Якуня и Матюша

Ехал ка­зак Яку­ня по до­роге, пес­ню на­певал. Ехал свою судь­бу на этом све­те оп­ре­делять.

Степь. Раз­долье. На ду­ше пти­цы по­ют. Ви­дит: на пе­рек­рес­тке дуб сто­ит, над ду­бом му­жик. Здо­ровен­ный та­кой. Из ве­рев­ки пет­лю вя­жет. Пла­чет. Ры­да­ет. Тол­стую ве­рев­ку, как па­утин­ку, рвет. Подъ­ехал Яку­ня бли­же, с сед­ла пе­реве­сил­ся.

– Здо­рово, – го­ворит, – бы­ли. Иль в чем под­могнуть?

– Да вот, – от­ве­ча­ет му­жик, – пет­лю не мо­гу На­вязать, ве­рев­ка, ви­дать, гни­лая по­палась.

– Это­му го­рю под­со­бить мож­но, – го­ворит Яку­ня. – То­ка я дол­жон те­бе со­об­щить: не ве­рев­ка у те­бя ста­рая, а ру­чищи твои си­лы не­помер­ной.

Взял ве­рев­ку у му­жика, за­вязал пет­лю.

– Ну что ж, – го­ворит, – ни­как, к звез­дам поб­ли­же соб­рался?

– Да, – от­ве­ча­ет му­жик, – соб­рался. Соб­рался из этой жиз­ни уй­ти, по­тому как не ве­зет мне в ней сов­сем.

– Тю, – го­ворит Яку­ня. – А мне ве­зет так, что от это­го ве­зенья в бе­га вда­рил­ся. На­до­ело. Не­ин­те­рес­но сов­сем. Скуч­но.

У му­жика аж гла­за на лоб. Пер­вый раз в жиз­ни че­лове­ка ви­дит, ве­зуче­го во всем.

– Возь­ми, – го­ворит, – ме­ня с со­бой. Что те­бе, од­но­му, по­ди, скуч­но.

– Мне, – го­ворит Яку­ня, – нес­кучно. А вот те­бе не­весе­ло. По­едем, за то­вари­ща бу­дешь.

И ко­ня с мес­та тро­нул. Конь враз так и пал. Под­нялся Яку­ня с зем­ли, пос­мотрел на из­ды­ха­юще­го ко­ня и го­ворит:

– Те­бя как звать-то, ве­личать?

Му­жик от­ве­ча­ет:

– Ма­тюша.

А сам гла­за от­во­дит.

– Го­ворил я те­бе, не­везу­чий я. И за ве­рев­ку опять схва­тил­ся.

– Ну ни­чего, – го­ворит Яку­ня, – друг ты мой, раз­лю­без­ный Ма­тюша. Пос­мотрим, чья си­ла силь­нее. Дю­же мне это ин­те­рес­но уз­нать.

Ста­ли они на рас­путье. Ку­да ид­ти?

– Пой­дем, – го­ворит Яку­ня, – нап­ра­во. У ме­ня ду­ша ту­да тя­нет. И но­ги са­ми идут.

Ма­тюша спо­рить не стал. Пош­ли они. Идут-идут. До­рога в лес за­вела. Ни­чего, идут по ле­су. А до­рога уже тро­поч­кой вь­ет­ся. Яку­ня впе­ред идет. Ма­тюша сза­ди и бух­тит се­бе под нос:

– Ох, нак­ли­кал я на те­бя бе­ду.

А Яку­ня ему в от­вет:

– Ни­чего, все рав­но моя возь­мет.

Выш­ли они на опуш­ку. На опуш­ке дом сто­ит. Не дом, а хо­ромы, рез­ной весь, ну чис­то дво­рец. А пе­ред до­мом за­бор. Вы­сочен­ный. Дос­ка к дос­ке приг­на­на.

– Я го­ворил те­бе, мой друг Ма­тюша, что я – че­ловек ве­зучий.

Хо­дили-хо­дили вок­руг за­бора. Ка­лит­ки нет.

– Мо­жет, – го­ворит Ма­тюша, – пош­ли от­се­да по­доб­ру-поз­до­рову. Здесь де­ло не­чис­то.

– Нет, – го­ворит Яку­ня, – не в мо­ей при­выч­ке от­сту­пать.

Вы­нул ша­шеч­ку, се­канул по за­бору. Толь­ко ще­поч­ка от­ле­тела. Се­канул вто­рой раз – еще ще­поч­ка.

А за­бор, как ка­мен­ный, как сто­ял, так и сто­ит.

– По­годи, – го­ворит Ма­тюша.

И пле­чом на­валил­ся. Пок­раснел от на­туги. Си­лища не­малая. Хоть бы од­на дос­ка трек­ля­тая с мес­та сдви­нулась. Не­везу­чий, сло­вом, Ма­тюша.

– По­годь, – го­ворит Яку­ня, – тут дурью не возь­мешь, это де­ло об­мозго­вать на­до.

Вы­нул он ки­сет, свер­нул ци­гар­ку, за­палил и пле­чом в за­дум­чи­вос­ти к дос­ке са­мой уз­кой с суч­ком не­оте­сан­ным при­тулил­ся. За­бор на две час­ти и ра­зошел­ся.

Друзья-то­вари­щи – что тут ду­мать! – бе­гом в дом. Яку­ня ра­ду­ет­ся – со мной не про­падешь! А Ма­тюша хму­рит­ся, в се­бе еще не уве­рен­ный.

В дом заш­ли – ни ду­ши. Все кра­сиво уб­ра­то. Заш­ли они в за­лу – стол, ска­тероч­ка на нем и боль­ше ни­чего.

– Эх, – го­ворит Ма­тюша, – хоть бы хле­буш­ка ку­сочек да во­ды гло­точек.

Глядь – на сто­ле хле­ба ку­сок да ковш во­ды сто­ит.

Яку­ня со­об­ра­зил, что ска­тероч­ка неп­ростая, и го­ворит:

– Это те­бе хле­ба ку­сочек да во­ды гло­точек, а мне ба­ранью но­гу с чес­но­ком, да блин­цы с кай­ма­ком, да браж­ки-кис­лушки ка­душ­ку.

В один миг и Яку­нино же­лание ис­полни­лось.

По­ели они, по­пили. Хо­рошая ска­тероч­ка уго­щала на сла­ву.

Де­ло к ве­черу. Ку­да ид­ти? Ре­шили ночь пе­рено­чевать. А там вид­но бу­дет. Мо­же, хо­зя­ева объ­явят­ся.

Го­ворит Яку­ня:

– Де­ло та­кое, ку­да по­вер­нется, не зна­ем. Да­вай по­пере­мен­ки спать. Ты ло­жись, я по­кеда по­кара­улю.

За­валил­ся Ма­тюша на пыш­ные пе­рины и тот­час зах­ра­пел. При­томил­ся, вид­но, за день. Яку­ня хо­дил-хо­дил вок­руг да око­ло. Гла­за сли­па­ют­ся. Да то­вари­ща со­вес­тно бу­дить, до пер­вых пе­тухов еще да­леко.

При­кор­нул око­ло кро­вати и не за­метил, как его в сон скло­нило.

А на рас­све­те при­лете­ло в дом чу­дище по­ганое Ми­сюрь на кош­ме-са­молет­ке. По­вел но­сом – рус­ским ду­хом пах­нет. По­дошел к кро­вати. А там Ма­тюша слад­ко по­сапы­ва­ет. Разъ­ярил­ся тут чу­дище, стал Ма­тюшу ду­шить, стал его да­вить, аж кос­ти у Ма­тюши зат­ре­щали.

Не ра­зоб­рал Ма­тюша спро­сон­ку, ду­мал, что с ним кто-то ба­лу­ет, мах­нул ру­кой. Чу­дище с кро­вати ку­барем сле­тел, и дух из не­го вон. Прос­нулся тут Яку­ня, вско­чил, шаш­кой раз­ма­хива­ет.

Ви­дит: чу­дище ле­жит. Си­ний, как пуп. Смрад­ные пу­зыри пус­ка­ет. При­оса­нил­ся Яку­ня, ша­шеч­ку в нож­ны вло­жил. По­дошел к кро­вати. А на кро­вати Ма­тюша ле­жит, но­сом тре­ли вы­делы­ва­ет. Стал бу­дить его Яку­ня. Еле-еле рас­толкал. На чу­дище по­казы­ва­ет.

Ма­тюша аж зат­рясся весь, до че­го на­пугал­ся.

– Да­вай, – го­ворит, – мой друг Яку­ня, от­сю­да де­ру! А что, ес­ли этот чу­дище не один? У не­го еще братья име­ют­ся.

Яку­ня с ним не сог­ла­ша­ет­ся.

– Этот дом те­пери­ча наш. И бо­ять­ся не­чего. Я, – го­ворит, – ве­зучий. Моя си­ла над тво­ей вер­хо­водит.

Вдруг слы­шат: кто-то пла­чет, то ли сто­нет под по­лом.

– Во, – го­ворит Ма­тюша, – го­ворил я те­бе, не до­ведет нас до доб­ра твое ве­зение.

– Ни­чего, – го­ворит Яку­ня, – семь бед – один от­вет.

Ша­шеч­ку ос­трую вы­тащил.

– От­кры­вай, – кри­чит, – люк, счас и это­го оп­ре­делим.

По­тянул Ма­тюша за коль­цо, крыш­ку от­ки­нул.

– Вы­ходи, – кри­чит Яку­ня, – кто там? И…

Вы­ходит от­ту­да де­вуш­ка. Кра­соты не­опи­сан­ной.

Как уви­дела Яку­ню с ша­шеч­кой, так и сом­ле­ла. На пол по­вали­лася. Яку­ня меш­кать не стал. По­нял, что судь­ба его оп­ре­дели­лась. Ша­шеч­ку вос­тру в нож­ны. Де­вицу на ру­ки. И Ма­тюше го­ворит:

– Про­щай мой друг Ма­тюша. Лю­бил я те­бя. А те­пери­ча так жизнь по­вер­та­ет­ся, что по­ра нам рас­ста­вать­ся.

Сел на кош­му-са­молет­ку.

– Прос­ти, – го­ворит, – и про­щай. Заж­да­лись ме­ня в ста­нице. Ос­тавляю те­бе ска­терть-са­моб­ранку да дом в при­дачу.

С эти­ми сло­вами и уле­тел. Толь­ко его и ви­дели.

Сто­ит Ма­тюша. Гла­зами мор­га­ет. Ни­чего в толк не возь­мет. Сло­ва ска­зать не мо­жет, до то­го обид­но.

– Эх, не­везу­чий я че­ловек, нет мне мес­та на этом све­те.

Вдруг слы­шит: зо­вет его кто-то. По­вора­чива­ет­ся. Из под­по­ла еще де­вица вы­ходит, кра­ше преж­ней.

– По­моги, – го­ворит, – мне выб­рать­ся, су­женый мой, я те­бя всю жизнь жда­ла.

А Ма­тюша сто­ит стол­бом, ни жив, ни мертв. Счастью сво­ему по­верить не мо­жет. Это, ду­ма­ет, снит­ся, та­кое в жиз­ни не бы­ва­ет. А де­вица тем вре­менем под­хо­дит, в по­яс кла­ня­ет­ся.

– Иль не лю­ба я те­бе, Ма­тюша, тог­да сес­трой бу­ду наз­ванной.

– Лю­ба, – го­ворит Ма­тюша, – ой, до че­го лю­ба. Будь мне суп­ружни­цей вер­ной.

Взя­ли они ска­терть-са­моб­ранку и из то­го до­ма по­гано­го уш­ли.

Сва­деб­ку сыг­ра­ли. И жи­ли счас­тли­во до глу­бокой ста­рос­ти. И Яку­ня со сво­ей суп­ру­гой то­же хо­рошую жизнь про­жили.

Ехал ка­зак Яку­ня по до­роге, пес­ню на­певал. Ехал свою судь­бу на этом све­те оп­ре­делять.

Степь. Раз­долье. На ду­ше пти­цы по­ют. Ви­дит: на пе­рек­рес­тке дуб сто­ит, над ду­бом му­жик. Здо­ровен­ный та­кой. Из ве­рев­ки пет­лю вя­жет. Пла­чет. Ры­да­ет. Тол­стую ве­рев­ку, как па­утин­ку, рвет. Подъ­ехал Яку­ня бли­же, с сед­ла пе­реве­сил­ся.

– Здо­рово, – го­ворит, – бы­ли. Иль в чем под­могнуть?

– Да вот, – от­ве­ча­ет му­жик, – пет­лю не мо­гу На­вязать, ве­рев­ка, ви­дать, гни­лая по­палась.

– Это­му го­рю под­со­бить мож­но, – го­ворит Яку­ня. – То­ка я дол­жон те­бе со­об­щить: не ве­рев­ка у те­бя ста­рая, а ру­чищи твои си­лы не­помер­ной.

Взял ве­рев­ку у му­жика, за­вязал пет­лю.

– Ну что ж, – го­ворит, – ни­как, к звез­дам поб­ли­же соб­рался?

– Да, – от­ве­ча­ет му­жик, – соб­рался. Соб­рался из этой жиз­ни уй­ти, по­тому как не ве­зет мне в ней сов­сем.

– Тю, – го­ворит Яку­ня. – А мне ве­зет так, что от это­го ве­зенья в бе­га вда­рил­ся. На­до­ело. Не­ин­те­рес­но сов­сем. Скуч­но.

У му­жика аж гла­за на лоб. Пер­вый раз в жиз­ни че­лове­ка ви­дит, ве­зуче­го во всем.

– Возь­ми, – го­ворит, – ме­ня с со­бой. Что те­бе, од­но­му, по­ди, скуч­но.

– Мне, – го­ворит Яку­ня, – нес­кучно. А вот те­бе не­весе­ло. По­едем, за то­вари­ща бу­дешь.

И ко­ня с мес­та тро­нул. Конь враз так и пал. Под­нялся Яку­ня с зем­ли, пос­мотрел на из­ды­ха­юще­го ко­ня и го­ворит:

– Те­бя как звать-то, ве­личать?

Му­жик от­ве­ча­ет:

– Ма­тюша.

А сам гла­за от­во­дит.

– Го­ворил я те­бе, не­везу­чий я. И за ве­рев­ку опять схва­тил­ся.

– Ну ни­чего, – го­ворит Яку­ня, – друг ты мой, раз­лю­без­ный Ма­тюша. Пос­мотрим, чья си­ла силь­нее. Дю­же мне это ин­те­рес­но уз­нать.

Ста­ли они на рас­путье. Ку­да ид­ти?

– Пой­дем, – го­ворит Яку­ня, – нап­ра­во. У ме­ня ду­ша ту­да тя­нет. И но­ги са­ми идут.

Ма­тюша спо­рить не стал. Пош­ли они. Идут-идут. До­рога в лес за­вела. Ни­чего, идут по ле­су. А до­рога уже тро­поч­кой вь­ет­ся. Яку­ня впе­ред идет. Ма­тюша сза­ди и бух­тит се­бе под нос:

– Ох, нак­ли­кал я на те­бя бе­ду.

А Яку­ня ему в от­вет:

– Ни­чего, все рав­но моя возь­мет.

Выш­ли они на опуш­ку. На опуш­ке дом сто­ит. Не дом, а хо­ромы, рез­ной весь, ну чис­то дво­рец. А пе­ред до­мом за­бор. Вы­сочен­ный. Дос­ка к дос­ке приг­на­на.

– Я го­ворил те­бе, мой друг Ма­тюша, что я – че­ловек ве­зучий.

Хо­дили-хо­дили вок­руг за­бора. Ка­лит­ки нет.

– Мо­жет, – го­ворит Ма­тюша, – пош­ли от­се­да по­доб­ру-поз­до­рову. Здесь де­ло не­чис­то.

– Нет, – го­ворит Яку­ня, – не в мо­ей при­выч­ке от­сту­пать.

Вы­нул ша­шеч­ку, се­канул по за­бору. Толь­ко ще­поч­ка от­ле­тела. Се­канул вто­рой раз – еще ще­поч­ка.

А за­бор, как ка­мен­ный, как сто­ял, так и сто­ит.

– По­годи, – го­ворит Ма­тюша.

И пле­чом на­валил­ся. Пок­раснел от на­туги. Си­лища не­малая. Хоть бы од­на дос­ка трек­ля­тая с мес­та сдви­нулась. Не­везу­чий, сло­вом, Ма­тюша.

– По­годь, – го­ворит Яку­ня, – тут дурью не возь­мешь, это де­ло об­мозго­вать на­до.

Вы­нул он ки­сет, свер­нул ци­гар­ку, за­палил и пле­чом в за­дум­чи­вос­ти к дос­ке са­мой уз­кой с суч­ком не­оте­сан­ным при­тулил­ся. За­бор на две час­ти и ра­зошел­ся.

Друзья-то­вари­щи – что тут ду­мать! – бе­гом в дом. Яку­ня ра­ду­ет­ся – со мной не про­падешь! А Ма­тюша хму­рит­ся, в се­бе еще не уве­рен­ный.

В дом заш­ли – ни ду­ши. Все кра­сиво уб­ра­то. Заш­ли они в за­лу – стол, ска­тероч­ка на нем и боль­ше ни­чего.

– Эх, – го­ворит Ма­тюша, – хоть бы хле­буш­ка ку­сочек да во­ды гло­точек.

Глядь – на сто­ле хле­ба ку­сок да ковш во­ды сто­ит.

Яку­ня со­об­ра­зил, что ска­тероч­ка неп­ростая, и го­ворит:

– Это те­бе хле­ба ку­сочек да во­ды гло­точек, а мне ба­ранью но­гу с чес­но­ком, да блин­цы с кай­ма­ком, да браж­ки-кис­лушки ка­душ­ку.

В один миг и Яку­нино же­лание ис­полни­лось.

По­ели они, по­пили. Хо­рошая ска­тероч­ка уго­щала на сла­ву.

Де­ло к ве­черу. Ку­да ид­ти? Ре­шили ночь пе­рено­чевать. А там вид­но бу­дет. Мо­же, хо­зя­ева объ­явят­ся.

Го­ворит Яку­ня:

– Де­ло та­кое, ку­да по­вер­нется, не зна­ем. Да­вай по­пере­мен­ки спать. Ты ло­жись, я по­кеда по­кара­улю.

За­валил­ся Ма­тюша на пыш­ные пе­рины и тот­час зах­ра­пел. При­томил­ся, вид­но, за день. Яку­ня хо­дил-хо­дил вок­руг да око­ло. Гла­за сли­па­ют­ся. Да то­вари­ща со­вес­тно бу­дить, до пер­вых пе­тухов еще да­леко.

При­кор­нул око­ло кро­вати и не за­метил, как его в сон скло­нило.

А на рас­све­те при­лете­ло в дом чу­дище по­ганое Ми­сюрь на кош­ме-са­молет­ке. По­вел но­сом – рус­ским ду­хом пах­нет. По­дошел к кро­вати. А там Ма­тюша слад­ко по­сапы­ва­ет. Разъ­ярил­ся тут чу­дище, стал Ма­тюшу ду­шить, стал его да­вить, аж кос­ти у Ма­тюши зат­ре­щали.

Не ра­зоб­рал Ма­тюша спро­сон­ку, ду­мал, что с ним кто-то ба­лу­ет, мах­нул ру­кой. Чу­дище с кро­вати ку­барем сле­тел, и дух из не­го вон. Прос­нулся тут Яку­ня, вско­чил, шаш­кой раз­ма­хива­ет.

Ви­дит: чу­дище ле­жит. Си­ний, как пуп. Смрад­ные пу­зыри пус­ка­ет. При­оса­нил­ся Яку­ня, ша­шеч­ку в нож­ны вло­жил. По­дошел к кро­вати. А на кро­вати Ма­тюша ле­жит, но­сом тре­ли вы­делы­ва­ет. Стал бу­дить его Яку­ня. Еле-еле рас­толкал. На чу­дище по­казы­ва­ет.

Ма­тюша аж зат­рясся весь, до че­го на­пугал­ся.

– Да­вай, – го­ворит, – мой друг Яку­ня, от­сю­да де­ру! А что, ес­ли этот чу­дище не один? У не­го еще братья име­ют­ся.

Яку­ня с ним не сог­ла­ша­ет­ся.

– Этот дом те­пери­ча наш. И бо­ять­ся не­чего. Я, – го­ворит, – ве­зучий. Моя си­ла над тво­ей вер­хо­водит.

Вдруг слы­шат: кто-то пла­чет, то ли сто­нет под по­лом.

– Во, – го­ворит Ма­тюша, – го­ворил я те­бе, не до­ведет нас до доб­ра твое ве­зение.

– Ни­чего, – го­ворит Яку­ня, – семь бед – один от­вет.

Ша­шеч­ку ос­трую вы­тащил.

– От­кры­вай, – кри­чит, – люк, счас и это­го оп­ре­делим.

По­тянул Ма­тюша за коль­цо, крыш­ку от­ки­нул.

– Вы­ходи, – кри­чит Яку­ня, – кто там? И…

Вы­ходит от­ту­да де­вуш­ка. Кра­соты не­опи­сан­ной.

Как уви­дела Яку­ню с ша­шеч­кой, так и сом­ле­ла. На пол по­вали­лася. Яку­ня меш­кать не стал. По­нял, что судь­ба его оп­ре­дели­лась. Ша­шеч­ку вос­тру в нож­ны. Де­вицу на ру­ки. И Ма­тюше го­ворит:

– Про­щай мой друг Ма­тюша. Лю­бил я те­бя. А те­пери­ча так жизнь по­вер­та­ет­ся, что по­ра нам рас­ста­вать­ся.

Сел на кош­му-са­молет­ку.

– Прос­ти, – го­ворит, – и про­щай. Заж­да­лись ме­ня в ста­нице. Ос­тавляю те­бе ска­терть-са­моб­ранку да дом в при­дачу.

С эти­ми сло­вами и уле­тел. Толь­ко его и ви­дели.

Сто­ит Ма­тюша. Гла­зами мор­га­ет. Ни­чего в толк не возь­мет. Сло­ва ска­зать не мо­жет, до то­го обид­но.

– Эх, не­везу­чий я че­ловек, нет мне мес­та на этом све­те.

Вдруг слы­шит: зо­вет его кто-то. По­вора­чива­ет­ся. Из под­по­ла еще де­вица вы­ходит, кра­ше преж­ней.

– По­моги, – го­ворит, – мне выб­рать­ся, су­женый мой, я те­бя всю жизнь жда­ла.

А Ма­тюша сто­ит стол­бом, ни жив, ни мертв. Счастью сво­ему по­верить не мо­жет. Это, ду­ма­ет, снит­ся, та­кое в жиз­ни не бы­ва­ет. А де­вица тем вре­менем под­хо­дит, в по­яс кла­ня­ет­ся.

– Иль не лю­ба я те­бе, Ма­тюша, тог­да сес­трой бу­ду наз­ванной.

– Лю­ба, – го­ворит Ма­тюша, – ой, до че­го лю­ба. Будь мне суп­ружни­цей вер­ной.

Взя­ли они ска­терть-са­моб­ранку и из то­го до­ма по­гано­го уш­ли.

Сва­деб­ку сыг­ра­ли. И жи­ли счас­тли­во до глу­бокой ста­рос­ти. И Яку­ня со сво­ей суп­ру­гой то­же хо­рошую жизнь про­жили.