Сказка о Песне Легкокрылой и казаке Макаре Бесслезном

Мно­го стай жу­рав­ли­ных про­лете­ло с тех пор над Ти­хим До­ном, мно­го пе­сен ве­селых про­пето с тех пор в ста­ницах зе­леных. Про­носи­лись вет­ры буй­ные над вол­на­ми вы­соки­ми, проп­лы­вали ту­чи гро­зовые над по­лями ши­роки­ми, и не раз уже ме­сяц яс­ный в свет­лую ре­ку заг­ля­дывал, буд­то в зер­ка­ло.

Жил в ту по­ру у Ти­хого До­на ка­зак Ма­кар Бес­слез­ный, ни мо­лодой, ни ста­рый, чер­ную бо­род­ку но­сил да чуб ка­зац­кий. Ос­тался ка­зак с детс­тва без от­ца, без ма­тери, гну­ла его нуж­да в три по­гибе­ли, кру­тила его бе­да му­жичья, как ка­ючок в ко­лово­роте, а ник­то у не­го сле­зу ни ра­зу не ви­дал. Наз­ва­ли Ма­кара за это Бес­слез­ным. Мо­жет, и бы­ла у не­го дру­гая фа­милия, но так и ос­тался он с этим проз­ви­щем.

Бы­вало, пос­та­вит ка­зак се­ти в До­ну, ждет уда­чи ры­бац­кой, как яс­но­го сол­нышка, а ночью на­летит с мо­ря ве­тер бес­ша­баш­ный, зас­вистит, зап­ля­шет, зак­ру­тит вол­ны на мо­гучей ре­ке – и сно­ва ти­хо. При­дет ка­зак к Ти­хому До­ну, гля­нет – ни ры­бы, ни се­тей. Толь­ко мок­рые поп­лавки на лег­кой зы­би у бе­рега по­качи­ва­ют­ся, буд­то под­сме­ива­ют­ся. По­кача­ет Ма­кар го­ловой, сдви­нет гус­тые бро­ви, ска­жет:

– Эх­ма! Ну, ни­чего…

Ка­заку без ко­ня, как ры­бе без во­ды: ни ту­да, ни сю­да. Дол­го Бес­слез­ный ко­пе­еч­ки со­бирал, не­мало мо­золей на шер­ша­вых ла­донях при­бави­лось – ку­пил ка­зак ко­ня.

Пос­та­вил на баз, смот­рит, ра­ду­ет­ся. Конь ум­ны­ми гла­зами на но­вого хо­зя­ина гля­дит, буд­то спра­шива­ет: «Ну как, за­живем те­перь?»

– За­живем! – сме­ет­ся ка­зак. – Здо­рово за­живем!

По­ехал как-то Ма­кар Бес­слез­ный на сво­ей лод­ке се­ти ста­вить в До­ну.

За­рабо­тал­ся, не за­метил, как ночь на Дон на­пол­зла, буд­то шап­ка на гла­за.

«Ну что ж, – ду­ма­ет ка­зак, – за­ночую на ре­ке, де­ти до­ма не ждут». При­вязал лод­ку к ка­мышам, по­ужи­нал и спать лег.

Ут­ром про­сыпа­ет­ся, при­ез­жа­ет до­мой, смот­рит – око­ло его до­ма лю­ди сто­ят, го­ловы вниз опу­щены, буд­то по­хоро­нили ко­го-то.

По­дошел Ма­кар к до­му, шап­ку снял, поз­до­ровал­ся:

– Здо­ровы будь­те, ста­нич­ни­ки! Че­го за­печа­лились, буд­то ко­ня у вас вол­ки съ­ели?

Мол­чат ста­нич­ни­ки…

За­шел Бес­слез­ный на баз, гля­нул – сер­дце за­мер­ло: уз­дечка обор­ва­на, на зем­ле кап­ли кро­ви да клоч­ки гри­вы длин­ной – вот и все, что от доб­ро­го ко­ня ос­та­лось, от дол­гой меч­ты ка­зачь­ей.

– Вол­ки… – глу­хо ска­зал ка­кой-то дед. Вы­тер ка­зак шер­ша­вой ла­донью вспо­тев­ший лоб, по­качал го­ловой, ти­хо про­гово­рил:

– Эх­ма…

По­том по­мол­чал нем­но­го и до­бавил:

– Ну, ни­чего…

И по­шел к лод­ке се­ти су­шить, буд­то ни­чего и не слу­чилось.

А вре­мя над Ти­хим До­ном плы­вет, как об­ла­ка над зем­лей. Не ус­пел ог­ля­нуть­ся Ма­кар – уже се­дина в бо­роде по­яви­лась.

«Же­нить­ся на­до, – ду­ма­ет ка­зак, – а то так бо­былём и сос­та­рюсь».

Приг­ля­дел он се­бе ка­зач­ку чер­нобро­вую, на­дел на но­ги ичит­ки но­вые, по­шел к не­вес­те. При­ходит, от­цу-ма­тери пок­ло­нил­ся и го­ворит:

– Ког­да ве­тер по ле­су гу­ля­ет, де­ревья друг о дру­га опи­ра­ют­ся: сто­нут, пла­чут, а не па­да­ют. Один ка­ючок на До­ну зыбью пе­реки­нет, а свя­жешь два ря­дом – бу­ря не возь­мет. Од­но­му че­лове­ку и в ха­те хо­лод­но, а двум друзь­ям и на мо­розе теп­ло…

По­мол­чал нем­но­го, чу­бом чер­ным встрях­нул, до­бавил:

– От­дай­те за ме­ня Ок­са­ну. Лю­бить бу­ду, жа­леть…

– Что ж, – от­ве­ча­ют отец с ма­терью, – ка­зак ты, Ма­кар, неп­ло­хой, сер­дце у те­бя доб­рое. Коль доч­ка не про­тив – быть свадь­бе.

А Ок­са­не Ма­кар дав­но люб был. По­тупи­ла она ка­рие очи, улыб­ну­лась лас­ко­во и ска­зала:

– Я сог­ласна, ро­дите­ли…

Ну мно­го ли вре­мени прош­ло, ма­ло ли, ста­ли Ма­кар с Ок­са­ной жить-по­живать, ра­дость на­живать. Ро­дилась у них доч­ка, кра­сивая, как ут­ро над Ти­хим До­ном, ве­селая, как пес­ня со­ловь­иная, лас­ко­вая, как вол­на дон­ская в ти­хий ве­чер.

Ра­ду­ет­ся Ма­кар счастью сво­ему, не на­раду­ет­ся. Се­дину из бо­роды, как сор­няк, вы­дер­нул, мо­ложе стал.

Вот по­ехал он как-то на яр­марку в сво­ем ка­юч­ке. Про­дал там осет­ров да са­занов, на­купил доч­ке по­дар­ков – и на­зад. В не­бе звез­дочки на­чали за­горать­ся, ме­сяц от­ку­да-то вып­лыл. Вол­ны ле­нивые о борт лод­ки пле­щут­ся, буд­то шеп­чут что-то.

Ка­мыши в тем­но­те то­же раз­го­вор за­те­яли:

«Мы, ка­мыши, ш-ш-шум не лю­бим…Ш-ш-шум, ш-ш-шум не лю­бим…» Ля­гуш­ка в ка­мышах мол­ча­ла-мол­ча­ла, по­том как зак­ри­чит: «К ва-а-ам, к ва-а-ам обр-ра-ща­юсь я: не кр-р-ри­чите! не кр-р-ри­чите!»

И опять ти­хо.

Смот­рит ка­зак на не­бо, прис­лу­шива­ет­ся ко все­му, улы­ба­ет­ся. За кор­мой свет­лые струй­ки во­ды мяг­ко жур­чат, сон­ным го­лосом вы­гова­рива­ют:

«Хор-р-ро­шо на До­ну веч-чер-ром… Хор-р-ро­шо».

А вот и ста­ница род­ная. На бе­регу пла­кучая ива лис­твой ше­лес­тит, где-то в са­ду ка­кая-то пташ­ка по­ет-рас­пе­ва­ет.

При­вязал Ма­кар лод­ку к де­ревян­но­му мос­ти­ку, вски­нул на пле­чи пе­ремет­ную сум­ку с по­дар­ка­ми и за­шагал до­мой. Вдруг навс­тре­чу – маль­чиш­ка вих­растый.

Хо­тел ми­мо Ма­кара прос­ко­чить, а тот пой­мал его за ру­ку и спра­шива­ет:

– Ты че­го это по но­чам шля­ешь­ся?

Маль­чон­ка гла­за в зем­лю опус­тил, нос ру­кой вы­тер и от­ве­ча­ет:

– На по­жаре был, дя­дя Ма­кар. Ой, бе­да-а…

За­щеми­ло сер­дце Ма­кара, буд­то в ку­лак кто его сжал.

Бро­сил он пе­ремет­ную сум­ку на зем­лю и по­бежал к до­му.

При­бега­ет, а до­ма-то уже и нет. Од­на тру­ба печ­ная тор­чит во дво­ре, да вок­руг го­ловеш­ки до­гора­ют, Ма­кар ту­да, сю­да, где, спра­шива­ет, Ок­са­на с доч­кой?

А ка­заки по­тупи­лись, мол­чат. По­том вы­шел впе­ред дед ста­рый, о пал­ку опер­ся и ска­зал:

– Судь­ба твоя, Ма­кар, та­кая: ты ее за ро­га, а она те­бя – об зем­лю… Му­жай­ся, ка­зак: нет боль­ше тво­ей Ок­са­ны, не­ту и доч­ки тво­ей лю­бимой. Как у­ехал ты на яр­марку, слу­чил­ся по­жар в тво­ем до­ме. При­бежа­ли мы ту­шить, да не тут-то бы­ло: огонь лю­ту­ет, буд­то раз­ду­ва­ет его кто. Хо­тели в две­ри ки­нуть­ся, а дом-то в это вре­мя и рух­нул. Уж мы по­том все раз­во­руши­ли, а Ок­са­ны тво­ей с доч­кой так и не наш­ли. Ох, бе­да…

Оки­нул Ма­кар пе­чаль­ным взгля­дом пе­пели­ще, скрес­тил на гру­ди ру­ки, пос­то­ял-пос­то­ял и про­гово­рил:

– Эх­ма!…

– Ты бы всплак­нул ма­лень­ко, ка­зак, – ска­зал ста­рый дед. – Оно, го­ре-то, сле­зу лю­бит… Да и са­мому лег­че бы ста­ло.

По­качал го­ловой ка­зак, ни­чего не от­ве­тил. Толь­ко дрожь про­бежа­ла по пе­чаль­но­му ли­цу.

– Бес­слез­ный ты, го­ремы­ка, – ска­зал дед. А Ма­кар скло­нил на грудь го­лову и по­шел к Ти­хому До­ну.

Си­дит ка­зак у Ти­хого До­на, си­дит, горь­кую ду­му ду­ма­ет. Не­дол­го счастье ка­заку улы­балось, не­дол­го сер­дце ка­зачье с ра­достью дру­жило. Чер­ная бе­да на­лете­ла, завь­южи­ла, хо­лодом ка­зака об­да­ла, как в лед за­муро­вала.

«Хоть ка­мень на шею да в во­ду!» – ду­ма­ет Ма­кар. Толь­ко по­думал так, смот­рит – а к бе­регу вол­на бе­жит, пе­ной кло­кочет, брыз­га­ми шум под­ни­ма­ет. Уда­рилась о бе­рег пес­ча­ный, что-то про­роко­тала и на­зад от­хлы­нула. А у са­мых ног Ма­кара – ка­мень мор­ской ле­жит, а к кам­ню ве­рев­ка при­вяза­на.

– Ну и ну, – про­гово­рил ка­зак, – Бе­да, вид­но, неп­ло­хо свое де­ло зна­ет: не ус­пел по­думать, а она уже и к смер­ти тя­нет. Бы­ла бы ра­дость че­лове­чес­кая так быс­тра на но­ги.

Взял Ма­кар ка­мень в ру­ки, смот­рит на не­го, раз­ду­мыва­ет. Чер­ные бро­ви хму­рят­ся, чуб ка­зац­кий на лоб упал, на лбу хо­лод­ный пот выс­ту­пил.

«И жизнь не ми­ла, – ду­ма­ет ка­зак, – да и уми­рать не хо­чет­ся, с Бе­дой не сра­зив­шись…»

Вдруг ви­дит Ма­кар – пря­мо над ним чай­ка кру­жит­ся. Крылья бе­лос­нежные, на пе­рыш­ках звез­дочки поб­лески­ва­ют, как в яс­ную ночь на не­бе.

Пок­ру­жилась-пок­ру­жилась да и се­ла с ним ря­дыш­ком.

Пос­мотрел ка­зак на чай­ку, а она и го­ворит вдруг че­лове­чес­ким го­лосом:

– Го­рю­ешь, ка­зак? Пе­чалишь­ся?

– Да, го­рюю, чай­ка быс­трок­ры­лая, – от­ве­ча­ет ка­зак. – И го­рю мо­ему ник­то не по­может…

А сам гля­дит в гла­за пти­цы и ду­ма­ет: «Как у че­лове­ка гла­за. Толь­ко го­ря в них что-то мно­го».

– А че­го же ты не пла­чешь, ка­зак, ес­ли го­ре твое боль­шое? – спра­шива­ет чай­ка.

– Бес­слез­ным ро­дил­ся я, быс­трок­ры­лая. Сер­дце бо­лит, а слез не­ту. Да го­ре в сле­зах и не то­нет: плес­ка­ет­ся там, как ры­бёш­ка в во­де. Боль­ше слез – го­рю ра­дос­ти боль­ше. Да и вы вот, пти­цы, не пла­чете, ког­да го­ре у вас. А че­го же лю­дям пла­кать?

– Пти­цы то­же пла­чут, ка­зак, – го­ворит чай­ка. – Но вмес­то слез – крик у них из гру­ди вы­рыва­ет­ся. Да ред­ко пла­чут пти­цы, по­ют они боль­ше. Каж­дая пти­ца петь уме­ет. Толь­ко пе­рес­та­ли лю­ди по­нимать на­ши пес­ни. А ког­да-то и са­ми пе­ли.

По­мол­ча­ла нем­но­го чай­ка, пос­мотре­ла, как ти­хие вол­ны о бе­рег пле­щут­ся, и до­бави­ла ти­хо:

– Уме­ли ког­да-то и лю­ди петь. А те­перь тяж­ко им – сто­нут, ве­село – сме­ют­ся.

– А как же это лю­ди пес­ню за­были, быс­трок­ры­лая? – спра­шива­ет ка­зак.

Взгля­нула чай­ка на Ма­кара и го­ворит:

– Пес­ня Лег­кокры­лая дав­но на свет ро­дилась. Ле­тала она над Ти­хим До­ном, над ле­сами зе­лены­ми, над по­лями ши­роки­ми, ле­тала-ле­тала, сле­зы люд­ские вы­суши­ла и се­ла на Дум-го­ру от­дохнуть. А в Дум-го­ре Ли­хо-Мрак жил и с ним сес­тры его: Го­ре Че­лове­чес­кое и Бе­да Люд­ская. Прос­лы­шали они, про­нюха­ли, что у лю­дей слез не ста­ло, Вот Ли­хо-Мрак и спра­шива­ет:

– А что это сле­зами пах­нуть пе­рес­та­ло, сес­три­цы мои слав­ные?

– Ой, го­ре нам, бра­тец! – от­ве­ча­ет ему Го­ре Че­лове­чес­кое. – По­яви­лась от­ку­да-то Пес­ня Лег­кокры­лая, все сле­зы люд­ские вы­суши­ла, си­лу лю­дям на крыль­ях при­нес­ла, ме­ня, Го­ре Че­лове­чес­кое, лю­ди и вспо­минать ред­ко ста­ли.

– Бе­да, бе­да, бра­тец, – го­ворит Бе­да Люд­ская. – Как по­яви­лась в кра­ях на­ших Пес­ня эта са­мая, мне, Бе­де Люд­ской, и де­лать на зем­ле поч­ти не­чего: где ни по­яв­люсь – вез­де Пес­ня. А где Пес­ня эта трек­ля­тая – там и смех, и ве­селье. А ме­ня от это­го ве­селья ко­режит, как от су­дорог. Бе­да, бра­тец мой, бе­да.

Го­ворят они это так, го­ворят, вдруг ви­дят – в Дум-го­ре свет­лее ста­ло, буд­то сол­нце ту­да про­ник­ло. Ли­хо-Мрак еще боль­ше пом­рачнел, гроз­ный стал, как ту­ча гро­зовая. А Бе­да Люд­ская и Го­ре Че­лове­чес­кое зак­ри­чали в один го­лос:

– Пес­ня это, бра­тец, Пес­ня! От нее вез­де свет­лее ста­новит­ся…

За­рычал тут Ли­хо-Мрак, ру­ками за­махал, бро­ви-ту­чи нах­му­рил, из глаз ночь чер­ная вы­пол­зла. Под­крал­ся он к Пес­не Лег­кокры­лой, схва­тил ее и в клет­ку бро­сил. Так с тех пор и то­мит­ся Пес­ня Лег­кокры­лая в не­воле, а лю­ди опять сле­зы лить на­чали.

Пти­цы ле­та­ют над Дум-го­рой, с Пес­ней пе­рек­ли­ка­ют­ся, уму-ра­зуму у нее учат­ся, а как лю­дей сно­ва пес­не вы­учить – толь­ко Пес­ня Лег­кокры­лая зна­ет. Взмах­ну­ла чай­ка крыль­ями, взви­лась в воз­дух и крик­ну­ла:

– Иди, ка­зак, к Дум-го­ре, бей­ся с Ли­хо-Мра­ком, Пес­ню из не­воли ос­во­бож­дай! Пес­ню ос­во­бодишь – жизнь лег­че бу­дет…

По­том пок­ру­жилась над ка­заком и до­бави­ла:

– А мо­жет, и счастье свое най­дешь!

Про­водил ка­зак взгля­дом быс­трок­ры­лую чай­ку, пос­мотрел, как ма­лень­кие звез­дочки поб­лески­ва­ют у нее на кры­лыш­ках, под­нял ка­мень над го­ловой и бро­сил его в во­ду.

А чай­ка все вы­ше и вы­ше уле­та­ет, вот-вот скро­ет­ся в под­не­бесье. Слы­шит Ма­кар Бес­слез­ный – кри­чит чай­ка:

– А путь к Дум-го­ре Гор­ный Орел те­бе по­кажет, ка­зак…

И по­шел ка­зак к Дум-го­ре с Ли­хо-Мра­ком бить­ся, Пес­ню Лег­кокры­лую из не­воли выз­во­лять.

День идет, ночь идет, с до­роги собь­ет­ся, смот­рит – в вы­шине Гор­ный Орел па­рит, мо­гучи­ми крыль­ями воз­дух рас­се­ка­ет, ор­ли­ной го­ловой путь ка­заку ука­зыва­ет, буд­то го­ворит: «Иди, ка­зак, там вон Ли­хо-Мрак Пес­ню в не­воле дер­жит». И опять идет ка­зак, в од­ной ру­ке шаш­ку ос­трую не­сет, дру­гой пи­ку ка­зачью под­держи­ва­ет.

Шел он так, шел, при­томил­ся, сел от­дохнуть. Глядь – из-под кам­ня свет­лый ру­че­ек бе­жит, ве­селым жур­ча­ни­ем ка­зака к се­бе ма­нит: «Нак­ло­нись, ка­зак, вы­пей во­дицы сту­деной». Снял шап­ку Ма­кар, чуб на­зад от­ки­нул, нак­ло­нил­ся к ру­чей­ку, на­пил­ся и при­лег на зем­лю. Хо­тел бы­ло вздрем­нуть нем­ножко, вдруг ви­дит – пол­зет к не­му уж бо­лот­ный, пол­зет, на Ма­кара глаз­ка­ми ма­лень­ки­ми смот­рит, ска­зать что-то хо­чет.

При­под­нял го­лову Ма­кар, гля­дит на ужа, а тот го­ворит че­лове­чес­ким го­лосом:

– Не с-с-спи, ка­зак, не с-с-спи… Прос­лы­шала сес­тра Ли­хо-Мра­ка, Го­ре Че­лове­чес­кое, что идешь ты Пес­ню из не­воли ос­во­бож­дать, рас­серди­лась и спе­шит сю­да, из­вести те­бя хо­чет. Коль ус­нешь ты, ка­зак, об­рызга­ет те­бя Го­ре Че­лове­чес­кое сле­зами – ос­лабнешь ты. Даст те­бе сес­тра Ли­хо-Мра­ка слез на­пить­ся – сам в сле­зы прев­ра­тишь­ся. Не с-с-спи, ка­зак, не с-с-спи,

Пог­ла­дил Ма­кар ужа по спин­ке и от­ве­ча­ет:

– Не раз ме­ня Го­ре Че­лове­чес­кое сле­зами об­да­вало, слов­но вол­на­ми, а не ос­лаб я по­ка, друг мой лю­без­ный. Бес­слез­ный я, не прис­та­ют ко мне сле­зы, А вот пить я их не ста­ну, спа­сибо те­бе, что пре­дуп­ре­дил. Не об­ма­нет те­перь ка­зака Го­ре Че­лове­чес­кое.

По­ложил Ма­кар под го­лову шаш­ку свою да пи­ку, зак­рыл гла­за и ус­нул. Уж бо­лот­ный в тра­ву уполз по­тихонь­ку. А Го­ре Че­лове­чес­кое уже тут как тут.

Спе­шит к ка­заку. Се­дые кос­мы на го­лове ше­велят­ся, к спи­не кув­шин гли­няный ве­рев­ка­ми при­вязан, а в кув­ши­не сле­зы люд­ские плес­ка­ют­ся. На но­гах у Го­ря баш­ма­ки из ко­шачь­их шкур: идет Го­ре ти­хо, не ус­лы­шишь.

Вот под­хо­дит Го­ре Че­лове­чес­кое к ка­заку, кув­шин со сле­зами от спи­ны от­вя­зыва­ет и шеп­чет:

– Сле­зы со­леные, сле­зы горь­кие, лей­тесь на ка­зака, от­ни­май­те его си­лы, рас­слаб­ляй­те его сер­дце. Тос­ка-кру­чина, сле­за-си­роти­на, го­ре-па­ути­на, с ка­заком срод­ни­тесь, ка­зака в по­лон возь­ми­те.

По­шеп­та­ла так ста­руха, Го­ре Че­лове­чес­кое, в горсть слез наб­ра­ла из кув­ши­на и плес­ну­ла ка­заку в ли­цо.

От­крыл Ма­кар гла­за, пос­мотрел на Го­ре и го­ворит:

– Ну, вот и от­дохнул я. По­ра и в путь-до­рож­ку со­бирать­ся. А ты че­го это, ста­руха, заб­ре­ла сю­да?

А Го­ре Че­лове­чес­кое сме­ет­ся:

– Ку­да те­бе, ка­зак, в путь со­бирать­ся, ког­да ты и ру­ки не под­ни­мешь. Был ты ка­заком, а сле­зами люд­ски­ми я те­бя поб­рызга­ла – сам сле­зой стал. Воз­вра­щай­ся-ка ты до­мой, поп­лачь-по­горюй, по­том уж и раз­го­вари­вать бу­дем.

Ма­кар чу­бом встрях­нул и го­ворит:

– Дай-ка, ста­руха, во­дицы по­пить из тво­его кув­шинчи­ка. Что-то во рту пе­ресох­ло.

– По­пей, по­пей, ка­зак, – об­ра­дова­лась ста­рая. – Мне не жал­ко.

По­да­ет она Ма­кару сле­зы че­лове­чес­кие, а са­ма ду­ма­ет:

«Пей, ка­зак, пей сле­зы люд­ские, сов­сем тряп­кой ста­нешь».

Взял Ма­кар кув­шин, пе­ревер­нул его вверх дном и вы­лил сле­зы люд­ские на зем­лю.

Ста­руху от это­го да­же в жар бро­сило.

А Ма­кар го­ворит:

– Был бы я не бес­слез­ный, мо­жет, и одо­лела бы ты ме­ня, ста­рая. Да сле­зы не по мне: сер­дце у ме­ня твер­дое, ру­ки креп­кие. Иду я с Ли­хо-Мра­ком бить­ся, Пес­ню Лег­кокры­лую из не­воли выз­во­лять на ра­дость лю­дям. С то­бой, Го­ре Че­лове­чес­кое, сей­час не­досуг во­зить­ся, а при­дет вре­мя – и за те­бя возь­мусь. Геть с до­роги, ведь­ма ста­рая!

Схва­тил ка­зак свою шаш­ку, взмах­нул ею – Го­ре как вет­ром сду­ло. Пог­ля­дел Ма­кар вверх, а там уже Гор­ный Орел па­рит, мо­гучи­ми крыль­ями воз­дух рас­се­ка­ет, гор­дой го­ловой по­казы­ва­ет: «Иди, ка­зак, пос­пе­шай, вон там Ли­хо-Мрак Пес­ню в не­воле дер­жит».

И опять идет ка­зак че­рез по­ля ши­рокие, че­рез ле­са зе­леные. Жа­ворон­ки в не­бе трелью за­лива­ют­ся, в вы­сокой тра­ве куз­не­чики ве­село стре­кочут, в сте­пи сус­ли­ки свис­тят-пос­висты­ва­ют.

От­ку­да-то стай­ка сквор­цов прим­ча­лась, ве­селым хо­рово­дом над Ма­каром

Бес­слез­ным зак­ру­жилась, зак­ри­чала:

– С-с-ско-р-р-рей, с-с-ско-р-р-рей, ка­зак! Скор-р-р-рей Пес­ню Лег­кокры­лую вы­ручай!

Мед­ведь из ле­су вы­шел, на зад­ние ла­пы встал, да как ряв­кнет:

– Здравс­твуй, Ма­кар! Ку­да путь дер­жишь?

– С Ли­хо-Мра­ком бить­ся, – от­ве­ча­ет ка­зак. – Пес­ню из не­воли вы­ручать.

– До-о-об­ре, до-о-об­ре! – го­ворит Миш­ка. – Ху­до бу­дет – клик­ни, по­могу. Я с Ли­хо-Мра­ком дав­но драть­ся со­бира­юсь.

А тем вре­менем Го­ре Че­лове­чес­кое приш­ло к Дум-го­ре, зас­то­нало-зак­ри­чало, пра­вой ру­кой взмах­ну­ло – от­ва­лилась ка­мен­ная глы­ба от го­ры. Вош­ло Го­ре в Дум-го­ру, ле­вой ру­кой взмах­ну­ло – сно­ва глы­ба на мес­то ста­ла.

Ли­хо-Мрак уви­дел сес­тру, спра­шива­ет:

– Ну как, сес­три­ца моя ми­лая. Го­ре мое слав­ное, спра­вилась ты с ка­заком дон­ским, что сю­да идет?

– Ох го­ре, бра­тец, – от­ве­ча­ет Го­ре. – Я ведь сле­зами силь­на толь­ко, а ка­зак тот – бес­слез­ный. Сле­зами люд­ски­ми я его об­рызга­ла – он еще лю­тее стал; Хо­тела из кув­шинчи­ка на­по­ить, да вы­лил он мои сле­зы на зем­лю, а я без них, как без рук да без ног. Го­ре, бра­тец, го­ре. Пусть сес­три­ца моя, Бе­да Люд­ская, идет навс­тре­чу ка­заку. Мо­жет, сог­нет она его в ба­раний рог, скру­тит его ока­ян­но­го.

Тут Бе­да Люд­ская под­хо­дит к Ли­хо-Мра­ку, кла­ня­ет­ся ему и го­ворит:

– Доз­воль, бра­тец, в путь от­пра­вить­ся. Сог­ну я ка­зака так, что не ра­зог­нется. В три по­гибе­ли сог­ну, сле­зы лить зас­тавлю, хоть и бес­слез­ный он.

– Иди, – про­рычал Ли­хо-Мрак, – да с пус­ты­ми ру­ками не воз­вра­щай­ся. Не сог­нешь ка­зака – на се­бя пе­няй!

– Сог­ну, сог­ну, бра­тец…

Вот выш­ла Бе­да Люд­ская из Дум-го­ры и поп­ле­лась навс­тре­чу Ма­кару Бес­слез­но­му.

Идет, пал­кой о зем­лю пос­ту­кива­ет, злы­ми гла­зами вок­руг пос­матри­ва­ет.

Са­ма поч­ти до зем­ли сог­ну­та, на спи­не – горб, бо­сые но­ги изод­ра­ны, вмес­то платья – де­рюга на ней рва­ная.

Шла-шла Бе­да Люд­ская, ви­дит – че­ловек зем­лю па­шет. Зап­рягся он в де­ревян­ную со­ху, тя­нет ее, по­том об­ли­ва­ет­ся, сам се­бя по­гоня­ет:

– Но, но, Сте­пан, по­шеве­ливай­ся… Сол­нышко ско­ро ся­дет, а ты две бо­роз­ды толь­ко сде­лал. Но, Сте­пан, по­шеве­ливай­ся…

Бе­да за бу­горок при­села, сме­ет­ся:

– Это мой… мой че­лове­чиш­ко. Вот тут-то и по­дож­ду я Ма­кара. Ка­зак он та­кой, что ми­мо не прой­дет: «Да­вай, ска­жет, по­могу те­бе, Сте­пан». А я его и сог­ну.

Толь­ко по­дума­ла так Бе­да, смот­рит, а ка­зак уже к Сте­пану под­хо­дит.

По­дошел, шаш­ку и пи­ку на зем­лю по­ложил и го­ворит:

– Здо­рово, ста­нич­ник! Ты бы от­дохнул нем­но­го, вон как пот с те­бя ль­ет­ся. А Сте­пан от­ве­ча­ет:

– Рад бы от­дохнуть, да от­дых зем­лю не вспа­шет. И со­ха у ме­ня чу­жая, зав­тра хо­зя­ину от­да­вать на­до.

Ска­зал так и опять за со­ху взял­ся. Про­тащил пять ша­гов, а тут ка­мень под со­ху по­пал­ся. Нап­рягся Сте­пан, жи­лы на ру­ках взду­лись, гла­за кровью на­лились. «Но, Сте­пан!» – кри­чит, а сам уже на зем­лю опус­ка­ет­ся, сто­нет:

– Не­ту си­луш­ки мо­ей, ка­зак. Все нут­ро се­бе пор­вал.

– Эх, бе­да! – от­ве­ча­ет ка­зак. А Бе­да Люд­ская за бу­гор­ком си­дит, кос­тля­вые ру­ки по­тира­ет, улы­ба­ет­ся:

– Ха-ха… Раз­ве же это бе­да? Это пол­бе­ды толь­ко… Снял с се­бя ка­зак ру­баш­ку, поп­ле­вал на ру­ки и го­ворит:

– Дай-ка по­могу те­бе, ста­нич­ник, а ты по­сиди по­ка, воз­ду­хом по­дыши. На­чал па­хать Ма­кар – толь­ко комья ле­тят. Пот с не­го гра­дом ль­ет­ся, а он та­щит со­ху, чу­бом пот­ря­хива­ет.

Сол­нышко еще за хол­мом зе­леным не спря­талось, а Ма­кар по­лос­ку кон­ча­ет. Смот­рит на Сте­пана, а Сте­пан от ра­дос­ти чуть не пла­чет.

– Спа­сибо те­бе, ка­зак, – го­ворит, – вы­ручил ты ме­ня. Чет­ве­ро де­тишек у ме­ня мал ма­ла мень­ше, го­лод­но. Те­перь вот по­сею, хле­бушек бу­дет.

Бе­да Люд­ская си­дит, к раз­го­вору прис­лу­шива­ет­ся, злит­ся на ка­зака. По­том пал­кой взмах­ну­ла, от­ку­да ни возь­мись – та­бун ло­шадей: вих­рем на­летел, зем­лю за­топ­тал, Ма­кар и Сте­пан ед­ва жи­выми ос­та­лись. Бе­да Люд­ская опять пал­кой взмах­ну­ла – ко­ней как не бы­вало.

Пос­мотрел Сте­пан на свою по­лос­ку и зап­ла­кал:

– Вид­но, не судь­ба, ка­зак, не даст мне боль­ше со­ху хо­зя­ин. Про­падать мне…

А Ма­кар взгля­нул на вы­топ­танную зем­лю, встрях­нул чу­бом и го­ворит:

– Ни­чего, ста­нич­ник, сно­ва сде­ла­ем.

Впряг­ся в со­ху и по­шел. Сол­нышко за хол­мом скры­лось, Ма­кар па­хать кон­чил. По­дошел к Сте­пану и го­ворит:

– Сей, ста­нич­ник, хле­бушек, де­ти сы­ты бу­дут. Про­щевай на том.

Взял шаш­ку да пи­ку, пос­мотрел вверх, а Гор­ный Орел тут как тут:

– Пос­пе­шай, ка­зак, вы­ручай Пес­ню Лег­кокры­лую.

И опять идет ка­зак к Дум-го­ре. А Бе­да Люд­ская сто­роной обог­на­ла Ма­кара, в Дум-го­ру проб­ра­лась, по­дош­ла к Ли­хо-Мра­ку и го­ворит:

– Бе­да, бра­тец. Не сог­нуть мне это­го ка­зака, си­ла в нем боль­шая, сер­дце креп­кое.

Пы­талась я ра­ботой его из­вести, да ку­да там! Идет он сю­да, уже близ­ко от Дум-го­ры. При­дет­ся те­бе, бра­тец, са­мому с ним сце­пить­ся.

– Эх, ба­бы вы глу­пые! – рас­сердил­ся Ли­хо-Мрак. – Од­но­го че­лове­чиш­ку вдво­ем не одо­ле­ете. Дрях­лые вы ста­ли. Толь­ко охать да сто­нать и уме­ете.

Бе­да Люд­ская и Го­ре Че­лове­чес­кое сто­ят, го­ловы вниз опус­ти­ли, мол­чат. Да и что ска­жешь: бы­вало, Го­ре Че­лове­чес­кое вый­дет из сво­ей бер­ло­ги – за день пол­ный кув­шин слез на­соби­ра­ет, Бе­да Люд­ская вы­пол­зет из го­ры – лю­ди по все­му краю сто­нут. А вот приш­ло вре­мя – од­но­го ка­зака вдво­ем не из­ве­дут. Не те уже лю­ди ста­ли, на­чали они спи­ны свои раз­ги­бать, ду­мать, как бы с плеч сво­их Бе­ду Люд­скую да Го­ре Че­лове­чес­кое сбро­сить. Вдруг слы­шит Ли­хо-Мрак, кри­чит кто-то у Дум-го­ры:

– Эй, Ли­хо дь­яволь­ское, Мрак ноч­ной, вы­пол­зай из сво­ей но­ры на свет бо­жий, драть­ся бу­дем!

Зад­ро­жало Го­ре Че­лове­чес­кое, за­голо­сила Бе­да Люд­ская:

– Ой, при­шел, бра­тец! Ка­зак Бес­слез­ный это… Го­ре нам, бе­да…

А Ли­хо-Мрак в ла­доши хлоп­нул, но­гой о ка­мень стук­нул, за­ревел, зак­ри­чал на всю Дум-го­ру:

– Эй, хищ­ни­ки ноч­ные, не­чисть по­луноч­ная, сле­тай­тесь сю­да с ка­заком драть­ся, Мрак от све­та за­щищать!

Зах­ло­пали крылья, зас­вистел воз­дух вок­руг, зас­верка­ли в тем­но­те хищ­ные гла­за.

На­лете­ли мы­ши ле­тучие, со­вы с кри­выми клю­вами, фи­лины, жу­ки ноч­ные.

Ве­тер в Дум-го­ре под­нялся, как от бу­ри. Хлоп­нул в ла­доши Ли­хо-Мрак, на кам­ни плю­нул – от­кры­лась Дум-го­ра. Вы­шел он от­ту­да, пос­мотрел вок­руг, уви­дел ка­зака и го­ворит:

– Эй, за­морыш че­лове­чес­кий, за­чем по­жало­вал в царс­тво мое? Ве­домо ли те­бе, что от од­но­го ду­ха мо­его от те­бя и мок­ро­го мес­та не ос­та­нет­ся? Зна­ешь ли си­лу мою мо­гучую?

Гля­нул ка­зак в гла­за Ли­хо-Мра­ку и от­ве­ча­ет:

– Ты, Ли­хо дь­яволь­ское, Мрак ноч­ной, си­лой сво­ей не хва­лись, си­лу свою в бою по­кажешь. А хо­чешь, чтоб го­лова на пле­чах ос­та­лась, – вы­пус­кай Пес­ню Лег­кокры­лую на во­лю, пусть ле­та­ет лю­дям на ра­дость, те­бе, Мра­ку, на пе­чаль. Не вы­пус­тишь – на се­бя пе­няй.

Под­бо­ченил­ся Ли­хо-Мрак, но­гу впе­ред выс­та­вил, сам чер­ный весь, на шее оже­релье из кос­тей че­лове­чес­ких гул­ко поб­ря­кива­ет, на го­лове вмес­то шап­ки – че­реп че­лове­чес­кий, нос крюч­ком, уши до плеч, а в ушах серь­ги кос­тя­ные ви­сят.

Нах­му­рил он ту­чи-бро­ви – из глаз его ночь чер­ная вы­пол­зла.

– Ну-ка, не­чисть по­луноч­ная, – крик­нул Ли­хо-Мрак, – вык­люй­те гла­за у за­моры­ша че­лове­чес­ко­го, пос­мотрим, до Пес­ни ли ему бу­дет.

На­лете­ли на ка­зака хищ­ни­ки це­лой ста­ей, крыль­ями его бь­ют, но­ровят клю­вами до глаз доб­рать­ся. Схва­тил ка­зак шаш­ку, ле­вой ру­кой гла­за зак­рыл и да­вай ру­бить не­чисть. Взмах­нет раз шаш­кой – перья по воз­ду­ху ле­тят, го­ловы птичьи вниз па­да­ют, кровь ручь­ем на зем­лю ль­ет­ся. Взмах­нет дру­гой раз – кри­чат со­вы, пла­чут фи­лины, пи­щат мы­ши ле­тучие, жуж­жат-сто­нут жу­ки ноч­ные. На­лета­ют на ка­зака хищ­ни­ки, как ту­чи гро­зовые, а Ма­кар взма­хива­ет сво­ей шаш­кой да при­гова­рива­ет:

– Эх­ма, мно­го не­чис­ти соб­ра­лось, да ни­чего, справ­люсь.

Вдруг, от­ку­да ни возь­мись, на­лете­ла на Ма­кара Чер­ная Пти­ца, каж­дое кры­ло – в рост че­лове­чес­кий, ког­ти, как пи­ки, ос­трые, клюв, как же­лезо, креп­кий. Уда­рила чер­ным кры­лом ка­зака по го­лове, у Ма­кара в гла­зах по­тем­не­ло; клю­нула же­лез­ным клю­вом в го­лову, у ка­зака шаш­ка из рук вы­пала, ос­тры­ми ког­тя­ми в грудь впи­лась, брыз­ну­ла го­рячая кровь из гру­ди, за­шатал­ся Ма­кар Бес­слез­ный, па­дать на­чал, А Чер­ная Пти­ца ког­ти раз­жа­ла, взле­тела вверх и кри­чит:

– Про­щай­ся с жизнью, за­морыш че­лове­чес­кий, ко­нец при­шел те­бе!

И опять хо­чет ри­нуть­ся на ка­зака, ра­зор­вать его, зак­ле­вать да мя­сом че­лове­чес­ким по­лако­мить­ся.

Хо­тел Ма­кар пи­ку свою взять, что­бы от­бить­ся от Чер­ной Пти­цы, да си­лы ос­та­вили его, дро­жит ру­ка ка­зачья. Зак­рыл он гла­за и мол­вил:

– Эх, не до­велось мне Пес­ню Лег­кокры­лую из не­воли ос­во­бодить, не до­велось ра­дость че­лове­чес­кую на во­лю вы­пус­тить…

Вдруг зад­ро­жал воз­дух, ве­терок Ма­кару в ли­цо по­ве­ял, от­крыл он гла­за, са­мому се­бе не ве­рит: как пу­ля, мель­кнул в воз­ду­хе Гор­ный Орел, что путь ему к Дум-го­ре ука­зывал, вся не­чисть по­луноч­ная раз­ле­телась от стра­ха, Пти­ца Чер­ная прок­ри­чала что-то и то­же за Дум-го­рой скры­лась. А Гор­ный Орел сел на зем­лю ря­дом с Ма­каром, взял в клюв пи­ку и шаш­ку ка­зачью, вло­жил их в ру­ки Ма­кара и сно­ва квер­ху взвил­ся.

Опер­ся Ма­кар о пи­ку, шаш­ку в ру­ке дер­жит, ждет. А Ли­хо-Мрак идет уже к не­му, в ру­ках у не­го то­же шаш­ка блес­тит.

– Ну, за­морыш че­лове­чес­кий, – го­ворит Ли­хо-Мрак, – хоть и по­мог те­бе Гор­ный Орел от Чер­ной Пти­цы из­ба­вить­ся, да ви­жу, сил у те­бя уже нем­но­го ос­та­лось. Те­перь-то я с то­бой пос­чи­та­юсь. Пес­ню ты хо­тел уви­дать, а уви­дишь мо­гилу свою. Не ви­дать те­бе боль­ше све­та бе­лого, коль Ли­хо-Мра­ку, Го­рю Че­лове­чес­ко­му да Бе­де Люд­ской кла­нять­ся не хо­чешь.

Чувс­тву­ет Ма­кар – не спра­вить­ся ему с Ли­хо-Мра­ком, нет у не­го боль­ше си­лы бо­гатыр­ской, от­ня­ла ее Чер­ная Пти­ца.

И вдруг слы­шит Ма­кар – див­ный го­лос из Дум-го­ры не­сет­ся. Плы­вет по воз­ду­ху, как челн по лас­ко­вым вол­нам, ль­ет­ся-раз­ли­ва­ет­ся, буд­то Ти­хий Дон в по­ловодье. Вок­руг Ли­хо-Мра­ка ночь рас­се­ива­ет­ся, свет­лее ста­новит­ся. Чувс­тву­ет ка­зак, как си­лой бо­гатыр­ской ру­ки на­лива­ют­ся, чувс­тву­ет, что твер­до те­перь шаш­ку в ру­ке дер­жит. А див­ный го­лос ль­ет­ся из Дум-го­ры, то гроз­ный, как ура­ган на мо­ре, то звон­кий, как пес­ня со­ловь­иная, то лас­ко­вый, как ти­хий ше­пот волн. Ни­ког­да не слы­хал Ма­кар Пес­ни, а по­нял: она это, Пес­ня Лег­кокры­лая! От нее ды­шит­ся сво­бод­нее, от нее си­лы при­бав­ля­ют­ся. И крик­нул ка­зак бо­евой клич Ли­ху дь­яволь­ско­му, Мра­ку ноч­но­му:

– Не кла­нять­ся при­шел я те­бе, Мрак ноч­ной, а бить­ся с то­бой не на жизнь, а на смерть, до тво­ей по­гибе­ли!

Сош­лись они у Дум-го­ры, взмах­ну­ли шаш­ка­ми ос­тры­ми и на­чали бить­ся. Час бь­ют­ся, два, вот уже Ма­кар Бес­слез­ный тес­нит грудью сво­ей Ли­хо-Мра­ка, одо­ле­ет ско­ро вра­га не­навис­тно­го. Зас­кре­жетал зу­бами Ли­хо-Мрак, за­рычал, ту­чи-бро­ви нах­му­рил – сно­ва вок­руг свет по­мерк. Тя­жело ста­ло Ма­кару Бес­слез­но­му в тем­но­те бить­ся. А Ли­хо-Мрак улы­ба­ет­ся, ра­ду­ет­ся…

Но тут Пес­ня Лег­кокры­лая опять звон­ким го­лосом за­лилась. Плы­вут див­ные зву­ки по воз­ду­ху, рас­се­ива­ет­ся мрак кру­гом, буд­то ту­ман от вет­ра. А Пес­ня Лег­кокры­лая все гром­че и гром­че по­ет. Вот уж и сов­сем свет­ло ста­ло.

Зад­ро­жал Ли­хо-Мрак, чуя ги­бель свою.

Взмах­нул ка­зак шаш­кой, блес­ну­ла сталь в воз­ду­хе – и по­кати­лась страш­ная го­лова Ли­хо-Мра­ка по зем­ле. Под­нял Ма­кар го­лову Ли­хо-Мра­ка на пи­ку и по­шел Пес­ню Лег­кокры­лую из не­воли ос­во­бож­дать.

Идет ка­зак, глы­бы ка­мен­ные пе­ред ним ру­шат­ся, в сто­роны от­ва­лива­ют­ся, до­рогу да­ют. Вот и пе­щера тем­ная, жилье Ли­хо-Мра­ка. Идет по ней Ма­кар, вдруг слы­шит – сто­нет кто-то, глу­хим го­лосом имя его про­из­но­сит: «Ма­кар, Ма­каруш­ка…»

Ог­ля­нул­ся Ма­кар и за­мер: к ка­мен­ной сте­не Ок­са­на его при­кова­на, а ря­дом с нею доч­ка его лю­бимая на кам­не си­дит, пла­чет ти­хонь­ко. Бро­сил­ся ка­зак к доч­ке, схва­тил ее на ру­ки, к гру­ди при­жима­ет, ра­ду­ет­ся. По­том раз­ру­бил око­вы, ко­торы­ми Ок­са­на к сте­не при­кова­на бы­ла, об­нял ее и спра­шива­ет:

– Кто при­ковал те­бя, же­на моя ми­лая, к сте­не этой? Как по­пала ты сю­да, в бер­ло­гу эту?

– Ли­хо-Мрак при­тащил нас сю­да, Ма­каруш­ка, – от­ве­ча­ет Ок­са­на. – За то, что бес­слез­ный ты, за то, что Го­рю Че­лове­чес­ко­му да Бе­де Люд­ской не кла­нял­ся…

– А где же Пес­ня Лег­кокры­лая? – спра­шива­ет Ма­кар. – Где она, ра­дость че­лове­чес­кая?

– Не здесь она, Ма­каруш­ка, – от­ве­ча­ет Ок­са­на. – Под­ни­мись на вер­ши­ну Дум-го­ры, там клет­ка ка­мен­ная сто­ит, и в клет­ке той – она, ра­дость на­ша.

Под­нялся Ма­кар на Дум-го­ру, ви­дит – сто­ит клет­ка ка­мен­ная, вок­руг нее свет яр­кий си­яет, слов­но зо­лотые лу­чи сол­нечные.

По­дошел Ма­кар к клет­ке ка­мен­ной, сор­вал за­мок, рас­пахнул двер­цы и по­чувс­тво­вал вдруг, как теп­лым ве­тер­ком из клет­ки по­ве­яло, а кру­гом еще свет­лее ста­ло.

И слы­шит вдруг ка­зак, го­ворит кто-то го­лосом че­лове­чес­ким:

– Спа­сибо те­бе, Ма­кар Бес­слез­ный, что из не­воли ме­ня ос­во­бодил. Дол­го я здесь то­милась, уж и све­та бе­лого уви­деть не на­де­ялась. А за то, что выз­во­лил ты из не­воли ме­ня, бу­ду век те­бе слу­жить, ве­селить сер­дце твое храб­рое.

По­думал-по­думал ка­зак и от­ве­ча­ет Пес­не Лег­кокры­лой:

– Нет, ра­дость че­лове­чес­кая, не хо­чу, чтоб од­но­му мне слу­жила ты. Не ста­ло те­перь Ли­хо-Мра­ка, жизнь те­перь на­ша дру­гая бу­дет. Ле­тай ты над кра­ем на­шим при­воль­ным, ле­тай над ро­диной мо­ей сво­бод­ной, не­си на крыль­ях сво­их ра­дость пов­сю­ду. Дав­но уже лю­ди ждут те­бя, Пес­ня при­воль­ная. А уви­дишь Ор­ла Гор­но­го – кла­няй­ся ему от ме­ня и от всех лю­дей на­ших: он ука­зал мне путь к те­бе, Пес­ня Лег­кокры­лая, он по­мог из­ба­вить­ся нам от Ли­ха дь­яволь­ско­го, Мра­ка ноч­но­го. Взмах­ну­ла тут крыль­ями Пес­ня сво­бод­ная, вы­лете­ла из Дум-го­ры и по­лете­ла к лю­дям о ра­дос­ти петь: нет боль­ше Ли­ха дь­яволь­ско­го, Мра­ка ноч­но­го, сги­нули ку­да-то и Го­ре Че­лове­чес­кое да Бе­да Люд­ская. И ле­та­ет с тех пор над Ти­хим До­ном Пес­ня Лег­кокры­лая, ле­та­ет, ра­дость на сво­их крыль­ях лю­дям раз­но­сит. Силь­ные крылья у нее и быс­трые: вот по­нес­лась она над зе­лены­ми ста­ница­ми, всплес­ну­лась над вол­на­ми Ти­хого До­на, проп­лы­ла над Вол­гой раз­доль­ной, звон­ким го­лосом раз­ли­лась над кра­сави­цей Не­вой. Ле­та­ет Пес­ня Лег­кокры­лая над зем­лей сво­бод­ной, и где по­явит­ся она, где про­шумит сво­ими крыль­ями, там свет­лее ста­новит­ся и ра­дос­тнее.