Своенравная жена

Жил-был ка­зак по име­ни Иг­нат. Сам из се­бя вид­ный. Здо­ровен­ный та­кой, ба­таре­ец. Усы тор­чком. Грудь ко­лесом. Об лоб хоть по­росен­ка бей, ему хоть бы что! Всем ка­зак взял. Вот нас­та­ла по­ра же­нить­ся. Приг­ля­нулась ему од­на мо­лоди­ца. Ма­лень­кая та­кая, ху­день­кая. И ли­цом не выш­ла. И че­го он в ней та­кое на­шел? Вся род­ня про­тив бы­ла, а Иг­нат упер­ся на сво­ем, хоть кол на го­лове те­ши.

– Лю­ба она мне, и все. Ес­ли не пос­ва­та­ете, сов­сем не же­нюсь.

Де­лать не­чего, ес­ли та­кая лю­бовь. Кто ж ус­то­ит. По­жени­ли их. День жи­вут мо­лодые, два, пес­ни по­ют. На тре­тий спор у них вы­шел. Же­на-то хоть с ви­ду не­завид­ная, ха­рак­тер до че­го ж вздор­ный име­ла. Иг­нат ей сло­во, она ему два. Он ей два, она де­сять в от­вет. Ска­жет он, к при­меру: «Сва­ри щец». Так она ка­шу сва­рит. Он ей: «Хо­чу бли­нов с кай­ма­ком». А она щей на­варит.

И пош­ла у них жизнь. Пу­пырыть на пу­пырыть. Не жизнь – му­ченье. «Ну ни­чего, – ду­ма­ет Иг­нат, – ты нас­тырная, а я те­бя нас­тырней».

Вот и по­казы­ва­ют друг пе­ред друж­кой свою ду­роту. Как за­ведут­ся, бы­вало, он ей – бри­то, она ему – стри­жено. Толь­ко в пес­не и схо­дились. Бы­вало, как за­иг­ра­ют, вся ста­ница слу­ша­ет. Это, мол, у Иг­на­та во дво­ре так за­лива­ют­ся. Пош­ли они как-то в со­сед­ний ху­тор к сво­яку в гос­ти. Оде­лись праз­днич­но. По до­роге опять ста­ли спо­рить да ру­гать­ся. Он ей – бри­то, она ему – стри­жено. Реч­ку на­до бы­ло пе­рей­ти. А мос­то­чек жид­ко­ват. Гля­ди, вот-вот раз­ва­лит­ся. Иг­нат пе­решел че­рез мос­ток пер­вым. И с то­го бе­рега ей кри­чит:

– Смот­ри, на мос­тке не тря­сись. Не­ровен час раз­ва­лит­ся, в реч­ку уго­дишь.

А же­на как до се­реди­ны мос­та дош­ла – и ну рас­ка­чивать­ся да пря­дать. Мост и раз­ва­лил­ся. Же­на кам­нем на дно. Иг­нат в чем был за ней си­ганул. Те­чение быс­трое, от­но­сит. Ны­рял, ны­рял, все без тол­ку. Вы­лез на бе­рег, кру­чинит­ся. И по­шел к то­му мес­ту, где про­ис­шес­твие слу­чилось. Идет и го­ворит в сер­дцах:

– Го­ворил я те­бе, ду­ра, бри­то – зна­чит, бри­то.

Слы­шит, а из-за кус­тов ему в от­вет:

– Го­вори­ла я те­бе – стри­жено.

Глядь, а же­на его жи­ва-здо­рова у кус­тов сто­ит, по­дол от­жи­ма­ет. Нев­до­мек бы­ло Иг­на­ту, что его же­на про­тив те­чения вып­лы­вет. Ра­зоз­лился ка­зак, аж зат­рясся весь.

– Ах ты, та­кая-ся­кая! Чтоб ты про­пала!

Смот­рит: нет же­ны. Ку­да де­валась? По­ходил-по­ходил вок­руг да око­ло, под каж­дый кус­тик заг­ля­нул. Нет же­ны, про­пала. Го­ревать не стал. На сер­дце столь­ко уж на­кипе­ло. Не го­рю­ет­ся. По­шел ка­зак до­мой. Со­седям го­ворит:

– Про­пала же­на. Не­ту. Мо­жет, уто­нула, а мо­же, сквозь зем­лю про­вали­лась. Не знаю.

День про­шел, дру­гой. Со­вес­тно ста­ло ка­заку. Как-ни­как, а все ж же­на. Осед­лал ло­шадь. При­ехал к то­му мес­ту, где с его же­ной та­кие чу­деса про­изош­ли. Ви­дит: на том мес­те, где же­на сто­яла, де­рев­це вы­рос­ло. Прик­ло­нил­ся он к не­му. За­горе­вал.

– Го­ворил я те­бе, бри­то – зна­чит, бри­то, не пос­лу­шалась.

А де­рево ему в от­вет же­ниным го­лосом:

– Го­вори­ла я те­бе, что стри­жено, зна­чит, стри­жено.

Схва­тил ка­зак в сер­дцах де­рев­це, как тра­виноч­ку, из зем­ли вы­дер­нул с кор­нем, бро­сил. И по­ехал до­мой. И не за­метил, как его ло­шадь па­ру лис­точков с де­рев­ца прих­ва­тила. До­ма рас­седлал ло­шадь. И го­ворит:

– В ко­го она у ме­ня та­кая сво­ен­равная уро­дилась. Го­ворил же я ей, так нет.

А ло­шадь ему же­ниным го­лосом:

– Стр-р-ри­жено.

У ка­зака от это­го сло­ва зем­ля кру­гом пош­ла. От­ды­шал­ся нем­но­го. Взял ло­шадь за уз­ду и в та­бун от­вел. Пас­ту­хам на­казал, чтоб глаз с нее не спус­ка­ли.

– Я, – го­ворит, – по­ка пеш­ки по­хожу.

На сле­ду­ющий день та­бун­щик шку­ру ло­шади ка­заку при­носит.

– Вот, возь­ми, – го­ворит, – С яру твоя ло­шадь си­гану­ла. Не дос­мотре­ли.

И ждет, ког­да Иг­нат ру­гать­ся нач­нет. А Иг­нат шку­ру при­нял, сло­ва в укор не уро­нил. Толь­ко об­легчен­но вздох­нул. За­шел в ку­рень, бро­сил шку­ру на пол и при­лег от­дохнуть. Ну, ду­ма­ет, все, ко­нец по­техе. По-мо­ему выш­ло. Ес­ли бри­то – это не стри­жено. А шку­ра ему вдруг же­ниным го­лосом:

– А стри­жено – это не бри­то.

Вско­чил Иг­нат как ош­па­рен­ный.

– Все рав­но, – кри­чит, – я те­бя до­конаю. По­тому что ты у ме­ня, как кость, по­перек гор­ла сто­ишь.

А шку­ра за­лади­ла:

– Стри­жено! Стри­жено! Стри­жено!

Схва­тил Иг­нат шку­ру, в печ­ку су­нул. Огонь раз­дул. Со­лом­ки под­бро­сил. За­пыла­ла шку­ра. В один миг сго­рела. Ночью зас­нул Иг­нат мер­твец­ким сном. Сквозь сон слы­шит: кто-то шеп­чет ему: «Стри­жено, стри­жено». Ду­ма­ет, чу­дит­ся ему. Од­на­ко сон как ру­кой сня­ло. Прис­лу­шал­ся. А из печ­ки го­лос же­нин шеп­чет:

– Стри­жено…

До­гадал­ся Иг­нат. Зо­ла ему та­кие по­ганые сло­ва на­шеп­ты­ва­ет. Сму­тило ка­зака. Вско­чил. Зо­лу из печ­ки выг­реб. Печ­ку по кир­пи­чику раз­ме­тал да за ба­зы выб­ро­сил. Взял Иг­нат ме­шок с зо­лой. Вы­шел на ули­цу. Рас­све­тать на­чало. Ку­да бы, ду­ма­ет, эту по­ганую зо­лу выб­ро­сить? Хо­дил-хо­дил. Яму на­шел. Бро­сил ту­да ка­мень. Дна не­ту. Са­мое-то то, ду­ма­ет. От­сю­да те­бе, до­рогая же­нуш­ка, ни­как ме­ня не дос­тать. И бро­сил ту­да ме­шок. Как ка­мень с ду­ши снял.

До­мой вер­нулся до­воль­ный. Отос­пался. Отъ­ел­ся. Вро­де бы жизнью до­воль­ным на­до быть. Так нет, ка­кая-то на сер­дце ма­ета. Сник ка­зак. Те­лом опал. Усы от­висли. «Про­маш­ка у ме­ня в этой жиз­ни выш­ла, – ду­ма­ет. – Пой­ду в яму сам бро­шусь. Все рав­но без нее не житье».

По­дошел к яме. При­горю­нил­ся.

– Со­ловуш­ка, – го­ворит, – ты моя пе­вучая, не слы­хать мне бо­лее тво­во го­лосоч­ка.

Толь­ко бы­ло соб­рался, слы­шит – гул в яме сто­ит. Кри­ки. То ли кто пла­чет, то ли кри­чит не сво­им го­лосом. Выс­ка­кива­ет из ямы черт. Шерсть клочь­ями, хвост под­жат. Пла­чет, сле­зы раз­ма­зыва­ет.

– За­бери свою же­ну, – го­ворит. – Нет нам житья в на­шей пре­ис­подней. Ад кро­меш­ный. Мы те­бе впри­дачу зо­лота да­дим. Сколь­ко хо­чешь.

Об­ра­довал­ся ка­зак.

– Не на­до мне зо­лота, от­дай­те мне мою же­нуш­ку. Так мне без нее пус­то на сер­дце!

Глядь – сто­ит пе­ред ним же­на. Жи­ва-здо­рова. И го­ворит:

– Стри­жено.

А ка­зак го­ловой ки­ва­ет: ага, мол, стри­жено. Сам ру­ки к ней тя­нет. Но­ровит об­нять. А та не да­ет­ся.

– Ну, ес­ли, – го­ворит, – стри­жено, тог­да бри­то.

Ка­зак опять сог­ла­ша­ет­ся.

– Бри­то.

Же­на ру­ками ма­шет.

– Мне, – го­ворит, – с чер­тя­ми ин­те­рес­ней жи­лось.

Еле-еле ка­зак уго­ворил ее до­мой вер­нуть­ся. За­жили они с тех пор при­пева­ючи. За­хочет ка­зак, к при­меру, щец, шу­мит же­не:

– Сва­ри мне ка­ши.

Она ему щей на­варит. За­хочет блин­цов с кай­ма­ком. Шу­мит ей:

– Хо­чу щей.

Глядь, а блин­цы с кай­ма­ком уже на сто­ле. Не жизнь, а сплош­ное удо­воль­ствие. Раз­добрел ка­зак. Грудь ко­лесом. Усы тор­чком. Смот­рит со­колом. Со­седи за­виду­ют – до че­го же лад­но жи­вут.

Вот как-то раз при­ехал к ним с со­сед­не­го ху­тора сво­як. Еле на но­гах дер­жится. Пос­мотришь на не­го – по­дума­ешь, в гроб кра­ше кла­дут.

По­ка ло­шадей рас­пря­гали, Иг­нат у не­го ин­те­ресу­ет­ся:

– Ни­как, кум, на те­бе чер­ти во­ду во­зили?

Вздох­нул сво­як и в от­вет:

– Уга­дал. За­велась в на­шем ху­торе не­чисть, ни днем ни ночью по­коя не да­ет.

По­думал Иг­нат. Ус по­тере­бил. И го­ворит:

– Это­му го­рю толь­ко же­на моя по­может. Счас, – го­ворит, я с ней сло­вом об­мол­влюсь, толь­ко в раз­го­вор не вли­пай. Же­на, – кри­чит, – кум при­ехал, в гос­ти зо­вет, да мне что-то не боль­но хо­чет­ся.

А та в от­вет:

– Еще че­го! На­до по­ехать, ес­ли зо­вет. Не чу­жие-ть.

– Лад­но, – сог­ла­ша­ет­ся Иг­нат, – тог­да я один по­еду. А ты ос­та­нешь­ся. За хо­зяй­ством прис­мотришь.

– Еще че­го. Вмес­те по­едем. За хо­зяй­ством со­сед­ка прис­мотрит.

Слу­ша­ет кум, удив­ля­ет­ся.

Соб­ра­лись они. При­наря­дились. И чин чи­ном в гос­ти по­кати­ли. Толь­ко в ху­тор за­еха­ли, как уви­дели чер­ти же­ну Иг­на­та, и ну де­ру кто ку­да. На­род на ули­цу вы­шел. За спа­сенье Иг­на­та бла­года­рят. А тот слу­ша­ет, ус­ме­ха­ет­ся да по­мал­ки­ва­ет. Же­нуш­ку свою об­ни­ма­ет. Смот­рит не нас­мотрит­ся. Хо­роша жин­ка! А вам по нра­ву?