Петрусь – мальчонка русский

Дав­но-дав­но это бы­ло…

Вы­сокие го­ры с тех пор кур­га­нами ста­ли, а там, где ре­ки шу­мели, вол­на­ми ро­кота­ли, го­рода те­перь сто­ят да са­ды рас­цве­та­ют. Где бо­лота и то­пи, страш­ные бы­ли, те­перь ро­щи шу­мят зе­леные, а в ро­щах пти­цы по­ют ве­селые. Толь­ко утес вы­сокий сто­ит по-преж­не­му у Ти­хого До­на, мо­хом, как бо­родой,

об­рос, сто­ит, на мо­гучую ре­ку смот­рит, буд­то прис­лу­шива­ет­ся к че­му-то. За уте­сом Ти­хий Дон в мо­ре впа­да­ет и дол­го еще до­рож­кой свет­лой меж мор­ски­ми вол­на­ми бе­ле­ет. Плы­вут над уте­сом об­ла­ка, гу­ля­ет над ним ве­терок степ­ной, лас­ко­вое сол­нце лу­чами его сог­ре­ва­ет. Ти­хий Дон, ре­ка раз­доль­ная, пле­щет­ся

вни­зу и шеп­чет что-то, буд­то мать род­ная сын­ка уба­юки­ва­ет. Сто­ит вы­сокий утес, слу­ша­ет… А ми­мо длин­ны­ми ша­гами вре­мя идет: сде­ла­ет шаг, ог­ля­нет­ся, а по­зади уже де­сят­ки лет ос­та­лись… Дав­но-дав­но это бы­ло…

По­вадил­ся как-то хищ­ный орел из-за мо­ря ле­тать на Ти­хий Дон. При­летит к мо­гучей ре­ке, чер­ные крылья рас­плас­та­ет, и по­вис­нет тем­ная тень над Ти­хим До­ном, как тос­ка на сер­дце. Вы­ищет хищ­ник жер­тву, схва­тит ос­тры­ми ког­тя­ми и уне­сет в вы­сокие го­ры, за мо­ря ши­рокие. Уно­сил орел спер­ва яг­нят глу­пых да ове­чек пуг­ли­вых, а по­том и де­тиш­ки ма­лень­кие про­падать ста­ли.

Сто­нут рус­ские лю­ди на Ти­хом До­ну, пла­чут ма­тери сле­зами бе­зутеш­ны­ми, а го­рю по­мочь не­кому.

Про­бова­ли под­ка­ра­улить пти­цу злую, да хи­тер хищ­ник, не об­ма­нешь его, не про­ведешь. Все ча­ще и ча­ще при­лета­ет он на Ти­хий Дон, все боль­ше и боль­ше ль­ет­ся слез горь­ких.

В ту по­ру жил в вет­хом ку­рене у Ти­хого До­на маль­чон­ка Пет­русь со сво­ей ма­терью.

Лас­ко­вый был Пет­русь, доб­рый, и лю­били его за это все лю­ди, как сво­его сы­на род­но­го, Идут лю­ди на ра­боту, де­тей сво­их с Пет­ру­сем ос­та­вят, а

Пет­русь хоть и сам ма­ловат еще, де­сять год­ков ему толь­ко, а уж он в оби­ду ни­кого не даст.

За­те­ет с ре­бятиш­ка­ми иг­ры раз­ные – то­му ко­ня из ка­мышин­ки смас­те­рит, то­му ры­бу не­видан­ную из гли­ны сле­пит, то­му пти­цу ди­ковин­ную на пес­ке на­рису­ет. Иг­ра­ют ре­бятиш­ки с Пет­ру­сем – до­мой не за­манишь.

А уж Ти­хий Дон Пет­русь лю­бил боль­ше жиз­ни сво­ей. При­дет, бы­вало, к бе­регу и дол­го-дол­го смот­рит на ши­рокую ре­ку. На ре­ке вол­ны не­высо­кие од­на за дру­гой ку­да-то ка­тят­ся, на вол­нах сол­нечные блес­тки свер­ка­ют, буд­то зо­лотые кру­пин­ки рас­сы­пал кто-то. В свет­лой во­де ры­беш­ка рез­вится, ве­селой иг­рой за­бав­ля­ет­ся.

Вып­рыгнет ры­беш­ка из во­ды, гля­нет, а кру­гом блес­тит все от яр­ко­го сол­нца, слов­но ис­корки от ог­ня го­рят на во­де. Схва­тит рыб­ка ма­лень­ким ртом

воз­дух, зах­лебнет­ся – и опять в во­ду.

Над До­ном воз­дух теп­лый проз­рачны­ми струй­ка­ми плы­вет, чай­ки бе­лок­ры­лые ле­та­ют, лас­точки, как стре­лы, низ­ко над во­дой про­носят­ся.

А вот от­ку­да-то туч­ка тем­ная к До­ну приб­ли­жа­ет­ся. Ве­терок по­ве­ял, про­бежал над ре­кой, и ре­ка сра­зу за­бес­по­ко­илась, мел­ки­ми мор­щинка­ми

пок­ры­лась.

Пет­русь на туч­ку смот­рит и ду­ма­ет: «Эх, вот бы бу­ря на­чалась!».

А туч­ка тем­ная все бли­же да бли­же, уже всё не­бо по­тем­не­ло. Ве­тер вдруг свис­тнул по-раз­бой­ничьи, Ти­хий Дон вздох­нул глу­боко, буд­то пле­чи

бо­гатыр­ские рас­пра­вил.

За­шуме­ло все кру­гом, за­гуде­ли гроз­ные вол­ны, раз­гу­лял­ся Ти­хий Дон, слов­но дол­го в не­воле си­дел и вдруг на сво­боду выр­вался. Чай­ки бе­лок­ры­лые пок­ри­чали, по­сер­ди­лись и уле­тели ку­да-то. За ни­ми лас­точки быс­трые скры­лись.

А сквозь ту­чи уже сол­нышко выг­ля­нуло. Буй­ный ве­тер свис­тнул пос­ледний раз и ум­чался к мо­рю. И опять ти­хо над До­ном…

Си­дел так од­нажды Пет­русь, ре­кой лю­бовал­ся, вдруг чер­ная тень про­мель­кну­ла над ним, в воз­ду­хе свист раз­дался. Гля­нул Пет­русь вверх, а на

не­го хищ­ник злой, пти­ца страш­ная, кам­нем из под­не­бесья па­да­ет.

Не ус­пел и крик­нуть Пет­русь, как схва­тил его хищ­ник ос­тры­ми ког­тя­ми, взмах­нул чер­ны­ми крыль­ями и по­летел над Ти­хим До­ном, над ле­сами зе­лены­ми, над мо­рями ши­роки­ми.

Пог­ля­дел вниз Пет­русь, за­щеми­ло у не­го сер­дце, и крик­нул он гром­ким го­лосом:

– Про­щай, ба­тюш­ка Ти­хий Дон, про­щай, зем­ля рус­ская!

Хищ­ник и не взгля­нул на Пет­ру­ся. Ле­тит он все даль­ше и даль­ше от Ти­хого До­на, от лю­бимой ро­дины маль­чон­ки рус­ско­го. Ве­тер шу­мит кру­гом, го­ры се­дые вни­зу мель­ка­ют, бе­лые об­лачка та­ют от вет­ра, как ту­ман ут­ренний над ти­хой ре­кой. Вот уже и ве­чер нас­ту­пил, пер­вые звез­дочки за­горе­лись на не­бе, вни­зу мо­ре зас­то­нало, как зверь ра­неный.

Вдруг по­чувс­тво­вал Пет­русь, что хищ­ник вниз опус­ка­ет­ся. Гля­нул маль­чон­ка – кру­гом го­ры ди­кие, ска­лы чер­ные, без­дны глу­бокие.

А хищ­ник злой взмах­нул пос­ледний раз крыль­ями и опус­тился на чер­ную ска­лу, в гнез­до свое. По­том ког­ти раз­жал, Пет­ру­сю ды­шать лег­че ста­ло.

Сел он на ка­мень, опус­тил го­лову на ру­ки и зап­ла­кал. Вспом­нил Пет­русь мать свою род­ную, ре­бяти­шек ве­селых, Ти­хий Дон свой лю­бимый – еще

тос­кли­вее на сер­дце ста­ло.

Взгля­нул он на хищ­ни­ка зло­го, а тот си­дит нап­ро­тив, гла­за у не­го не­доб­рым ог­нем го­рят, злые ис­корки в них бе­га­ют. По­том взмах­нул орел ле­вым

кры­лом и го­ворит вдруг че­лове­чес­ким го­лосом:

– Вот и при­нес я те­бя в царс­тво свое, де­теныш че­лове­чес­кий. Дол­го под­сте­регал я те­бя, дол­го за то­бой охо­тил­ся, вот и пой­мал на­конец! А чтоб

знал ты, де­теныш, ку­да я при­нес те­бя, ска­жу: не прос­той я орел и не прос­тое это гнез­до ор­ли­ное.

Жил я трис­та лет на­зад на зем­ле и был ве­ликим ха­ном ту­рец­ким. Сла­ва моя воз­но­силась вы­ше гор этих вы­соких, си­ла моя бы­ла гроз­нее бурь мор­ских.

Кла­нялись мне все лю­ди до зем­ли до са­мой, толь­ко рус­ский на­род не за­хотел пок­ло­нить­ся. И ре­шил я унич­то­жить на­род этот не­покор­ный. Соб­рал я си­лу нес­метную и по­шел вой­ной на Русь ва­шу. Дол­го бил­ся я с вра­гами сво­ими, мно­го го­лов рус­ских с плеч ска­тилось, да не ус­то­яло мое вой­ско в бит­ве этой, дрог­ну­ло. Раз­би­ли нас рус­ские, а ме­ня са­мого в плен заб­ра­ли. Хо­тели каз­ни пре­дать, да спас­ла ме­ня Зу­рала – ца­рев­на на­ша мор­ская. Не­нави­дит она лю­дей рус­ских так же, как и я. Об­рызга­ла ме­ня Зу­рала во­дой сво­ей со­леной и ска­зала: «Будь ты, ве­ликий хан, пти­цей хищ­ной до тех пор, по­ка Ти­хий Дон, ре­ка рус­ская, от рус­ской кро­ви крас­ной ста­нет. Сде­ла­ешь это – быть те­бе сно­ва ве­ликим ха­ном, не сде­ла­ешь – так и око­ле­ешь пти­цей». Вот и ле­таю я с тех пор над зем­лей рус­ской, по­мощ­ни­ка се­бе ищу. Чтоб ис­полнить то, что ца­рев­на на­каза­ла, на­до мне иметь по­мощ­ни­ка вер­но­го и чтоб был у не­го ум че­лове­чес­кий, а сер­дце – хищ­ни­ка зло­го. На­учу я та­кого че­лове­ка, как зло се­ять на зем­ле рус­ской, а по­том уж сде­лаю свое де­ло. Ве­домо мне, де­теныш че­лове­чес­кий, что сер­дце твое не го­дит­ся для мо­их за­мыс­лов – доб­ра в нем мно­го. Да то не бе­да: по­живешь со мной, пе­реде­ла­ешь­ся. И коль бу­дешь мне хо­рошим по­мощ­ни­ком, зо­лотом те­бя об­сыплю, а коль не уго­дишь мне – гнить тво­им кос­тям вон в той про­пас­ти. Мно­го я уже лю­дей рус­ских при­носил сю­да, да по­ка что ник­то не уго­дил мне… Ска­зал так хищ­ник злой, взмах­нул крыль­ями чер­ны­ми и уле­тел ку­да-то за го­ры. А Пет­русь по­дошел на край го­ры, гля­нул вниз и от­шатнул­ся в стра­хе: про­пасть та­кая глу­бокая, что и зем­ли не ви­дать, а кру­гом на кам­нях кос­ти че­лове­чес­кие бе­ле­ют и над кос­тя­ми чер­ные во­роны кру­жат­ся.

Сел опять Пет­русь на ка­мень и за­думал­ся. Сле­зы из глаз у не­го по­лились, тос­ка чер­ная сер­дце сда­вила. «Не ви­дать мне боль­ше ма­туш­ки мо­ей ро­димой, – ду­ма­ет Пет­русь, – не лю­бовать­ся мне боль­ше Ти­хим До­ном лю­бимым. Не смо­гу я спус­тить­ся с го­ры этой, не уй­ти мне ни­ког­да от хищ­ни­ка зло­го». Вдруг слы­шит Пет­русь – зас­висте­ли крылья в воз­ду­хе. При­летел ту­рец­кий хан, в ког­тях чай­ку бе­лок­ры­лую дер­жит. Сел он на свою ска­лу, взмах­нул ле­вым кры­лом и го­ворит:

– Вот, де­теныш че­лове­чес­кий, пти­цу те­бе при­нес из края тво­его. Ле­тала она над До­ном, кри­чала лю­дям, что жив ты, де­теныш, что ви­дела она, как я унес те­бя в царс­тво свое. А мне на­доб­но, чтоб за­были лю­ди о те­бе, не вспо­мина­ли. За это пти­цу глу­пую унич­то­жить на­до. Чай­ка бе­лок­ры­лая смот­рит на Пет­ру­ся, буд­то ска­зать что-то хо­чет, да хищ­ни­ка зло­го бо­ит­ся.

– Не уби­вай пти­цу, ве­ликий хан, – про­гово­рил Пет­русь.

– Пусть жи­вет она со мной на этой ска­ле, чтоб не скуч­но мне бы­ло. Зас­ме­ял­ся хищ­ник и от­ве­ча­ет: – У чай­ки сер­дце не злое, в друзья она нам не го­дит­ся. Те­бе, де­теныш че­лове­чес­кий, не та­кого то­вари­ща на­до. Уда­рил он чай­ку ла­пой сво­ей страш­ной, ра­зор­вал ее на час­ти ког­тя­ми ос­тры­ми, взял в клюв сер­дце чай­ки­но и го­ворит Пет­ру­сю:

– А вот этим ты по­обе­да­ешь, де­теныш че­лове­чес­кий… От­вернул­ся Пет­русь, мол­чит. Жал­ко ему чай­ку бе­лок­ры­лую, да зна­ет: за­метит в нем жа­лость хищ­ник злой – сбро­сит со ска­лы. А орел опять крыль­ями взмах­нул и уле­тел прочь. Нем­но­го вре­мени прош­ло, как при­летел хищ­ник на­зад, в ког­тях го­лубя си­зок­ры­лого дер­жит. Уда­рил его клю­вом в го­лову, вык­ле­вал сер­дце из гру­ди и бро­сил Пет­ру­сю под но­ги:

– На, ужи­най, де­теныш че­лове­чес­кий. Го­лубь – пти­ца лас­ко­вая, мир­ная, их всех уби­вать на­до. По­том пос­мотрел на Пет­ру­ся и спра­шива­ет: – Ну как, не жал­ко те­бе птиц этих глу­пых? Встал Пет­русь с кам­ня, взгля­нул в злые гла­за хищ­ни­ка, опять про­мол­чал. А тот до­пыты­ва­ет­ся:

– Жал­ко те­бе или не жал­ко птиц этих глу­пых?

– Че­го их жа­леть, коль они уже мер­твые? – от­ве­ча­ет Пет­русь. – И те­бя, хан ту­рец­кий, ког­да ты мер­твым бу­дешь, то­же жа­леть не бу­ду. Свер­кнул орел гла­зами и го­ворит:

– Ви­жу, толк из те­бя бу­дет, де­теныш че­лове­чес­кий. Быс­тро ты к кро­ви при­выка­ешь.

Вот так и на­чал жить Пет­русь на ска­ле вы­сокой, в гор­ном царс­тве ха­на ту­рец­ко­го. Но­сит хищ­ник злой в гнез­до свое ча­ек бе­лок­ры­лых, го­лубей смир­ных, яг­нят ма­лень­ких, раз­ры­ва­ет их ког­тя­ми ос­тры­ми, вык­ле­выва­ет у них сер­дца го­рячие, при­уча­ет Пет­ру­ся зло лю­бить. Рас­тет Пет­русь в не­воле, по­тем­не­ли у не­го во­лосы ру­сые, по­тем­не­ли гла­за его го­лубые, а меж­ду бро­вей уже мор­щинка за­лег­ла. Де­сять лет прош­ло с тех пор, как хищ­ник злой унес его с Ти­хого До­на. И ре­шил Пет­русь ли­бо убе­жать из хан­ско­го царс­тва, ли­бо по­гиб­нуть в бою с вра­гом сво­им. Вот и го­ворит он раз хищ­ни­ку зло­му:

– Чувс­твую я в се­бе си­лу бо­гатыр­скую, да не знаю, ку­да де­вать ее. При­неси мне, хан ту­рец­кий, саб­лю сталь­ную, бу­ду я учить­ся вла­деть ею, бу­ду го­товить­ся в по­ход на лю­дей рус­ских. Да уго­вор пом­ни: коль по­розо­ве­ет во­да в Ти­хом До­ну от кро­ви вражь­ей – ода­рить ме­ня не за­будь.

Об­ра­довал­ся хищ­ник злой сло­вам этим и от­ве­ча­ет:

– А за саб­лей да­леко ле­тать не на­до. Под­ни­ми вон тот ка­мень се­рый, там и саб­ля сталь­ная ле­жит.

Под­нял Пет­русь ка­мень тя­желый, смот­рит – под кам­нем саб­ля сталь­ная свер­ка­ет, ря­дом с саб­лей бу­лава ле­жит, дра­гоцен­ные ка­менья го­рят на ней. Взял Пет­русь саб­лю, смот­рит на нее и го­ворит:

– Доб­рое ору­жие… Та­кая саб­ля у мо­его ба­тюш­ки бы­ла, ког­да он бить­ся с вра­гами зем­ли рус­ской шел.

– Та­кая, да не та­кая, – сме­ет­ся хан. – Ударь саб­лей по кам­ню да пос­мотри, что от кам­ня ос­та­нет­ся.

Взмах­нул Пет­русь саб­лей, уда­рил по кам­ню – рас­сы­пал­ся ка­мень, толь­ко ис­кры в сто­роны по­лете­ли.

– Доб­рая, доб­рая саб­ля, – го­ворит Пет­русь. – Коль ка­мень кру­шит она, что ж от те­бя, хан, ос­та­нет­ся, ес­ли за­хочу я за­рубить те­бя? Рас­сердил­ся хищ­ник.

– Не для то­го, – го­ворит он, – кор­мил я те­бя де­сять лет, учил те­бя зло лю­бить, чтоб ре­чи та­кие слу­шать. Ты, де­теныш че­лове­чес­кий, си­лу мою еще не зна­ешь. Я кры­лом од­ним взмах­ну – от те­бя и сле­да не ос­та­нет­ся.

За­горе­лось тут сер­дце Пет­ру­ся, за­кипе­ла кровь рус­ская, еще боль­ше не­нависть лю­тая вспых­ну­ла в нем к хищ­ни­ку зло­му. «За­руб­лю я зло­дея это­го, – ду­ма­ет Пет­русь, – а по­том и сам с кру­чи бро­шусь, чтоб не то­милось сер­дце мое в не­воле страш­ной». Под­нял он саб­лю сталь­ную над го­ловой, взмах­нул ею в воз­ду­хе и уда­рил ор­ла хищ­но­го.

– Вот те­бе, вы­родок кол­дов­ской, за кровь рус­скую, за сле­зы ма­терей на­ших! – зак­ри­чал Пет­русь. – На­учил ты ме­ня зло лю­бить – рас­пла­чивай­ся те­перь за на­уку эту! Доб­ры лю­ди рус­ские, но коль встре­ча­ют­ся они с вра­гами, коль при­ходит­ся им во­лю свою за­щищать – не ви­дать вра­гам ми­лос­ти на­шей!

Еще раз взмах­нул Пет­русь ору­жи­ем гроз­ным, еще раз со свис­том опус­ти­лась саб­ля на пти­цу страш­ную. А ру­ка уже опять саб­лю под­ни­ма­ет.

И на­чал Пет­русь ру­бить зло­дея на час­ти, ру­бит его и при­гова­рива­ет:

– А это за лю­дей рус­ских, чьи кос­ти бе­ле­ют в про­пас­ти страш­ной!… А это за на­уку твою вар­вар­скую, за жизнь мою за­губ­ленную.

Час ру­бит Пет­русь хищ­ни­ка зло­го, два, ус­тал, саб­лю в сто­рону бро­сил, сел на ка­мень, пот с ли­ца ру­кой вы­тирать на­чал. Вдруг смот­рит – си­дит орел на том же са­мом мес­те, си­дит, кри­вым клю­вом перья чер­ные оп­равля­ет, злы­ми гла­зами на Пет­ру­ся смот­рит и го­ворит:

– Ви­жу, си­ла в те­бе и впрямь бо­гатыр­ская, а ума не на­жил ты еще, де­теныш че­лове­чес­кий. Саб­лю эту мне са­ма Зу­рала по­дари­ла, ца­рев­на на­ша

мор­ская, и саб­ля эта не прос­тая: кам­ни от нее в пыль прев­ра­ща­ют­ся, по тол­сто­му де­реву уда­рить ею – щеп­ки по­летят, а вот ха­на ту­рец­ко­го ею не

за­рубишь! За­кол­до­вала Зу­рала эту саб­лю. А за то, что ру­ку ты под­нял на ха­на ве­лико­го, бу­дешь ты си­деть еще пять лет на этой ска­ле, на­уку мою муд­рую пос­ти­гать. Бу­ду я мя­со бро­сать те­бе свер­ху, чтоб не око­лел ты с го­лоду, де­теныш че­лове­чес­кий, а че­рез пять лет при­лечу – или в бой пой­дем на лю­дей рус­ских, или гнить тво­им кос­тям в про­пас­ти чер­ной.

Ска­зал так хищ­ник, злы­ми гла­зами свер­кнул, чер­ны­ми крыль­ями взмах­нул и уле­тел за го­ры.

Опять ос­тался Пет­русь в хан­ском царс­тве, опять си­дит, горь­кую ду­му ду­ма­ет.

Вспо­мина­ет Ти­хий Дон свой лю­бимый, ма­туш­ку ро­димую, дру­зей-то­вари­щей.

А хан ту­рец­кий при­летел в зем­лю не­рус­скую, сел око­ло мо­ря на ка­мень ос­трый, пра­вым кры­лом взмах­нул и крик­нул что-то го­лосом хищ­ным. Вып­лы­ла к не­му Зу­рала, ца­рев­на его мор­ская, гла­за у нее, как у жа­бы, зу­бы, как у аку­лы страш­ной, во­лосы длин­ные, как во­дорос­ли мор­ские. Пос­мотре­ла Зу­рала на ха­на ту­рец­ко­го и спра­шива­ет:

– С ка­кими вес­тя­ми при­летел ты, хан быв­ший? Ско­ро ли ре­ка рус­ская ро­зовой ста­нет от кро­ви рус­ской?

Хищ­ник злой го­лову нак­ло­нил, ла­пой се­бя по гру­ди уда­рил, буд­то ру­ку к сер­дцу при­ложил в знак при­ветс­твия, и от­ве­ча­ет:

– По­моги, ца­рев­на ве­ликая, вой­ско наб­рать, ду­маю в по­ход со­бирать­ся.

Си­дит у ме­ня в не­воле бо­гатырь рус­ский, сер­дце у не­го, как у ор­ла хищ­но­го ста­ло, хоть и не по­корил­ся он по­ка сов­сем, да вре­мя об­ло­ма­ет его, обот­рет. Пош­лю я его на зем­лю рус­скую зло се­ять, лю­дей друг про­тив дру­га оз­лоблять. Дам ему зо­лота, чтоб под­ку­пал он не­покор­ных, а по­том и сам со сво­им вой­ском наг­ря­ну. По­моги, ца­рев­на ве­ликая, и я тво­ей по­мощи не за­буду.

– А ког­да ты, хан, рус­ско­го бо­гаты­ря по­сылать в его края ду­ма­ешь? – спра­шива­ет Зу­рала.

– Пять лет ждать ос­та­лось, ве­ликая, – от­ве­ча­ет хищ­ник.

Ца­рев­на го­лову в во­ду опус­ти­ла, по­дума­ла и ска­зала:

– Хо­рошо. Бу­дет те­бе че­рез пять лет вой­ско. Со­бирай­ся, хан, в по­ход.

…Вот прош­ло еще пять лет.

При­лета­ет хищ­ник злой в царс­тво свое хан­ское, при­носит в ког­тях маль­чон­ку бе­лого­лово­го и го­ворит:

– Ну, бо­гатырь рус­ский, нас­та­ло вре­мя в по­ход нам ид­ти… А для ис­пы­тания при­нес я те­бе соп­ле­мен­ни­ка тво­его: раз­режь ему грудь, сер­дце сам съ­ешь, а мне вон в тог кув­шин кро­ви на­бери. Выпью я ее вмес­то ви­на пе­ред по­ходом. Коль не дрог­нет твое сер­дце, быть те­бе ве­ликим ви­зирем.

Бро­сил хищ­ник злой под но­ги Пет­ру­сю маль­чон­ку, а сам смот­рит на Пет­ру­ся, глаз с не­го не сво­дит

.

Пет­русь нож кри­вой взял, на маль­чон­ку гля­нул и го­ворит хищ­ни­ку:

– Сыт я сей­час, ве­ликий хан. Про­голо­да­юсь, вот тог­да и вы­пол­ню твой на­каз.

– Хо­рошо, – от­ве­ча­ет хищ­ник. – Сле­таю я на вой­ско свое пос­мотрю, а как при­лечу ве­чером, дашь ты мне кро­ви рус­ской от­ве­дать.

Уле­тел орел, а Пет­русь по­дошел к маль­чон­ке, пог­ла­дил его по ру­сой го­лов­ке и ска­зал:

– На­шел я у хищ­ни­ка зло­го на­ряды его бо­гатые, из пар­чи да из зо­лота сде­лан­ные . Вот уж пять лет ре­жу их на кус­ки да бе­чеву пле­ту, чтоб спус­тить­ся со ска­лы этой страш­ной. Нем­но­го мне ос­та­лось ра­ботать, да, вид­но, не ус­пею я. Как возь­мет ме­ня хищ­ник злой зав­тра, уле­тим мы с ним, ты ка­мень вот этот под­ни­ми, там все, что на­до, есть. На зем­лю спус­тишь­ся, коль жи­вой бу­ду, – уви­дим­ся. Коль по­гиб­нуть мне при­дет­ся – иди на Ти­хий Дон, спро­сишь там Пет­ру­ся, ко­торо­го пят­надцать лет на­зад хищ­ник злой унес, пок­ло­нишь­ся ма­туш­ке мо­ей ро­димой, ес­ли жи­ва она, да лю­дям всем рус­ским. А осо­бо пок­ло­нишь­ся До­ну Ти­хому, ре­ке мо­ей лю­бимой.

Взял Пет­русь нож кри­вой ту­рец­кий, раз­ре­зал ле­вую ру­ку по­ниже лок­тя: брыз­ну­ла кровь го­рячая на зем­лю. Под­ста­вил Пет­русь кув­шин, на­пол­нил его сво­ей кровью до кра­ев и го­ворит маль­чон­ке:

– А те­перь лезь вон в ту но­ру, я те­бя кам­ня­ми за­ложу. При­летит орел – ле­жи, не ды­ши.

Толь­ко спря­тал Пет­русь маль­чон­ку бе­лого­лово­го, зас­вистел воз­дух, за­шуме­ли крылья чер­ные, при­летел хищ­ник. На Пет­ру­ся гля­нул, ле­вым кры­лом взмах­нул и спра­шива­ет:

– Ну как, де­теныш че­лове­чес­кий, го­тов ли ты? Пет­русь кув­шин с кровью по­да­ет хищ­ни­ку и от­ве­ча­ет:

– Съ­ел я сер­дце че­лове­чес­кое, си­лы во мне при­бави­лось. Хоть сей­час я го­тов, хан ту­рец­кий, в по­ход с то­бой от­прав­лять­ся.

Хищ­ник кровь че­лове­чес­кую вы­пил и спра­шива­ет:

– А ку­да же ты де­тены­ша бе­лого­лово­го дел, по­мощ­ник мой слав­ный? Что-то не ви­дал я в про­пас­ти кос­тей све­жих…

Пет­русь и бровью не по­вел.

– Как у да­рил я его кин­жа­лом в грудь, вы­тащил сер­дце, кро­ви на­лил в кув­шин, тут во­ронье чер­ное на­лете­ло, про­сит у ме­ня мя­сом по­лако­мить­ся. Ну, сбро­сил я де­тены­ша бе­лого­лово­го в про­пасть, рас­хва­тало его во­ронье на ле­ту. Ищи кос­ти в во­ронь­их гнез­дах, ве­ликий хан.

По­верил хищ­ник злой Пет­ру­сю, крыль­ями зах­ло­пал, об­ра­довал­ся, что те­перь у не­го вер­ный по­мощ­ник есть, и го­ворит:

– От­не­су я те­бя зав­тра на Ти­хий Дон, дам те­бе зо­лота ме­шок, бу­дешь сре­ди лю­дей зло се­ять. Лю­ди зо­лото лю­бят, ты там брось горсть, в дру­гом мес­те, лю­ди уви­дят – драть­ся из-за не­го нач­нут. Кон­чится это зо­лото, я те­бе дру­гой ме­шок при­несу.

Коль по­можешь мне в де­ле мо­ем – не по­жале­ешь. Коль об­ма­нешь ме­ня – со дна мо­ря те­бя дос­та­ну, всех де­тены­шей че­лове­чес­ких в го­ры уне­су, во­ронью на пир.

Вот прош­ла ночь.

Ут­ром хищ­ник злой при­вязал к шее сво­ей ме­шок с зо­лотом, взял в ла­пы Пет­ру­ся, взмах­нул чер­ны­ми крыль­ями, и по­лете­ли они че­рез мо­ря бур­ные к Ти­хому До­ну, к зем­ле рус­ской.

День ле­тят, ночь ле­тят, смот­рит Пет­русь – бе­рега вы­сокие вда­ли тем­не­ют. «Вот и Дон мой Ти­хий на­чина­ет­ся, – ду­ма­ет Пет­русь, – а там и по­ля ши­рокие рус­ские, лу­га зе­леные, лю­ди род­ные». И го­ворит он хищ­ни­ку зло­му:

– Опус­ти ме­ня, хан ве­ликий, на бе­рег, хо­чу во­дицы ис­пить, что­бы си­лы при­бави­лось.

Опус­тил орел Пет­ру­ся на бе­рег, а сам кру­жит­ся над ним в воз­ду­хе, ожи­да­ет.

Пос­мотрел Пет­русь на Ти­хий Дон свой лю­бимый и мол­вил:

– Здравс­твуй, ба­тюш­ка Ти­хий Дон, здравс­твуй, зем­ля рус­ская! Дол­го не был я здесь, дол­го сер­дце мое в не­воле то­милось. И при­шел я те­перь, чтоб или на всю жизнь ос­тать­ся в краю ро­димом, или жизнь от­дать за де­ло пра­вое.

Скло­нил­ся он к Ти­хому До­ну, стал во­ду пить. Пь­ет Пет­русь во­ду чис­тую и чувс­тву­ет, как си­ла в нем рас­тет бо­гатыр­ская. По­том под­нялся во весь рост, пле­чи рас­пра­вил и крик­нул хищ­ни­ку зло­му:

– Эй ты, хан ту­рец­кий, вы­родок кол­дов­ской, ко­ли хо­чешь жи­вым ос­тать­ся, уле­тай к сво­ей ца­рев­не мор­ской да про­си ее, чтоб она те­бя че­лове­ком доб­рым сде­лала. А ко­ли хо­чешь би­тым быть, на­летай, по­меря­ем­ся си­лами.

Вы­тащил из-за па­зухи Пет­русь нож кри­вой, стал ждать хищ­ни­ка зло­го.

А хан зас­веркал гла­зами страш­ны­ми, вы­пус­тил ког­ти ос­трые, взмах­нул крыль­ями гро­мад­ны­ми и, как вихрь чер­ный, на­летел на Пет­ру­ся. Хо­тел хищ­ник схва­тить его ког­тя­ми сво­ими, да взмах­нул тут Пет­русь но­жом – од­ной ла­пы как не бы­вало.

По­тек­ла кровь чер­ная, по­тем­нел Ти­хий Дон. А Пет­русь сто­ит, куд­ри его тем­но-ру­сые ве­терок лас­ка­ет, гла­за его удалью го­рят мо­лодец­кой, сто­ит, сно­ва хищ­ни­ка зло­го ждет.

И опять на­летел хищ­ник, уда­рил Пет­ру­ся клю­вом ос­трым в пра­вую ру­ку, не удер­жал Пет­русь нож, вы­ронил. А хищ­ник уже сно­ва на­лета­ет, бь­ет Пет­ру­ся крыль­ями чер­ны­ми, но сто­ит Пет­русь, твер­до на но­гах дер­жится. Вдруг ви­дит он – плы­вет с мо­ря Зу­рала, ца­рев­на мор­ская. Пасть акулья рас­кры­та, гла­за жабьи не­навистью пы­ла­ют, ко­сы-во­дорос­ли вок­руг го­ловы об­ви­ты. Уви­дел хищ­ник злой под­ружку свою и кри­чит ей ди­ким го­лосом:

– Сва­ли его с ног, ца­рев­на ве­ликая, а там уж я сам с ним рас­прав­люсь!

Ви­дит Пет­русь, что не ус­то­ять ему в во­де про­тив си­лы акуль­ей: собь­ет его стра­шили­ще за­мор­ское. Хо­тел он на бе­рег вый­ти, гля­нул, а у бе­рега ры­бы страш­ные длин­ны­ми хвос­та­ми по во­де бь­ют.

Зу­рала, ца­рев­на мор­ская, го­лову из во­ды вы­суну­ла, зак­ри­чала ры­бам страш­ным:

– Эй, слу­ги мои вер­ные, ва­лите с ног де­тены­ша че­лове­чес­ко­го, рви­те его на час­ти!

Ки­нулись к Пет­ру­сю ры­бы-чу­дови­ща, а он нак­ло­нил­ся к Ти­хому До­ну и го­ворит ему лас­ко­во:

– Про­щай, ба­тюш­ка Ти­хий Дон, про­щай, ре­ка мо­гучая.

По­том вып­ря­мил­ся, пос­мотрел кру­гом и ду­ма­ет: «Эх, ста­ли бы но­ги мои ка­мен­ны­ми – не ви­дать бы раз­бой­ни­кам Ти­хого До­на…»

Толь­ко по­думал так, чувс­тву­ет – ока­мене­ли но­ги. Тут ца­рев­на за­мор­ская уда­рилась с си­лой о но­ги его, взвы­ла от бо­ли, за­мета­лась от ярос­ти, вол­ны кру­гом под­ня­лись вы­сокие… А свер­ху хищ­ник злой уже кам­нем па­да­ет на Пет­ру­ся, в грудь его хо­чет грудью сво­ей уда­рить.

– Эх, – крик­нул Пет­русь, – стать бы мне уте­сом вы­соким, что­бы грудь моя креп­кой бы­ла, как глы­ба ка­мен­ная, чтоб раз­бился об нее нас­мерть хищ­ник злой. Не ли­лась бы боль­ше кровь рус­ская от ког­тей его ос­трых, не ли­лись бы боль­ше сле­зы ма­терин­ские от го­ря страш­но­го!

И умолк Пет­русь нав­сегда, прев­ра­тив­шись в утес вы­сокий.

Уда­рил­ся хищ­ник об утес, крик­нул ди­ким го­лосом и упал в Ти­хий Дон.

Под­хва­тили его вол­ны вы­сокие и выб­ро­сили на бе­рег, чтоб рас­та­щило его во­ронье чер­ное. А гор­дый утес так и сто­ит с тех пор, на мо­гучую ре­ку смот­рит, буд­то прис­лу­шива­ет­ся к че­му-то. Лас­ка­ет его Ти­хий Дон вол­на­ми сво­ими мяг­ки­ми, шеп­чет ему что-то, буд­то мать род­ная сын­ка уба­юки­ва­ет. А ми­мо длин­ны­ми ша­гами вре­мя идет: сто лет, двес­ти, трис­та… Дав­но-дав­но это бы­ло.