Суженая

Вот один ка­зак уже дей­стви­тель­ную от­слу­жил, а все не­жена­тым был. Эта ему дев­ка не так, а та – не эта. Раз его отец здо­рово осер­чал и го­ворит:

– Ев­ло­ха (а его Ев­ло­хой име­нова­ли), или за­раз же­нишь­ся, или я те­бя вов­се не же­ню.

В от­вет Ев­ло­ха то­ка пле­чами по­жал.

Мать у печ­ки расс­тро­ен­ная сто­ит, опять ма­хот­ку раз­би­ла. Ру­ки-то уже не те ста­ли, ух­ват не дер­жат.

– Иль не вишь, – го­ворит отец, – ста­рые мы уже с ма­терей, в до­ме по­мощ­ни­ца нуж­на. Мать за­поном ути­ра­ет­ся.

– Дю­же ты ти­негу­бый. А мне на ста­рос­ти с внуч­ком по­бало­вать­ся хо­чет­ся.

Вздох­нул ка­зак тя­жело. Не­ту у не­го к дев­кам ин­те­ресу. Ска­зать бы, что боль­ной ка­кой иль ка­лека, так ру­ки-но­ги це­лы, гля­нешь на не­го – мо­лодец мо­лод­цом.

В те вре­мена ро­дитель­ское сло­во бы­ло креп­кое. Как ба­тяня ска­зал, так оно и бу­дет: не даст бла­гос­ло­вения, ес­ли с этим де­лом еще по­тянуть.

По­шел, Ев­ло­ха на по­сидел­ки. То на од­ну дев­ку пос­мотрит, то на дру­гую. Все они оди­нако­вые, и в каж­дой свой изъ­ян есть. Не рас­цве­та­ет у ка­зака ду­ша, на них гля­дючи, не за­мира­ет слад­ко сер­дце. День хо­дит на по­сидел­ки, дру­гой – ни­како­го тол­ку. Ни од­ну дев­ку се­бе не прис­мотрел.

По­ма­ял­ся ка­зак еще один день. На­конец не вы­дер­жал ро­дитель­ских уко­ров, осед­лал ко­ня, да по­ехал су­женую ис­кать.

А это тог­да счи­талось де­лом про­пащим: ес­ли в сво­ей ста­нице дев­ку не об­лю­бовал, в дру­гой – не каж­до­му от­да­дут.

Вот, зна­чит, едет Ев­ло­ха от ста­ницы к ста­нице, да все без тол­ку, ни од­на ему де­вица не гля­нулась. Ви­дит он как-то, пос­ре­ди до­роги дев­ка сто­ит. За­мухо­реная не­чеса, лох­мо­тами то­ка-то­ка сра­моту свою прик­ры­ла. Про та­ких в на­роде го­ворят: та­кая кра­сава, что в ок­но гля­нет – конь пря­нет, во двор вый­дет – три дня со­баки ла­ют.

– Возь­ми, – го­ворит, – ме­ня с со­бой.

– А кто ты та­ка есть, что­бы я те­бя с со­бой брал? – спра­шива­ет ее Ев­ло­ха. А та от­ве­ча­ет. Да так уве­рен­но:

– Я су­женая твоя.

Дрог­ну­ло сер­дце у ка­зака от та­ких слов, но ви­ду не по­дал. Рас­сме­ял­ся.

– Боль­но прыт­кая. Ко мне дев­ки кло­нились – не те­бе че­та и то ни од­на не гля­нулась.

– По­это­му те­бе до сих пор ник­то не гля­нул­ся, – го­ворит дев­ка, – что я твоя су­женая, а ты мой единс­твен­ный.

«Вот за­ял­ды­чила, – ду­ма­ет Ев­ло­ха, – твер­до­камен­ная ка­кая». И спра­шива­ет:

– По­чему ты зна­ешь, что я твой единс­твен­ный?

– А ты ко мне каж­дую ночь во сне при­ходишь.

По­весе­лел ка­зак.

– Ну, я-то креп­ко сплю. Сны мне не ви­дят­ся.

А сам ду­ма­ет: «Не при­веди, гос­по­ди, что­бы та­кая прис­ни­лась».

– Возь­ми ме­ня, – го­ворит гряз­ну­ха, – не по­жале­ешь.

– Еще чо! – воз­му­тил­ся ка­зак. – Не возь­му, и не про­си. Уй­ди луч­ше с до­роги.

Мол­чит гряз­ну­ха, но с до­роги не ухо­дит. Гля­нул на нее Ев­ло­ха еще раз: уж дю­же неп­ригляд­ная. Зап­ро­тиве­лось у не­го в ду­ше, заб­резга­ло.

– Не ба­луй, – го­ворит, – уй­ди!

И хо­тел ка­зак ее объ­ехать. Да ни­как! Не идет конь. Встал как вко­пан­ный. Ка­зак его в шен­ке­ля. Да пле­точ­кой. Не идет. Что за на­важ­де­ние? Под­расте­рял­ся Ев­ло­ха. В пот его ки­нуло. И го­ворит:

– Мне все од­но с то­бой не по пу­ти.

По­вер­нул ко­ня и пус­тил его в га­лоп в об­ратную сто­рону. Сколь­ко прос­ка­кал, пе­решел на рысь. В до­саде весь. Что за слу­чай та­кой вы­шел?

Уви­дел ка­зак, цер­ковные ку­пола вид­не­ют­ся: знать, ста­ница не­дале­че. «До­еду, – ду­ма­ет, – до ста­ницы, в цер­кву схо­жу. И поп­ро­шу Гос­по­да дать мне встре­нуть свою су­женую».

До­ехал. Сол­нышко блес­ку­чее. По­года иг­ра­ет.

Подъ­ехал к хра­му. С ко­ня слез, на се­бе по­рядок на­вел. За­ходит: на­роду ни­кого. По­лум­рак в цер­кви, то­ка све­чи го­рят. Ти­хо. Спо­кой­но на ду­ше у ка­зака. Упал Ев­ло­ха на ко­лени пе­ред ико­нами, дол­го мо­лил­ся. Вдруг слы­шит за спи­ной ше­поток. Ог­ля­нул­ся: не­ту ни­кого. А го­лос-то вро­де бы зна­комый бу­дет. Ни­как опять она – та са­мая за­мара­ха. Страсть вош­ла в ка­зака, за­иг­ра­ла в его ду­ше до­сада.

Вы­шел из хра­ма. Ве­тер тут под­нялся. Пылью Ев­ло­ху об­дал. Сол­нце ту­чей зас­ло­нилось. Зяб­ко ка­заку ста­ло, не­хоро­шо.

Вско­чил ка­зак на ко­ня и по­ехал прочь от ста­ницы. Мыс­ли тре­вож­ные. Дол­го так ехал. Оч­нулся. Вро­де смер­кать­ся на­чало. На­доть где-то на пос­той ос­та­нав­ли­вать­ся. Ви­дит, ко­пеш­ка се­на сто­ит. Чем не ноч­лег? За­рыл­ся в се­но, ве­ки сме­жил. Не идет сон. А тут лу­на выш­ла пол­ная. Ль­ет бе­лым све­том на всю ок­ру­гу, не да­ет по­коя.

Вдруг слы­шит, се­но за­шелес­те­ло. Чой-то? Мо­же конь? По­том чья-то ру­ка по ли­цу его – лап. Раз да дру­гой. За­немел Ев­ло­ха. Ни ру­кой дви­нуть, ни сло­во вы­мол­вить. И го­лос. Су­женый мой… Ведь­ма­ка! Схва­тил ка­зак шаш­ку и мах­нул сго­ряча. Зас­то­нала де­ва, за­оха­ла. Зак­ри­чала-зап­ри­чита­ла. За­цепил ее, ви­дать, ка­зак ша­шеч­кой-то.

Сле­тел Ев­ло­ха с ко­пеш­ки. Ко­лотит его. Хо­лод­ным по­том об­да­ет. Приз­вал ко­ня. В сто­рону ко­пеш­ки не ог­ля­дыва­ет­ся. Бо­яз­но. На ко­ня. И в бе­га.

Ос­таль­ную до­рогу сде­лал на­угад.

Дол­го кру­жил по пе­релес­кам да по зай­ми­щам, по­ка сер­дце свое ус­по­ко­ил. Ишь, ка­кая ведь по­вад­ли­вая де­вица ока­залась! Ви­дит, вро­де кос­те­рок на по­ляне го­рит. И лю­ди об чем-то гу­тарят. Подъ­ехал по­тихонь­ку. Прис­лу­шал­ся. По­нял – раз­бой­ни­ки до­бычу ду­ванят. Двое се­бе зла­то-се­реб­ро по­дели­ли. А мо­лодо­му де­вица дос­та­лася. Мо­лодой раз­бой­ник воз­му­ща­ет­ся: за­чем ему та­кая де­вица, иль в во­ровс­тве он не пер­вым был. И до дра­ки де­ло до­ходит. Вот-вот сце­пят­ся.

– Ну, коль она те­бе не нуж­на, то мне в са­мый раз, – про­шеп­тал Ев­ло­ха.

Вы­нул он пис­толь и стре­лил вверх. Крик­нул-гук­нул. Раз­бой­ни­ки на­утек ки­нули­ся. А ка­зак де­вицу под­хва­тил на ко­ня и ай­да прочь от это­го мес­та.

Едут они. Де­вица при­пала к не­му. Сер­дечко бь­ет­ся час­то, как у во­робья. Раз­не­жил­ся ка­зак. Об­нял ее пок­репче. И по­думал: «Вот она, су­женая моя». Слы­шит, она ему шеп­чет: «Го­вори­ла я те­бе, что твоя су­женая». Ба! Да это ж та са­мая дев­ка-гряз­ну­ха. Да что ж за на­пасть та­кая, Гос­по­ди! Сса­дил ка­зак ее с ко­ня, слов­но ме­шок сбро­сил.

– До­няла ты ме­ня из­мо­ром!

И опять в бе­га ки­нул­ся. Дол­го ли, ко­рот­ко ли вре­меч­ко прош­ло, вер­нулся Ев­ло­ха до­мой на­супо­рен­ный. Не на­шел, ко­го ис­кал. Мать его встре­ча­ет. Пос­мотре­ла на не­го, го­ловой по­кача­ла. Что тут го­ворить, единс­твен­ное ди­тят­ко и так по­нять мож­но.

Ви­дит ка­зак, де­вица по дво­ру хо­дит. Спра­шива­ет у ма­тери:

– Кто та­ка?

– Да ра­бот­ни­ца на­ша, Ма­руня. Си­ротин­ка. Приш­ла к нам в ха­ту. Гряз­ну­ха-гряз­ну­хой. А счас гля­ди, ка­кая чис­то­ряд­ная. Ра­бота в ее ру­ках так и го­рит.

А Ев­ло­ха уже ма­терю не слу­ша­ет. Нас­то­рожил­ся. По­дошел к де­вице. Ус­та­вил­ся на нее. Жел­ва­ками иг­ра­ет. Пле­точ­кой по­махи­ва­ет.

– Кто та­ка, го­вори?!

– Кто та­ка, не знаю, – от­ве­ча­ет она, – си­рота я, с ма­лолетс­тва по лю­дям хо­дила.

Сме­ка­ет Ев­ло­ха, го­лос вро­де бы не тот, что у гряз­ну­хи. Та на­туж­но го­вори­ла, а эта буд­то ко­локоль­чи­ком проз­ве­нела. И ли­цом Ма­руня бе­ла, и чис­то­ряд­ная, и скром­ная, ви­дать, вишь гла­за по­тупи­ла.

Ото­шел Ев­ло­ха от Ма­руни, го­ворит ма­тери:

– Ни­чего дев­ка, узюм­ная.

Ма­тери эти сло­ва по сер­дцу.

– Мне Ма­руня уже как род­ная ста­ла, – го­ворит мать. – Ты к ней приг­ля­дись. Как раз по те­бе дев­ка, пра­во сло­во.

Мах­нул ка­зак ру­кой: мне, мол, все рав­но. И по­шел с до­роги при­лечь.

Ве­чером отец с по­ля при­ехал.

– Же­нить его на­до. Не­чего бо­лее с этим де­лом тя­нуть.

Ска­зал, как от­ру­бил.

Соб­рал отец на со­вет всех родс­твен­ни­ков. Поз­ва­ли Ев­ло­ху. Отец спра­шива­ет его:

– Ко­го за те­бя бу­дем сва­тать?

От­ве­ча­ет Ев­ло­ха:

– Лишь бы для вас бы­ла хо­роша, а для ме­ня бу­дет.

– А ты сво­его ума-ра­зума при­ложи.

– Я из ва­шей во­ли не вы­хожу.

– Ишь, ка­кой слух­ме­ный сде­лал­ся! Иди! Со­вет бу­дем дер­жать.

Су­дили-ря­дили. Так-сяк. Же­на не са­пог, с но­ги не сни­мешь. По­реши­ли: пусть жре­бий тя­нет. Ему век ве­ковать. Пусть на се­бя и пе­ня­ет, ес­ли что не так.

На­писа­ли на бу­мажеч­ках име­на всех де­вок ста­ницы, что на вы­даньи. Мать нас­то­яла, чтоб и Ма­руню ту­да тож впи­сали. Свер­ну­ли бу­мажеч­ки тру­боч­ка­ми и по­ложи­ли в крас­ный угол, под ико­нами.

На том и ра­зош­лись.

Чуть свет под­ня­ли Ев­ло­ху ро­дите­ли. По­моли­лись. Взял Ев­ло­ха жре­бий. Раз­вернул. А там Ма­руни­но имя впи­сано. Вдруг за­щеми­ло у ка­зака слад­ко на сер­дце. Об­легче­ние на ду­ше. Как буд­то ждал это­го.

Се­ли за стол. Ма­руню по­ка не зо­вут. Отец пок­ря­кива­ет. Мать до­воль­на: по ее по­лучи­лось.

– Ну, что ж, – го­ворит отец, – она с ви­ду при­ят­ная, по­ход­ка ров­ная, да не ду­ра, ка­жись.

Мать ему вто­рит:

– Не­вес­та справ­ная, ра­ботя­щая и смир­ная.

Пос­мотре­ла на хо­зя­ина: чтой-то он на­супу­рил­ся. И слу­кави­ла:

– Му­жу же­на бу­дет хо­роша, да мне, греш­ной ма­тери, ка­ков по­чет бу­дет?

И всплак­ну­ла. Клю­нул на при­ман­ку отец. Сог­бенную спи­ну ра­зог­нул. Бо­роду ог­ла­дил. Гла­зища­ми свер­кнул. Есть еще си­ла в ка­заке. На убыль не вся уш­ла.

– Не бой­ся, ста­руха, я-то на что? Из-под мо­ей ру­ки не выр­вется.

И хлоп! – по сто­лу ку­лаком. А ма­тери то­го и на­доб­но.

– Лад­но, – го­ворит. И вздох­ну­ла об­легчен­но.

Ев­ло­ха ря­дом сто­ит. Ку­быть это де­ло его не ка­са­емо.

Поз­ва­ли Ма­руню. Спра­шива­ют: сог­ласна ли за Ев­ло­ху за­муж ит­тить?

Та гла­за по­тупи­ла и от­ве­ча­ет: сог­ласна, мол. И выш­ла. С дос­то­инс­твом, ку­быть де­ло это для нее дав­ным-дав­но ре­шен­ное.

В день свадь­бы по­еха­ли мо­лодые в цер­ковь. Там ба­тюш­ка их спра­шива­ет:

– Дру­желюб­но ли вен­ча­етесь?

– Дру­желюб­но, – от­ве­ча­ет Ев­ло­ха.

– Дру­желюб­но, – вто­рит ему Ма­руня.

Ста­ли ко­леч­ка­ми ме­нять­ся. Сом­не­ния опять за­пали Ев­ло­хе в ду­шу: уви­дел он шрам на ру­ке у сво­ей не­вес­ты.

При­еха­ли до­мой. Пир го­рой. А Ев­ло­ху бес­по­кой­ство ма­ит. На Ма­руню не смот­рит: ему не до ве­селья. На­конец, ре­шил­ся вый­ти. Друж­ка его не пус­ка­ет: не по­ложе­но.

– Да мне, – го­ворит Ев­ло­ха, – до вет­ру. Я ми­гом. А то нут­ро от уго­щений се­бя ока­зыва­ет.

По­бежал он в ба­ню. Обыс­кался. А все од­но на­шел, что ис­кал. Вот они, лох­мо­ты Ма­руни­ны. Они са­мые. Бро­сил их Ев­ло­ха в печь. И вер­нулся к не­вес­те.

Та спра­шива­ет:

– В ба­не был?

И улы­ба­ет­ся.

– Ага, был.

– Го­вори­ла я те­бе, что су­женая я твоя.

Вздох­нул Ев­ло­ха с об­легче­ни­ем, тож ра­зулы­бал­ся.

– Да, вид­но на­ши жиз­ни с то­бой дав­но пе­ресек­лись.

Тут гос­ти горь­ко зак­ри­чали.

И по­цело­вались они.

Прав­ду в на­роде го­ворят: су­женую ко­нем не объ­едешь. Ко­му ка­ка до­ля дос­та­нет­ся, так все и сбу­дет­ся. И ко­му на ком же­нить­ся – как по­каза­но, так и бу­дет. Хоть вы за три­девять зе­мель бу­дете – ни­чего: сы­щете друг дру­га.