Степан Разин

Как на реч­ке то бы­ло, брат­цы, на ре­ке да на Ка­мышин­ке. Про­жива­ли там лю­ди воль­ные, все дон­ские ка­заки, и гре­бен­ские, и я­иц­кие. Соб­ра­лись они во еди­ный круг, во еди­ный круг ду­му ду­мати. Ду­муш­ку креп­кую: ко­му-то, брат­цы, ата­маном быть?… И вос­тру­била не зо­лотень­кая тру­буш­ка, то ата­мануш­ка наш, Сте­пан Ти­мофе­евич, речь го­ворит: «Брат­цы, вы мои ка­зачень­ки, ну же все как один голь бед­няцкая! Со­бирай­тесь вы со всех сто­рон! То­вари­щи вы, дру­ги лю­без­ные, со­бирай­те­ся, со­летай­те­ся, брат­цы, на во­люш­ку-во­лю воль­ную!» И сби­рались ка­заки да со всех сто­рон во еди­ный круг, а в кру­гу том – сам Сте­пан Ти­мофе­евич. Он к бо­гатым в круг не ха­живал, друж­бу с ни­ми он не ва­живал. Офи­церам-то ни­ког­да не кла­нял­ся и с куп­ца­ми он не здравс­тво­вал­ся. И ска­зал Сте­пан Ти­мофе­евич: «Вы как есть голь ка­зац­кая, ду­му ду­май­те, да ме­ня пос­лу­шай­те. По­веду я вас на Ку­му-ре­ку. Там по­дела­ем се­бе ба­лага­нуш­ки, ба­лага­ны ка­мышо­вые. Мы разъ­ез­ды бу­дем де­лать даль­ние за Ку­му-ре­ку, где жи­вет ор­да бо­гатая, бо­гатая да не­мир­ная. Мы по­выбь­ем, брат­цы, ор­ду кро­вожад­ную, как есть всю по­выре­жем».

Вос­кри­чала го­лыть­ба-голь ка­зац­кая: «Лю­бо! Лю­бо! Сла­ва ата­ману на­шему, – Ра­зину Сте­пану Ти­мофе­еви­чу». И про­дол­жал ата­ман речь свою: «Мы по­едем, брат­цы, гу­лять во си­не мо­ре. Ра­зобь­ем-то ба­сур­ман­ские ко­раб­ли­ки. За­берем каз­ны вот сколь­ко на­доб­но. Да по­едем, брат­цы, мы в кре­мен­ну Мос­кву – на­купим се­бе плать­ица все цвет­ные-узор­ча­тые. Поп­лы­вем мы вниз по Вол­ге-ма­туш­ке».

Ай, ре­шили на кру­гу – так то­му и быть. И по мо­рю, мо­рю Ве­рей­ско­му, от­пра­вились на трех стру­жеч­ках ка­заки в на­бег. И ле­тела га­луш­ка, ле­тела она чрез до­линуш­ку, го­ры и мо­ря. Се­ла на дре­ву-яли­нуш­ку га­лоч­ка да вос­клик­ну­ла: «Ой, что ж это на си­нем мо­ре, что чернью за­чер­не­лося? Ой, что ж на си­нем мо­ре белью за­беле­лося? Ой, да то ж ко­раб­ли­ки, ко­раб­ли­ки ту­рец­кие. Наг­ру­жоны те ко­раб­ли­ки свин­цом-по­рохом, да пуш­ка­ми со ру­жели­цами». И вскри­чал ата­ман-ата­мануш­ка: «Не ро­бей­те вы, ре­бятуш­ки, не ро­бей­те вы, ка­зачуш­ки! Бе­рите вы ба­ба­еч­ки сос­но­вые, а еже­ли те тя­желы, у нас есть яло­вые. На но­су ставь­те пу­шеч­ки, пуш­ки мед­нень­кие. До­гоним мы те ко­раб­ли­ки, ко­раб­ли­ки ту­рец­кие-ба­сур­ман­ские. Ра­зобь­ем, на дно мо­ря спро­вадим – за­берем се­бе зла­то-се­реб­ро и оружь­ица все за­мор­ские».

И по­били ка­заки те ко­раб­ли­ки, ой, ко­раб­ли­ки, да ту­рец­кие. За­певал ка­зак на стру­ге пер­вом: «Ну ты, сол­нце, дай нам вед­ра. Дай нам вед­ра, дай по­году, пу­тевой яс­ной по­годы. Да и силь­но­го дож­дочку – по­пут­но­го ве­тероч­ку! Как нам с этим ве­тероч­ком, нам до го­роду под­нять­ся и с тем го­родом споз­нать­ся!»

Ой, же мно­го дел, слав­ных дел, сот­во­рил ата­мануш­ка Сте­пан Ти­мофе­евич и на реч­ке Бо­гатой, и на реч­ке Тиг­ринке, и по Вол­ге гу­лял, и по Кас­пию.

Ай, как по мо­рюш­ку, мо­рю си­нему, по Кас­пий­ско­му, вос­плы­вали два ко­раб­ли­ка, а третья ло­доч­ка изук­ра­шена, па­руса­ми вся изу­веше­на.

На но­су си­дит еса­ул с вес­лом, на кор­ме сто­ит ата­ман с копь­ем. По­середь лод­ки зо­лота каз­на, а на каз­не си­дит дев­ка крас­ная. И не пла­чет она, а ре­кой-ре­чень­кой за­лива­ет­ся. Сте­пан Ти­мофе­евич ее уго­вари­ва­ет: «Не плачь, де­вица, не плачь, крас­ная! Ода­рю те­бя я по-цар­ско­му. Ой, по-цар­ско­му, ата­ман­ско­му».

От­ве­ча­ет дев­ка Сте­пан Ти­мофе­еви­чу: «Ай, ну, как же мне, де­воч­ке, да не пла­ката: я в пят­надцать лет во нуж­ду пош­ла, во шес­тнад­цать лет ду­ши ре­зала. Я за­реза­ла пар­ня бра­вого. Пар­ня бра­вого, бел куд­ря­вого, сво­во друж­ка ми­лого. Ай, а но­не мне сон при­видел­ся, сон при­видел­ся да не­радос­тный. Сон не­радос­тный на пе­чаль-бе­ду. Ай, те­бе, Сте­нюш­ка, быть по­вешен­ным. Еса­улуш­ке быть зас­тре­лен­ным. Ай, всем-то мо­лод­цам тво­им быть в не­волюш­ке, ну а мне, дев­ке, быть на во­люш­ке!»

И воз­гне­вал­ся ата­ман на сло­ва дев­ки. В очах его мол­нии, гро­мы не­бес­ные. И от­ве­тил ей Сте­пан Ти­мофе­евич: «Ой, да, ты во­рона, во­рона под­гу­мен­ная! Ой, да, не те­бе, во­рона, в под­не­бесье ле­тать и не те­бе, во­рона, сы­ру зем­лю топ­тать!» Воз­го­ворил так Сте­пан Ти­мофе­евич и бро­сил дев­ку в синь-мо­ре, в вол­ну ки­пучую-злю­чую.

Ой, ведь, да, сбы­лись сло­ва дев­ки той. Спы­мали сол­да-туш­ки слав­но­го ата­мана Сте­пана Ти­мофе­еви­ча и за­точи­ли во тем­ни­цу, тем­ни­цу глу­бокую, страш­ную. Бы­ло то в Азов-го­роде. На ту­рец­кой ров­ной пло­щади, у во­рот сул­та­новых, во сте­не-то бе­лока­мен­ной та тюрь­ма бы­ла, тем­ни­ца тем­ная. В той тюрь­ме две­ри мед­ные, а за­пор­чи­ки все же­лез­ные. На за­порах тех за­моч­ки в пол­то­ра пу­да, а к ним клю­чики два¬дцать пять фун­тов. И ка­ра­ули­ли ата­мана злые страж­ни­ки. За­рос­ла его бо­родуш­ка ни­же по­яса шел­ко­вого, за­рос­ли его усы ру­сы по са­мые мо­гучие пле­чи. Толь­ко блеск в гла­зах, ой, не блеск, а свет сво­бодуш­ки.

И слу­чилось ми­мо той тюрь­мы по шлях-до­рожень­ке еха­ти са­мому ца­рю ту­рец­ко­му. И вскри­чал ата­ман из но­ры сво­ей гром­ким го­лосом, вскри­чал-уз­ги­чал: «Ты Сул­тан, Сул­тан, ту­рец­кий апа­ша, при­кажи ме­ня по­ить, кор­мить! Не при­кажешь ты по­ить, кор­мить – при­кажи мою го­ловуш­ку каз­нить. Не при­кажешь ты ме­ня каз­нить – при­кажи из тюрь­мы вы­пус­тить. Не при­кажешь из тюрь­мы вы­пус­тить -на­пишу я ско­ро гра­мот­ку ко друзь­ям сво­им, ко то­вари­щам. Чай-то Ти­хий Дон взвол­ну­ет­ся, а ка­зац­кий круг сбун­ту­ет­ся. Ра­зобь­ет он си­лу ту­рец­кую, а те­бя, Сул­тан, в по­лон возь­мет».

Ой, да, бы­ло это в Азов-го­роде, на боль­шой ули­це, в слав­ном го­роде. Ой, да там бы­ла тем­ни­ца тем­ная, ой, да тюрь­ма тем­ная, тюрь­ма зак­лю­чен­ная. Да си­дел во тюрь­ме не­воль­ни­чек, ата­ман Сте­пан Ти­мофе­евич. Он кри­чал же, шу­мел наш Сте­пуш­ка, гром­ким го­лосом, буд­то не сво­им: «Ой, да, уж вы, брат­цы, вот мои то­вари­щи, не по­кинь­те вы ме­ня во не­волюш­ке! При мо­ем-то, при го­ре-кру­чинуш­ке! При­гожу­ся вам в не­доб­рое вре­меч­ко грудью бе­лою, брат­цы, сво­ей! Ой, да, от­сто­им же мы, брат­цы-то­вари­щи, жизнь воль­ную да сво­бод­ную».

Кру­чина ско­вала ду­шу ата­ман­скую, си­лы мо­лодец­кие под­та­чива­ет, и чу­ет-чу­ет он не­доб­рое и кри­чит во ть­му кро­меш­ную: «Ой, да кто бы дос­тал со дна мо­ря мне жел­то­го пе­соче­ку! Ой, да кто бы вы­тер бы с мо­ей ос­трой ша­шеч¬ки чер­ную ржа­ву и на­вел мо­ей ша­шеч­ке вос­трую жа­лу! Ой, да кто бы, кто от­крыл за­поры тю­рем­ные и от­пустил яс­мен со­кола на во­люш­ку! Ой, да сок­ру­шил бы я по­гань не­чес­ти­вую, во­рогов сво­их, во­рогов До­на-ба­тюш­ки!…».

Ой, да, креп­ки за­поры ока­зали­ся, стра­жа у во­рот нед­ре­мучая, и свез­ли ата­мануш­ку на су­ровый суд, чтоб от­вет дер­жал Сте­пан Ти­мофе­евич. «Ай, да, вот и, ты ска­жи-рас­ска­жи, с кем ты браж­ни­чал, с кем раз­бой­ни­чал. Да го­вори прав­ду-ис­ти­ну, прав­ду-ис­ти­ну – прав­ду-ма­туш­ку».

От­ве­чал Сте­пан сво­им су­ди­ям, от­ве­чал ата­ман прав­ду-ма­туш­ку: «Ай, да, вот и, я не браж­ни­чал, не раз­бой­ни­чал. Со го­лыть­бой сво­ей, голью ка­зац­кою по мо­рям гу­лял да по ре­кам ши­роким. Гу­лял доб­рый мо­лодец – ко­раб­ли то­пил. Я бо­яр да куп­цов раз­би­вал, мо­рил. Ай, да, я го­лыть­буш­ку свою, я на бой во­дил. И не счесть-пе­речесть вам мо­их со­това­рищей, а где они скры­ва­ют­ся – я не ве­даю».

Суд не­дол­гий был, суд неп­ра­вед­ный.

На за­ре бы­ло да на зо­рень­ке. На вос­хо­де сол­нца яс­но­го, да на за­кате ме­сяца свет­ло­го. Ой да, на До­ну-то нез­до­рово сде­лалось. По­мутил­ся наш слав­ный Ти­хий Дон со вер­шин сво­их до си­него мо­ря Азов­ско­го. Ой, да, по­мешал­ся наш ка­зачий круг – нет у нас ата­мануш­ки Сте­пана, брат­цы, Ти­мофе­еви­ча, а по проз­вань­ицу Стень­ка Ра­зин. Ой, да спы­мали его, доб­ра мо­лод­ца, за­вяза­ли ру­ки бе­лые и свез­ли-то в кре­мен­ну Мос­кву и на слав­ной той Крас­ной пло­щади от­ру­били ему буй­ну го­лову.