не­кому.

Ата­ман приз­вал Минь­ку к доп­ро­су. Тот не за­робел, го­ворит ата­ману:

– Чем на ме­ня нап­расли­ну на­водить, ты б Жог­шу прис­тру­нил ма­лень­ко. Снедь, не­бось, пор­ченная бы­ла, вот и по­гиб­ли тва­ри ни за грош. А ес­ли б лю­ди от­ве­дали, что тог­да?

Зас­ме­ял­ся ата­ман: ло­вок шель­мец, что с та­ким бу­дешь де­лать. А Жог­шу по­нача­лу ото­ропь взя­ла, а ког­да ж в се­бя при­шел, хо­тел Минь­ку за вих­ры ух­ва­тить, но тот не стал это­го до­жидать­ся, увер­нулся:

– Ну-ка, да­ле с та­баком, дай до­рогу с пи­рогом.

И на крыль­цо прав­ле­ния выс­ко­чил. Слы­шит, кри­чит Жог­ша:

– Од­ра­ло бы те­бя!

Зас­ме­ял­ся Минь­ка. Лов­ко по­лучи­лось. До­ма, ко­неч­но, отец ка­лаш­матки за­даст. За­то Жог­шу про­учил.

Да­лее на­чались с Минь­кой слу­чаи раз­ные вы­ходить. По­пер­вам он им зна­чения не при­давал. За­бежал к ним во двор чер­ный ко­чет. За­видел Минь­ку, стал на не­го ки­дать­ся. Ах, ты, не­чис­тый дух! Пры­га­ет на пар­нишку, но­ровит гла­за вык­ле­вать. Еле-еле от­бился Минь­ка, в са­рай за­бежал. Гне­ва­ет­ся ко­чет, кле­кочет. От две­ри не от­хо­дит. Мать из ха­ты выш­ла, Минь­ку поз­ва­ла. Он из-за две­ри нос вы­сунул: нет ли ко­чета? Не­ту. Дух пе­ревел. Мать сме­ет­ся: ви­дано ли де­ло, что­бы Минь­ка в са­рае си­дел. А ему не до сме­ха. Да и стыд­но ста­ло, что ко­чета ис­пу­гал­ся.

Сколь­ко вре­мени с тех пор прош­ло – ник­то не счи­тал, си­дел Минь­ка на кры­леч­ке, вдруг к его но­гам клу­бок чер­ной пря­жи под­ка­тил. Ин­те­рес­но пар­нишке, ждет, что даль­ше бу­дет. А клу­бок кру­голя сде­лал да на­чал минь­ки­ны но­ги опу­тывать-стя­гивать. Страш­но ста­ло Минь­ке, си­лит­ся он нит­ки ра­зор­вать да не тут-то бы­ло! Нит­ки, как же­лез­ные, стя­нули об­ру­чами но­ги, ста­ли те­ло опо­ясы­вать. Дух за­няло.

Вдруг отец во двор за­ходит.

– Ты чо, рас­селся, – го­ворит, – на яр­манку по­ра ехать.

– Счас, – от­ве­ча­ет Минь­ка, а сам с ду­хом соб­рать­ся не мо­жет.

Тре­тий слу­чай вы­шел, ког­да Минь­ка уже же­нихать­ся на­чал. Идет он как-то с по­сиде­лок. Лу­на пол­ная, свет­ло как днем. На ули­це ни­кого. Ти­хо, да­же со­баки не бре­шут. Вдруг из про­ул­ка ка­бан выс­ко­чил, та­кой здо­рову­щий хряк. И по­нес­ся на Минь­ку во весь опор. То­го и гля­ди, с ног собь­ет.

Не рас­те­рял­ся Минь­ка, ка­меню­гу ух­ва­тил да как мет­нет в ка­бана. По­пал ему пря­мо в лоб. Ос­та­новил­ся ка­бан, за­качал­ся. На пе­ред­ние но­ги упал. Вы­дер­нул Минь­ка кол из плет­ня и на­чал его обуз­ды­вать. А тот очу­хал­ся. В се­бя, ви­дать, при­шел от минь­ки­ных уго­щений. За­юз­жал. Минь­ка, не­дол­го ду­мая, вско­чил на не­го вер­хом. Ка­бан по­нес­ся пу­лей. Дух зах­ва­тыва­ет. По­нука­ет его Минь­ка и по бо­кам не за­быва­ет на­яри­вать.

За ста­ницей упал ка­бан без сил, но­сом кровь пош­ла. Гля­нул Минь­ка, а под ним-то не ка­бан, а сам Жог­ша ле­жит. Вот та­кие де­ла!

Взмо­лил­ся Жог­ша:

– Не бей ты ме­ня, по­жалей… Бро­сил пал­ку Минь­ка.

– Так это ты на ме­ня ко­четом на­летал да пря­жей опу­тывал?

– Я то был…

Ра­зоз­лился Минь­ка, в по­ру хоть опять за пал­ку взять­ся да бо­ка кол­ду­ну пе­рек­ро­шить.

– От­пусти ты ме­ня, – про­сит Жог­ша и горь­ко пла­чет, – не бу­ду я боль­ше ни­кому вре­да де­лать.

– Ну, смот­ри у ме­ня, еж­ли что, не спу­щу я те­бе, зас­тавлю из пес­ка ве­рев­ки вить.

Ос­та­вил Минь­ка Жог­шу и до­мой по­шел. Мать на стук две­ри вста­ла, лам­пу заж­гла. Уви­дела Минь­ку, ру­ками плесь.

– Ты что та­кой за­муса­тен­ный? Всё ли бла­гопо­луч­но?

А Минь­ка от­ве­ча­ет ве­село.

– Нет, не все. Мы­ши ко­шек ста­ли есть, во­робьи кор­шу­нов ло­вят, на ста­нич­ной ко­локоль­не ко­была по­веси­лась, а со­сед­кин ка­бан Жог­шей на­рядил­ся.

Мах­ну­ла мать ру­кой:

– Ло­жись спать, ме­лево!

Пос­ле это­го слу­чая Минь­ка нос за­копы­лил. Как же, са­мого Жог­шу одо­лел. А Жог­ша с пол­го­да из до­ма не вы­ходил, хво­рый ле­жал. При­утих, сбил с не­го Минь­ка форс. Да на­дол­го ли? За­та­ил­ся по-все­му кол­дун до вре­мени, слу­чай под­хо­дящий вы­жидал, как оби­ду вы­мес­тить.

Вре­мя приш­ло, пон­ра­вилась Минь­ке де­вица по име­ни Тать­яна. Бы­вало, сколь­ко ра­зов ми­мо нее про­ходил и ни­чего, не по­яв­ля­лось у Минь­ки на сер­дце слад­ко­го щем­ле­ния. А уви­дел-раз­гля­дел он ее на иг­ри­щах. Сто­яла Тать­яна у де­рева, яд­ре­ная да ру­мяная, за­любу­ешь­ся. По­дошел к ней Минь­ка.

– Эх, щеч­ки, – го­ворит, – точ­но яб­ло­ки. По­ди ж и твер­дые та­кие. Дай пот­ро­гаю. Тать­яна ему эту воль­ность не спус­ти­ла.

– Уй­ди, ша­бол! – го­ворит. – Ку­ды ру­ки тя­нешь? Не твое – не трожь!

– Дай срок.

Пос­ме­ял­ся Минь­ка, од­на­ко ж встре­пых­ну­лось его сер­дце. Не при­вык­ший ка­зак от­сту­пать. Ес­ли с од­но­го бо­ка от­луп по­лучил, он с дру­гого зай­дет. До­бил­ся он-та­ки тать­яни­ного рас­по­ложе­ния и люб­ви до са­мого кон­ца жиз­ни.

Сос­ва­тали Тать­яну за Минь­ку. К свадь­бе при­гото­вились. Спох­ва­тилась мать: Жог­шу не приг­ла­сили – дол­го ли до бе­ды. Минь­ка мать ус­по­ко­ил.

– Не бес­по­кой­ся, я сам до не­го до­несусь.

Об­ра­дова­лась мать, ни­как Минь­ка за ум взял­ся. А тот идет, пос­ме­ива­ет­ся, ре­шил Минь­ка про се­бя кол­ду­на на свадь­бу не приг­ла­шать. А вот из­ве­дать его на­до, да стро­го-нас­тро­го пре­дуп­ре­дить, чтоб не ба­ловал.

За­шел Минь­ка в ха­ту к Жог­ше – не­ту ни­кого, В кух­нешку заг­ля­нул – не­ту, на ба­зы – тож. Ви­дит, над пог­ре­бом двер­ца от­кры­та. Минь­ка ту­да. Так и есть. В пог­ре­бе кол­дун.

Над ка­душ­кой скло­нил­ся, на­шеп­ты­ва­ет что-то. Ба­тик его змея об­ви­ла, ши­пит в от­вет. «Опять за­тева­ет­ся ста­рый хряк, – по­думал Минь­ка, – вновь что-то за­мыс­лил». Зак­рыл он двер­цу в пог­реб, в сер­дцах кам­нем при­валил и крик­нул:

– При­ходи на свадь­бу, Жог­ша!

А в от­вет ру­гатель­ства да прок­лятья.

До­ма мать Минь­ку спра­шива­ет:

– Ну как, приг­ла­сил Жог­шу?

– Приг­ла­сил.

– При­дет?

– С пол­ным удо­воль­стви­ем.

Вздох­ну­ла мать с об­легче­ни­ем. Ку­да уж тут! Ес­ли кол­ду­на на свадь­бу не приг­ла­сить, то быть боль­шой бе­де.

Минь­ки­на свадь­ба ве­село на­чалась, ра­дос­тно. Крас­ные фла­ги тре­пещут. Ко­ни ржут. Кис­ти-лен­ты на ду­гах раз­ве­ва­ют­ся. Ко­локоль­цы-бу­бен­цы зве­нят, за­лива­ют­ся. Съ­ез­ди­ли за не­вес­той, по­том в цер­ковь. Об­венча­лись, до­мой вер­ну­лись. Все чин по чи­ну.

На­чали за стол са­дить­ся, а не­вес­та ни в ка­кую. Ли­хома­том ре­вет.

– Не бу­ду я с Минь­кой са­дить­ся. Он же страсть ка­кой ря­бой.

Не пой­мут гос­ти, в чем де­ло. Не­вес­ту уго­вари­ва­ют. И так и сяк. Би­лись-би­лись. Вдруг слы­шат го­лос.

– Ты ме­ня на свадь­бу приг­ла­шал, вот я при­шел.

Гля­нули, в две­рях Жог­ша сто­ит. Ру­ки ло­доч­кой сло­жил, на­шеп­ты­ва­ет что-то. Чувс­тву­ет Минь­ка, но­ги как буд­то в пол врос­ли.

– Смот­ри, – го­ворит Жог­ша, – ка­кая еще ко­медь-по­теха бу­дет.

По­суда на сто­ле хо­дуном за­ходи­ла. Гос­ти впо­вал­ку по­вали­лись. На рач­ках пол­за­ют. Друг на дру­га гав­чут.

За­шеве­лились во­лосы у Минь­ки, ни ду­мал, ни га­дал, с ог­нем, вы­ходит, шут­ко­вал. Во­на ка­кая си­ла у кол­ду­на.

– А за­раз, – го­ворит Жог­ша, – я си­не мо­ре сде­лаю.

Гос­ти с по­ла пов­ска­кива­ли. За­голя­ют­ся, как буд­то в брод че­рез во­ду идут. Кто на лав­ку зас­ко­чил, кто на печь по­лез.

– И те­бя я за­раз под­кую, – го­ворит кол­дун.

По­чувс­тво­вал Минь­ка, по­тяну­ло его в раз­ные сто­роны. Го­лова за­гуде­ла. И сом­лел он.

Оч­нулся Минь­ка, в кро­вати ле­жит. Те­ло бо­лит, слов­но кто но­жами из­ре­зал, все в крас­ных руб­цах. Грудь да­вит, дых­нуть не­воз­можно. Ви­дит Минь­ка, мать ря­дом си­дит, сле­зы ль­ет, спра­шива­ет:

– Где Тать­яна?

– До­ма. Об­мо­рок ее нак­рыл. Еле от­тряс­ли. Го­вори­ла я те­бе: не свя­зывай­ся с Жог­шей.

Мах­нул ру­кой Минь­ка, что, мол, те­пери­ча рас­суждать, встал, одел­ся и к Тать­яне по­шел.

А та, как его за­виде­ла, прочь со дво­ра пог­на­ла:

– Тер­петь те­бя не­нави­жу как!

«Знать, лю­бовь твоя не­высо­кая бы­ла», – по­думал Минь­ка и поп­лелся вос­во­яси. И вдруг под­хо­дит к не­му Жог­ша.

– Опять ты, Минь­ка, со мной не здо­ров­ка­ешь­ся, – го­ворит, – А я вот ту­точ­ки те­бя под­жи­даю. Хо­чешь, хо­мут сни­му?

Мол­чит Минь­ка, нет сил воз­ра­жать, кол­дун, будь он триж­ды не­ладен, верх над ним взял. Кив­нул толь­ко в от­вет го­ловой.

– Ну, тог­да при­ходи ве­чер­ком за око­лицу.

Как сол­нышко се­ло, при­шел Минь­ка за око­лицу. А там его уже Жог­ша под­жи­да­ет. До­воль­ства сво­его не скры­ва­ет. Заб­рался вер­хом на Минь­ку кол­дун.

– Я-то на те­бе еще не ка­тал­ся вер­хом. Ну-ка, не­си ме­ня в лес.

Вздох­нул Минь­ка, де­вать­ся не­куда, по­нес Жог­шу в лес. Дол­го Минь­ка по ле­су кру­жил, упы­хал­ся. Лу­на уже взош­ла.

– Вот ту­та са­мый раз бу­дет, – го­ворит Жог­ша и слез с пар­ня.

Ог­ля­дел­ся Минь­ка, ви­дит, сто­ят они на по­ляне у боль­шо­го пень­ка. Жог­ша вы­тащил нож с мед­ной руч­кой, вот­кнул его в пень, по­шеп­тал что-то над ним.

– Пры­гай, – го­ворит, – че­рез нож.

Раз­бе­жал­ся Минь­ка и ку­выр­кнул­ся че­рез пень. Упал в тра­ву. Чувс­тву­ет; ног­ти у не­го вы­рос­ли, прев­ра­тились в ког­ти, ру­ки ла­пами ста­ли, и все те­ло пок­ры­лось мох­на­той шку­рой. Хо­тел Минь­ка зак­ри­чать, и раз­дался про­тяж­ный вой.

За­хохо­тал Жог­ша.

– Быть те­бе вол­ком за твою овечью прос­то­ту.

Вы­тащил нож из пень­ка и по­шел в ста­ницу. Хо­тел бы­ло Минь­ка-волк ки­нуть­ся на кол­ду­на да ра­зор­вать его в клочья, од­на­ко ж не­ведо­мая си­ла не пус­ти­ла. За­выл Минь­ка-волк, что­бы му­ки свои вы­разить. Из его глаз по­тек­ли сле­зы в три ручья.

По­горе­вал Минь­ка-волк, по­горе­вал и в ста­ницу по­дал­ся. Со­баки брех под­ня­ли, спа­су нет. Доб­рался-та­ки он до сво­ей ха­ты. В дверь пош­кря­бал ла­пой.

– Мать, – го­ворит, – мать, вый­ди на час.

Ус­лы­хала она го­лос род­но­го сы­на, выс­ко­чила в чем бы­ла из ха­ты. А на крыль­це вол­чи­на сто­ит. Зак­ри­чала мать, поз­ва­ла на по­мощь. Ки­нул­ся Минь­ка-волк в бе­га. Слы­шит отец с бер­да­ны выс­тре­лил. В род­но­го-то сы­на!

От­ды­шал­ся Минь­ка-волк в ле­су. «Все, – ду­ма­ет, – нет мне воз­вра­та к преж­ней жиз­ни, про­падай моя го­ловуш­ка». И оз­лился Минь­ка-волк на весь бе­лый свет. На­чал он лю­дям до­саж­дать, ско­тину у них ре­зать. Слу­хи по ста­нице пош­ли: волк-то не прос­той – обо­ротень. Пу­ля его не бе­рет, в яму его ни­какой при­вадой не за­манишь. Ре­шил ата­ман всем ми­ром на обо­рот­ня об­ла­ву ус­тро­ить и сды­хать­ся от не­го та­ким ма­нером раз и нав­сегда.

Об­ло­жили Минь­ку-вол­ка со всех сто­рон. Со­баки бре­шут, рож­ки гу­дят, тре­щот­ки тре­щат – ку­да по­дать­ся? Ка­жет­ся, по­гибель не­мину­емая нас­та­ла. Ви­дит Минь­ка-волк, хи­бар­ка пе­реко­собо­чен­ная сто­ит, а око­ло нее ста­руха в три по­гибе­ли сог­ну­тая при­тули­лася. Ки­нул­ся к ней Минь­ка-волк, на брю­хе под­полз, о по­мощи про­сит. По­кача­ла го­ловой ста­руха.

– За­чем лю­дям до­саду чи­нил? В чем они пе­ред то­бой ви­нова­тые?

– Спра­вед­ли­вы твои сло­ва, – от­ве­ча­ет Минь­ка-волк. – То­ка в чем моя ви­на? От че­го шку­ра на мне волчья?

– Нет тво­ей ви­ны, – го­ворит ста­руха. – Иди в ха­ту, а я по­куда по­гоню от­ве­ду.

За­шел Минь­ка-волк в хи­бар­ку. А там прох­ла­да, по­лум­рак; в уг­лу над об­ра­зами лам­падка теп­лится. При­ют­но ста­ло ему, хо­рошо. Вско­рос­ти и ста­руш­ка по­яви­лась. Спра­шива­ет его, что да как с ним прик­лю­чилось. Рас­ска­зал ей Минь­ка-волк про свою жизнь по по­ряд­ку.

– Страс­ти Гос­подни, – го­ворит ста­руха. – Но как тво­ей бе­де по­мочь, ве­даю. Пер­во-на­пер­во на­доб­но нож кол­ду­на сыс­кать.

– Так нож-то у Жог­ши. – Не бу­дет он нож при се­бе дер­жать. Пря­чет где-ни­будь.

Выш­ли они во двор. Крик­ну­ла ста­руха.

– Эй, вы, пти­цы не­бес­ные, вы­соко ле­та­ете, да­леко ви­дите!

Сле­телось тут птиц ви­димо-не­види­мо. Сол­нышко за­горо­дили. Про­сит их ста­руха пос­мотреть, нет ли но­жа с мед­ной руч­кой на не­бе. Об­ле­тели пти­цы все не­бо и вер­ну­лись ни с чем.

Поз­ва­ла тог­да ста­руха зве­рей, поп­ро­сила их нож Жог­ши сыс­кать. Зве­ри под каж­дый кус­тик заг­ля­нули, каж­дую тра­виноч­ку об­ню­хали, каж­дую нор­ку про­лез­ли: нет но­жа.

Пош­ли ста­руш­ка с Минь­кой-вол­ком к озе­ру. Поз­ва­ла она рыб, поп­ро­сила ува­жить ее, най­ти нож кол­ду­на. Ры­бы все глу­бокие ому­ты прос­мотре­ли – нет ниг­де но­жа.

Раз­ве­ла ста­руха ру­ками. Как тут быть? По­нурил­ся Минь­ка-волк. Вдруг рак на бе­рег вы­пол­за­ет, ста­рый-прес­та­рый, в клеш­не нож за­вет­ный дер­жит. Об­ра­дова­лась ста­руха, Минь­ка-волк от не­тер­пе­ния ла­пами зем­лю за­рыл.

Поб­ла­года­рили они ра­ка и пош­ли тот са­мый злос­час­тный пе­нек ис­кать. По­ка ис­ка­ли, стем­не­ло, и лу­на взош­ла.

Вот­кну­ла ста­руха нож в пе­нек, по­шеп­та­ла что-то над ним и го­ворит:

– Да­вай пры­гай че­рез не­го, то­ка те­пери­ча с об­ратной сто­роны.

Прыг­нул Минь­ка-волк, пе­реку­выр­кнул­ся, упал в тра­ву. Чувс­тву­ет: ког­ти в ног­ти прев­ра­тились, ла­пы – в ру­ки, и волчья шку­ра враз слез­ла.

Об­ра­довал­ся Минь­ка, зас­ме­ял­ся, в пляс пус­тился. Улы­ба­ет­ся ста­руш­ке, мол, по­тешь­ся, что уж тут. Хо­рошее де­ло по­лучи­лось.

Пок­ло­нил­ся Минь­ка ста­руш­ке в по­яс, поб­ла­года­рил, до­мой-де на­до воз­вертать­ся.

– Да нет, – го­ворит ста­руш­ка, – еще не вре­мя те­бе со мной про­щать­ся. Из­му­чена твоя ду­ша, гре­хи не уга­дыва­ет. Дол­жна я те­бя уму-ра­зуму на­учить, чтоб от те­бя лю­дям по­мощь бы­ла.

За­хур­бе­нил­ся бы­ло Минь­ка, но по­том по­раз­мыслил, а ить пра­ва ста­руш­ка: страш­ная си­ла у Жог­ши, его на ду­рака не возь­мешь.

Ос­тался, зна­чит, Минь­ка у ста­руш­ки зна­хар­ские на­уки пос­ти­гать. Боль­шое тер­пе­ние в этом де­ле про­явил.

Од­нажды ста­руха ему и го­ворит:

– Вот те­пери­ча по­ра те­бе воз­вертать­ся. За­пом­ни на всю жизнь: на­ше де­ло – лю­дям по­могать, со злом бо­роть­ся. Иди, как раз на праз­дник по­падешь.

«Что за праз­дник та­кой», – по­думал Минь­ка, но спра­шивать зас­теснял­ся.

Бла­гос­ло­вила его ста­руш­ка. И от­пра­вил­ся Минь­ка в путь-до­рогу.

При­шел он в ста­ницу, а там ни­как свадь­ба идет. Жог­ша пле­мян­ни­ка сво­его на Тать­яне же­нит. Скре­пил сер­дце Минь­ка и пря­миком к до­му кол­ду­на нап­ра­вил­ся.

За­ходит в ха­ту. Грус­тная, од­на­ко, свадь­ба у кол­ду­на по­луча­ет­ся. Гос­ти си­дят прис­тру­нен­ные, ве­селых ре­чей не го­ворят, шу­ток-при­ба­уток не слы­хать. Тать­яна блед­ная за сто­лом си­дит, ще­ки яб­лочные опа­ли. Встал Минь­ка у две­рей и сто­ит. Под­нял Жог­ша гла­за на не­го, пе­редер­нулся, прод­ра­ло, ви­дать, его.

– Двум мед­ве­дям в од­ной бер­ло­ге не ужить­ся, – го­ворит кол­дун.

– Так-то, мед­ве­дям, – от­ве­ча­ет Минь­ка, – а мы же лю­ди.

Итак бе­седа у гос­тей не кле­илась, а тут сов­сем при­утих­ла. Смот­рят все на Минь­ку, что за гость? Не уга­дыва­ют.

Вста­ла Тать­яна из-за сто­ла, рюм­ку вод­ки Минь­ке под­несла. Гла­за у нее не­видя­щие. Эх, Жог­ша, Жог­ша, сколь ты го­ря сот­во­рил! Вы­пил вод­ку Минь­ка, а пус­тую рюм­ку че­рез ле­вое пле­чо бро­сил.

Вопль раз­дался стра­шен­ный. Гля­нули гос­ти, а Жог­ша к по­тол­ку зад­ни­цей при­лип и от­ле­пить­ся не мо­жет, ру­ками-но­гами су­чит.

– От­пусти ме­ня, – про­сит.

– Я те­бя раз от­пустил, – го­ворит Минь­ка, – во­на как все обер­ну­лось.

Упал Жог­ша с по­тол­ка: по-ля­гушечьи зап­ры­гал, ко­четом за­кука­рекал, по-сви­нячьи зах­рю­кал, по-зме­ино­му за­шипел.

Тут Тать­яна как зак­ри­чит, ви­дать, ча­ры кол­дов­ские с нее сош­ли.

– Ми­неч­ка, бо­лез­ный мой, кро­винуш­ка моя! Воз­вернул­ся!

То­го и гля­ди, сей­час упа­дет. Под­хва­тил ее Минь­ка. Пов­ска­кива­ли гос­ти. Минь­ку тор­мо­шат, об­ни­ма­ют. Гля­ди ты, до­кой за­делал­ся! А тут все ду­мали, что зап­ро­пал уже в даль­ней сто­роне.

Ког­да хва­тились – не­ту Жог­ши, А вро­де из ха­ты ник­то не вы­ходил. Один пле­мян­ник кол­ду­на за сто­лом как оп­ле­ван­ный си­дит, гу­бами шле­па­ет, сло­ва ска­зать не мо­жет.

– Ну-ка, ищи­те то, че­го в ха­те не бы­ло, – ско­ман­до­вал Минь­ка.

На­чали ос­матри­вать ха­ту лю­ди: кто его зна­ет, что тут бы­ло, че­го не бы­ло. За­метил Минь­ка под сто­лом оси­новый ко­лышек. С по­ла под­нял.

– На­шел­ся-та­ки, – го­ворит.

Вы­тащил Минь­ка нож с мед­ной руч­кой, ко­лышек обс­тру­гал и за дверь его выб­ро­сил. Зас­то­нал кто-то во дво­ре, за­охал. Вы­сыпал на­род из ха­ты. Не­ту ни­кого.

Минь­ка Тать­яну об­ни­ма­ет. А та с не­го глаз не сво­дит. Лас­тится.

Го­ворит Минь­ка:

– Пой­дем­те, гос­ти до­рогие, мою свадь­бу до­иг­ра­ем. Чай, не нап­расну соб­ра­лися.