Огненный змей

Про­води­ла Ак­синья сво­его му­жа Пет­ра на вой­ну. Ме­сяц про­шел, дру­гой. Нет от не­го вес­точки. Тре­вож­но ей, не спит­ся. Чер­ные ду­мы одо­лева­ют. Си­дит Ак­синья как-то ночью у ок­на. Лу­на та­кая боль­шая, пол­ная, ль­ет в ок­рест се­реб­ром. И ре­шила ка­зач­ка по лу­не по­гадать, про му­жа ра­зуз­нать. Си­дит и ждет, что же ей по­кажет­ся.

Вдруг ви­дит по лун­но­му све­ту ру­че­ек ок­ро­вав­ленный зас­тру­ил­ся, да пря­мо ей в окош­ко и по по­лу лу­жицей рас­текся.

Зас­то­нала Ак­синья: дур­ная при­мета. В сер­дце нез­на­емое го­ре про­ник­ло. Горь­ко ей ста­ло. Ху­же смер­ти! Та­кое го­рева­ние на нее на­вали­лось. Рас­пла­калась-раз­ры­далась ка­зач­ка.

Как-то раз на се­ноко­се Ак­синья шу­рудит граб­ля­ми тра­ву, а са­ма ду­ма­ет: «Вот бы Петр вер­нулся, и крас­ное сол­нышко для ме­ня сно­ва б зас­ве­тило». Толь­ко по­дума­ла, под­ня­ла го­лову, ви­дит, Петр на ко­не с гор­ки едет. Ру­кой ей ма­шет. Оде­тый чис­то, во все фор­менное. У ко­ня гри­ва длин­ню­щая-длин­ню­щая по зем­ле сте­лет­ся. Бро­сила Ак­синья граб­ли и к не­му навс­тре­чу по­бежа­ла. Петр с ко­ня прыг­нул. При­пали они друг к друж­ке, слов от счастья не на­ходят. Конь око­ло их топ­чется, ржет. Ак­синья возь­ми да спро­си:

– Что это у ко­ня гри­ва та­кая длин­ню­щая?

Петр от­ве­ча­ет:

– А на вой­не у всех так. Наш­ла о чем спро­сить.

Зас­ме­ялась Ак­синья:

– И вправ­ду, что это я. Сла­ва Бо­гу, что вер­нулся жив и здо­ров.

Хва­тилась – не­ту ни­кого вок­руг: ни Пет­ра, ни ко­ня. Сто­ит она в ле­су и де­рево об­ни­ма­ет. Знать, при­виде­лось ей все.

Не до ра­боты Ак­синье ста­ло, пош­ла она до­мой. Ка­лит­ку от­кры­ла. Ви­дит че­рез ок­но, в ха­те Петр си­дит, чай пь­ет. «Как он ту­да по­пал, – по­дума­ла Ак­синья, – дверь-то на за­поре». От­перла дверь, в ха­ту вбе­жала: не­ту ни­кого. И по­суда вся на мес­те, нет­ро­нутая. Ту­да-сю­да заг­ля­нула: не­ту, ни­кого­шень­ки не­ту. Опус­ти­лась ка­зач­ка на пол без сил, зап­ла­кала.

Ве­чером ко­рова с пас­тби­ща приш­ла, мы­чит, хо­зяй­ку тре­бу­ет. Хо­чешь, не хо­чешь, а вста­вай. Бу­рен­ку до­ить на­до.

Заш­ла Ак­синья в хлев, толь­ко бы­ло на­лади­лась ко­рову до­ить, за тить­ки ух­ва­тилась, слы­шит, свер­ху по сен­ни­ку хо­дит кто-то. Она вед­ро на гвоз­док по­веси­ла, взя­ла фо­нарь и по ле­сен­ке вверх по­лез­ла. Ви­дит, из се­на са­поги тор­чат, вер­но че­ловек ле­жит.

– Петр, это ты? – спра­шива­ет Ак­синья. Мол­ча­ние в от­вет.

– От­клик­нись, Хрис­тос с то­бой!

Се­но за­шур­ша­ло, са­поги ис­чезли, и дверь в хле­ве вет­ром от­во­рило.

Ну, лад­но. Го­лова у Ак­синьи го­рит, кру­гом идет, как в бре­ду, а стра­ха в ду­ше не чувс­тву­ет. По­до­ила она ко­рову, мо­локо про­цеди­ла, по­ужи­нала и спать лег­ла.

В пол­ночь слы­шит Ак­синья, в се­нях за­шар­кал кто-то. Дверь от­во­рилась: не­ту ни­кого. Вдруг оде­яло с Ак­синьи сле­тело на пол, и кро­вать сдви­нулась. Вста­ла ка­зач­ка, лам­пу зас­ве­тила. Петр пе­ред ней сто­ит.

– Ты жи­вой? – спра­шива­ет Ак­синья.

– Ви­дишь, жи­вой ос­тался, – от­ве­ча­ет Петр. – Иди ко­ня ус­трой, а я по­ка раз­бе­русь.

Выш­ла она во двор, ко­ня рас­седла­ла, в стой­ло пос­та­вила.

В ха­ту вер­ну­лась, а Петр уже в пос­те­ли ле­жит, к се­бе ма­нит. Лег­ла с ним Ак­синья и как бы са­ма не своя: вро­де бы и ее Петр, а вро­де бы и нет.

А он к ней лас­ка­ет­ся. Ус­лажда­ет речью ле­беди­ною. В го­рячих объ­яти­ях за­иг­ры­ва­ет. От его по­целу­ев го­рит Ак­синья ру­мяной за­рей. От его при­ветов цве­тет крас­ным сол­нышком. Та­кого мо­лод­ца и не лю­бя по­любишь.

Ле­жат они в пос­те­ли. Она ему ру­ки в куд­ри буй­ные за­пус­ти­ла, паль­ца­ми по го­лове во­дит.

– Ой, Петр, – го­ворит, – у те­бя го­лова-то вся в шиш­ках, вол­нистая та­кая.

– Ме­ня, – от­ве­ча­ет Петр, – как на вой­ну взя­ли, так то­ка раз в ба­не и вы­мыл­ся. Опар­ши­вели мы там все.

– Так да­вай я те­бе ба­ню ис­топлю.

– В дру­гой раз, – го­ворит он, – сей­час не до­суг.

Уди­витель­но это Ак­синье, но она ни сло­ва, ни пол­сло­ва не ска­зала.

На рас­све­те про­ща­ет­ся с ней Петр и го­ворит:

– Ты ни­кому обо мне не го­вори. Я кра­дучись к те­бе бу­ду хо­дить.

К ве­черу бли­же одо­лева­ют сом­ненья Ак­синью: ее ли это Петр? Пе­ред тем, как спать ло­жить­ся, взя­ла она зо­лы и рас­сы­пала по по­лу.

В пол­ночь при­шел опять Петр. Лас­ка­ет­ся опять к Ак­синье. Лю­бит­ся. Рас­ста­яли у нее сом­не­ния, как прош­ло­год­ний снег. На рас­све­те ушел Петр. Ут­ром смот­рит Ак­синья, нет сле­дов на зо­ле. Не­ужель не­чис­тый дух к ней хо­дит. Зак­ру­чини­лась ка­зач­ка, что де­лать – не зна­ет. Весь день по дво­ру про­мета­лась, ра­бота из рук ва­лит­ся.

А ночью Петр за­явил­ся. К ней под­сту­па­ет­ся. Она от не­го. Он опять к ней. Она от не­го.

– Ты что ме­ня бо­ишь­ся? – спра­шива­ет Петр.

– Нет.

– Тог­да со­бирай­ся, я за то­бой. Не­чего те­бе здесь од­ной му­чить­ся.

– Сей­час, – го­ворит Ак­синья, – я толь­ко ве­щи со­беру.

А са­ма ду­ма­ет: «Вот она, моя по­гибель приш­ла». Со­бира­ет­ся она в до­рогу, а Петр ее то­ропит.

– Дол­го я те­бя ждать бу­ду?

– Счас, – го­ворит Ак­синья, – бу­сы ни­как не най­ду.

Наш­ла она бу­сы и не­замет­но нит­ку пор­ва­ла, рас­сы­пала би­сер по по­лу. На­чала Ак­синья бу­син­ки со­бирать.

– Э-э, да это дол­гая пес­ня, – го­ворит Петр.

– Не мо­гу бу­сы бро­сить, ить ма­тер­на па­мять.

Соб­ра­ла она весь би­сер, толь­ко од­ной бу­син­ки не хва­та­ет.

Ко­четы тут зак­ри­чали, топ­нул но­гой Петр, рас­сы­пал­ся ис­кра­ми и ис­чез.

Чуть за­ря за­румя­нилась, по­бежа­ла Ак­синья к ба­буш­ке-зна­хар­ке. Рас­ска­зала ей все, как есть.

Вот зна­хар­ка ей и го­ворит:

– Да это не муж твой вов­се, а ог­ненный змей к те­бе ле­та­ет.

Рас­пла­калась Ак­синья, грех-то ка­кой! Что де­лать? По­сове­товать зна­хар­ку про­сит.

– Ты, – го­ворит ста­руш­ка, – крес­тов на две­ри, на ок­на нас­тавь, а са­ма си­ди, мо­лит­ву чи­тай. Звать те­бя бу­дет змей, не от­кли­кай­ся.

Пош­ла Ак­синья до­мой. Ме­лом нас­та­вила крес­тов на ок­нах да две­рях и печ­ную зас­лонку не за­была, крес­том по­мети­ла. Как толь­ко све­чере­ло, ста­ла Ак­синья на ко­лени и на­чала мо­лит­ву тво­рить.

В пол­ночь при­летел ог­ненный змей, рас­сы­пал­ся ис­кра­ми. Хо­дит вок­руг до­ма, то­потит, зай­ти про­сит­ся, лас­ко­вые ре­чи го­ворит, уп­ра­шива­ет. Не слу­ша­ет его Ак­синья, пок­ло­ны бь­ет.

Ра­зоз­лился ог­ненный змей, стал ха­ту ва­лить. За­шата­лись сте­ны, зат­ре­щал по­толок, вот-вот об­ру­шит­ся. Ак­синья да­же и не ше­лох­ну­лась.

– Лад­но, что до­гада­лась, – го­ворит ог­ненный змей, – а то не быть бы те­бе жи­вой.

И уле­тел. И боль­ше не объ­яв­лялся.

Ак­синья пос­ле это­го вро­де на поп­равку пош­ла. Од­на­ко ж нет-нет да и вспом­нит Пет­ра и заль­ет­ся го­рячи­ми сле­зами. Пус­то на ду­ше ей без му­жа, не­ту жиз­ни.

Осед­ла­ла она ло­шадь и пус­ти­лась в путь-до­рогу. «Где бы ты ни был, – ду­ма­ет, – все рав­но я те­бя най­ду».

И вправ­ду наш­ла. Ви­дит Ак­синья, над од­ним мес­том во­ронье кру­жит. А ря­дом бо­евой конь хо­дит, во­ронье от­го­ня­ет. По­дош­ла поб­ли­же. Петр без­ды­хан­ный ле­жит. Весь из­ра­нетый.

Се­ла око­ло не­го ка­зач­ка и в го­лос зак­ри­чала.

– Друг ты мой ми­лый, лю­бимый! Бо­леч­ка кров­ный, при­валил ты мое сер­де­чуш­ко гро­бовым кам­нем тя­желым. За­сох­ну я без те­бя, же­лан­ный мой, как бы­лин­ка оди­нокая! За­пекут­ся, поп­ри­сох­нут гу­бы мои, не це­лу­ючи те­бя, не­наг­лядный мой! И зме­ей тос­ка со­сет сер­де­чуш­ко мое! Так бы и лег в сы­ру зем­лю, так бы и рас­шибся о ка­мень в сте­пи не­мой! Горь­кая я ку­куш­ка в зе­леном са­доч­ке…

Вдруг чувс­тву­ет Ак­синья – кто-то тро­нул ее за пле­чо. Обер­ну­лась она и ви­дит сквозь сле­зы, сто­ит пе­ред ней по­бируш­ка. Ста­рая-прес­та­рая. Уро­дина гор­ба­тая.

– Раз­ве та­кому го­рю кри­ком по­можешь, – го­ворит по­бируш­ка.

– Я бы, – го­ворит Ак­синья, – все от­да­ла, лишь бы мой со­кол си­зок­ры­лый жив был и здо­ров.

За­ин­те­ресо­валась по­бируш­ка и пы­та­ет Ак­синью:

– От­да­ла б, не за­дума­лась? А мо­лодостью да кра­сотой сво­ей пос­ту­пишь­ся?

– От­че­го не пос­ту­пить­ся, – го­ворит ка­зач­ка, – ра­ди ми­лого дру­га. Мне все рав­но без не­го жизнь не в жизнь.

– Тог­да я те­бе по­могу, – го­ворит по­бируш­ка.

– А как же я те­бе мо­лодость и кра­соту от­дам?

– Это моя за­бота, са­ма возь­му. Так они и сла­дились. По­лез­ла по­бируш­ка в су­му, вы­тащи­ла два пу­зыря.

– Вот те­бе во­да мер­твая, а это, – го­ворит, – во­да жи­вая.

Как взя­ла Ак­синья пу­зырь­ки, ви­дит – ру­ки мор­щи­нами пок­ры­лись, зат­ряслись. А по­бируш­ка на гла­зах ста­ла ме­нять­ся. Смот­рит на нее ка­зач­ка и ду­ма­ет: «Не­уже­ли я та­кая стат­ная да кра­сивая бы­ла? Ни­ког­да о се­бе так вы­соко не ду­мала».

По­бируш­ка спра­шива­ет:

– Ну как, ни о чем не жа­ле­ешь?

– Да о чем жа­леть, – от­ве­ча­ет Ак­синья, – де­ло сде­лано.

За­лез­ла по­бируш­ка на ло­шадь и по­еха­ла прочь.

А Ак­синья об­мы­ла ра­ны Пет­ру мер­твой во­дой. За­рос­ли ра­ны, буд­то их не бы­ло. Ок­ро­пила его жи­вой во­дой. Вздох­нул ка­зак. Гла­за от­крыл.

Ви­дит, си­дит пе­ред ним ста­руха, страш­ная уро­дина. Сдер­жал се­бя Петр.

– Спа­сибо, мать, что раз­бу­дила.

С зем­ли вско­чил. Го­ворит:

– Лег­ко-то как! И зас­ме­ял­ся.

– До­мой по­ра. Же­на ме­ня заж­да­лась.

Свис­тнул сво­его бо­ево­го ко­ня. Вско­чил на не­го од­ним ма­хом. Ви­дит, у ста­рухи сле­зы ль­ют­ся.

– Ты что, мать, зак­ру­чини­лась, сле­зы ль­ешь? Мо­же, чем под­со­бить?

А та в от­вет:

– Мне от этой жиз­ни ни­чего не на­до. Всем я до­воль­на. А сле­зы от ста­рос­ти са­ми ль­ют­ся.

– Ну, тог­да, – го­ворит Петр, – про­щевай. Не по­минай ли­хом.

– Про­щевай, – го­ворит Ак­синья. И ру­кой ему мах­ну­ла, по­ез­жай, мол, с Бо­гом, не до те­бя тут.

И по­ехал ка­зак в од­ну сто­рону, а ста­руха пош­ла в дру­гую.