Девица карп

Есть в го­рах Ишань ог­ромный во­допад, из­да­ли пос­мотришь, ка­жет­ся, буд­то во­да пря­мо с си­него не­ба па­да­ет. Свер­ка­ет се­реб­ром, ис­крит­ся бур­ля­щий по­ток, в до­лину ка­тит­ся. А из до­лины те­чет в боль­шой за­лив. Во­да в за­ливе — ста­рая тушь, чер­но-зе­леная, глу­бина в нем — дна не раз­гля­дишь. А за за­ливом глу­бокое ущелье, тя­нет­ся ущелье на нес­коль­ко де­сят­ков ли, зме­ей вь­ет­ся. В том мес­те, где оно по­шире, де­ревуш­ка сто­ит. В той де­ревуш­ке жил в ста­рину бед­ный юно­ша по проз­ва­нию Вань-шоу.

Отец с ма­терью у не­го дав­но умер­ли, был один дя­дя, ма­терин брат, да и тот в дру­гой де­рев­не жил. Юно­ша ред­ко его на­вещал, толь­ко по праз­дни­кам. На­нял­ся Вань-шоу в чу­жую де­рев­ню пас­ту­хом ко­ров пас­ти. Как уй­дет в го­ры со ста­дом, так и жи­вет там, толь­ко за едой с гор спус­ка­ет­ся. И не скуч­но ему без лю­дей.

В пол­день, толь­ко ко­ровы на­едят­ся до­сыта, бе­жит Вань-шоу на кру­той гор­ный склон. При­бежит, схо­ронит­ся за куст ро­доден­дро­на и ждет. Вско­рос­ти из чер­но-зе­леной во­ды всплы­ва­ет сце­на. Зву­чат гон­ги, гре­мят ба­раба­ны, с гу­лом во­допа­да спо­рят. А юно­ше из-за кус­та все хо­рошо вид­но. И как ста­рик мел­ки­ми шаж­ка­ми по сце­не се­менит, и как во­ен­ный ге­рой пе­реку­выр­нется че­рез го­лову и выс­ко­чит на сце­ну. Но вот на­конец по­яв­ля­ет­ся мо­лодая жен­щи­на. По­ход­ка у нее — быс­трое те­чение ре­ки. Го­лос — звон зо­лотых бо­калов, пе­рели­вы се­реб­ря­ных ко­локоль­чи­ков. Он зву­чит в сер­дце Вань-шоу. По­ет жен­щи­на о пе­чаль­ном — юно­ше пла­кать хо­чет­ся, по­ет о ра­дос­тном — юно­ша сме­ять­ся го­тов.

И вот од­нажды жен­щи­на пе­ла осо­бен­но хо­рошо, ее го­лос ста­новил­ся все звон­че и звон­че и вдруг ве­сен­ним жа­ворон­ком взмыл в са­мую высь. Не стер­пел тут Вань-шоу, выг­ля­нул из-за кус­та, хлоп­нул в ла­доши и как зак­ри­чит:

— Ай-я!

Вмиг смол­кли гон­ги и ба­раба­ны, де­вуш­ка ис­чезла, сце­на уш­ла под во­ду. А по за­ливу вол­ны пош­ли — слов­но бу­ря на мо­ре раз­бу­шева­лась. Юно­шу с ног до го­ловы во­дой ока­тило, то­го и гля­ди, зах­лес­тнет. Уце­пил­ся он за куст, ух­ва­тил­ся за де­рево, за­лез на са­мую вер­ши­ну го­ры. Обер­нулся — ку­да, толь­ко вол­ны по­дева­лись? Ти­шина да по­кой в за­ливе. Толь­ко с той по­ры не ви­дел боль­ше юно­ша то­го ди­ва див­но­го.

Нас­та­ла зи­ма. На лу­гах вы­сох­ли тра­вы буй­ные, в не­бе зак­ру­жились, за­мета­лись сне­жин­ки бе­лые. Хо­зя­ева ско­тину вею до­мой уг­на­ли. И вот нас­ту­пил тре­тий день Но­вого го­да. От­пра­вил­ся Вань-шоу сво­его ста­рого дя­дю про­ведать. Ви­дит дя­дя — вы­рос пле­мян­ник, ра­дос­тно ему и пе­чаль­но.

— По­ра бы, — го­ворит дя­дя, — и о не­вес­те по­думать, да кто те­бе, бед­ня­ку, дочь в же­ны от­даст?

Ска­зал так дя­дя, сле­зу уро­нил. Тяж­ко ста­ло Вань-шоу, ка­мень ему на сер­дце лег, и ду­ма­ет юно­ша: нель­зя дя­дюш­ке огор­чать­ся, ста­рый он. Да как его уте­шить? Вдруг мысль од­на приш­ла в го­лову юно­ше. При­кинул­ся он, буд­то рад-ра­дехо­нек, и го­ворит:

— Не пе­чаль­ся, дя­дюш­ка, же­ну я се­бе на­шел, вче­ра в дом при­вел, вот и пос­пе­шил к те­бе с ра­дос­тной вестью.

Ус­лы­хал это ста­рик, не стал спра­шивать, прав­да это или неп­равда, хлоп­нул пле­мян­ни­ка по пле­чу и го­ворит:

— Ока­зыва­ет­ся, сме­кал­ки да ума те­бе не за­нимать. Не зря я на те­бя на­де­ял­ся. Вот счастье-то! А как бы мать об­ра­дова­лась, ко­ли б до­жила!

Соб­рался юно­ша до­мой, дя­дя его за во­рота про­вожа­ет и го­ворит:

— Один ты у ме­ня в це­лом све­те, ни­какой род­ни боль­ше нет, так что хо­чешь не хо­чешь, а вско­рос­ти я к те­бе в гос­ти наг­ря­ну, пле­мян­ни­кову же­ну пог­ля­деть хо­чу.

Ис­пу­гал­ся Вань-шоу и от­ве­ча­ет дя­дюш­ке:

— Луч­ше не хо­ди! Лет те­бе мно­го, а до­рога в го­рах труд­ная!

Не под­да­ет­ся ста­рик на уго­воры, на сво­ем сто­ит:

— Лег­ко, что ли, бы­ло те­бе же­ну до­быть? Пусть шаг мой в три паль­ца дли­ной бу­дет, все од­но при­ду!

Во­ротил­ся юно­ша до­мой, тя­жело у не­го на ду­ше: ско­ро при­дет к не­му его ста­рый дя­дюш­ка, что он ему ска­жет, что по­кажет? В до­ме у не­го толь­ко ве­тер гу­ля­ет! Уз­на­ет дя­дюш­ка, что он неп­равду ска­зал, рас­сердит­ся да опе­чалит­ся. Как же быть? Ду­мал он, ду­мал и при­думал. Взял ко­ромыс­ло, по­весил на не­го две кор­зинки, по­шел на ре­ку. Наб­рал гли­ны, на­пол­нил кор­зинки и грус­тный та­кой го­ворит сам се­бе:

— Не ве­да­ешь ты, дя­дюш­ка, что пле­мян­ник твой те­бя об­ма­нул. Не зна­ешь, что ра­дость твоя пус­тая.

Го­ворит так Вань-шоу, а сле­зы са­ми из глаз ка­па­ют. При­нес он гли­ну до­мой, вы­лепил кук­лу, ли­цо ей му­кою по­сыпал, чтоб бе­лым бы­ло, на­рисо­вал бро­ви, длин­ные, в раз­лет, ма­лень­кий рот чуть при­от­кры­тый, вот-вот, ка­жет­ся, за­гово­рит кук­ла, прос­верлил два гла­за, — гля­дят, буд­то жи­вые. Смот­рит Вань-шоу на кук­лу, тяж­ко взды­ха­ет. И лад­ная она и кра­сивая, а все рав­но кук­ла, не че­ловек.

Шес­то­го дня пер­во­го ме­сяца ров­но в пол­день пос­ту­чал­ся в во­рота дя­дюш­ка. Аж пот про­шиб юно­шу, на лбу ис­па­рина выс­ту­пила. Но в спеш­ке, как го­ворит­ся, без сме­кал­ки про­падешь. Схва­тил юно­ша кук­лу, на кан по­ложил, по­душ­ку ей под го­лову под­ло­жил, свер­ху оде­ялом прик­рыл и по­бежал во­рота от­во­рять. Во­шел дя­дюш­ка, ве­селый та­кой, по сто­ронам пос­матри­ва­ет, ищет — ниг­де не ви­дать пле­мян­ни­ковой же­ны. Толь­ко хо­тел про нее спро­сить, а пле­мян­ник ска­мей­ку ему по­дод­ви­нул и го­ворит:

— Пос­ле даль­ней до­роги пер­вым де­лом от­дохнуть на­доб­но.

Толь­ко усел­ся ста­рик, а Вань-шоу опять су­етит­ся:

— По­ди, жаж­да те­бя одо­лела. Я пой­ду, ми­гом во­ды вски­пячу. Не ус­пел дя­дюш­ка и сло­ва вы­мол­вить, а Вань-шоу уже за хво­рос­том убе­жал.

Во­ротил­ся, вски­пятил во­ду, на­по­ил дя­дю и опять ку­да-то ум­чался. Уж очень хо­телось ему чем-ни­будь вкус­ным по­пот­че­вать дя­дюш­ку, да ни­чего у не­го не бы­ло, ни горс­тки лу­ка, ни ко­рень­ев. Стыд­но юно­ше, сто­ит он пе­ред дя­дюш­кой, не зна­ет, что де­лать. А дя­дя от­хлеб­нул ки­пят­ку и пос­та­вил чаш­ку на мес­то. Сра­зу при­метил, что не в се­бе пле­мян­ник, и го­ворит:

— Дав­нень­ко я у те­бя си­жу, а же­ны тво­ей так и не ви­дел. Ну-ка клик­ни ее, пусть по­тешит ме­ня, ста­рика!

Пу­ще все­го бо­ял­ся юно­ша этих слов. От­ве­ча­ет он дя­де:

— Хво­ра­ет у ме­ня же­на. Уже ко­торый день с пос­те­ли не вста­ет!

Ус­лы­хал это дя­дюш­ка, опе­чалил­ся, буд­то сам зах­во­рал, а мо­жет, силь­нее, не стал ки­пяток пить, с мес­та вско­чил и го­ворит пле­мян­ни­ку:

— Что ж ты рань­ше мне не ска­зал? Я по­шел бы да про­ведал ее! Ска­зал он так и по­шел в ком­на­ту, где кук­ла ле­жала. Вань-шоу впе­ред дя­дюш­ки за­бега­ет, по­дошел к ка­ну и го­ворит:

— Дя­дюш­ка те­бя про­ведать при­шел, под­ни­мись, ко­ли сил дос­та­нет.

Смот­рит ста­рик: оде­яло — буд­то ме­шок на­битый, зна­чит, есть под ним кто-то. По­верил он, что же­на пле­мян­ни­ка и впрямь зах­во­рала, спра­шива­ет:

— По­лег­ча­ло те­бе, до­чень­ка?

Кто бы мог по­думать, что пос­ле этих слов чу­до прик­лю­чит­ся. Оде­яло за­шеве­лилось и жен­ским го­лосом от­ве­ча­ет:

— По­лег­ча­ло, дя­дюш­ка, да ты са­дись, по­жалуй­ста!

Ис­пу­гал­ся Вань-шоу, ру­ку от оде­яла от­дернул. «Как же так? — ду­ма­ет. — Сам гли­няную кук­лу под оде­яло клал, а она возь­ми да и за­гово­ри!»

Жен­щи­на тем вре­менем се­ла в пос­те­ли, от­ки­нула с ушей во­лосы и го­ворит юно­ше с уко­ром:

— Что же ты за че­ловек та­кой! В кои-то ве­ки дя­дюш­ка ста­рень­кий к нам по­жало­вал, а ты раз­бу­дить ме­ня бо­ишь­ся, буд­то я и впрямь за­немог­ла. А чем, ска­жи, бу­дешь гос­тя пот­че­вать?

Ви­дит дя­дюш­ка — си­дит на ка­не пле­мян­ни­кова же­на жи­ва-здо­рова. Со­бою лад­ная, ре­чи склад­ные. Ра­дос­тно ста­рику, буд­то цве­ток у не­го в сер­дце рас­цвел.

И го­ворит дя­дюш­ка:

— Сыт я, не­вес­тушка, ни­чего мне не на­до. Ле­жи да от­ды­хай.

А у юно­ши сер­дце ска­чет, ко­лотит­ся. Буд­то встре­чал он эту жен­щи­ну где-то, толь­ко ни­как не при­пом­нит где. А жен­щи­на опять ему го­ворит:

— Не­лег­кий да неб­лижний путь про­шел дя­дюш­ка, по­ка сю­да доб­рался. Как же его не на­кор­мить? Ты здесь си­ди, а я стря­пать бу­ду.

Жен­щи­на ми­гом сос­ко­чила с ка­на и пош­ла в со­сед­нюю ком­на­ту. Ста­рик рад, на кан заб­рался, а у пле­мян­ни­ка, как го­ворит­ся, сер­дце семь раз вверх под­прыг­ну­ло, во­семь раз вниз упа­ло. Ве­дет он с дя­дей раз­го­вор, а сам слу­ша­ет, что де­ла­ет­ся в со­сед­ней ком­на­те, ни зву­ка не про­пус­ка­ет. Вот зас­ту­чал по дос­ке нож: тук-тук. Вот огонь в пе­чи раз­ду­вать ста­ли. Буд­то и вре­мени сов­сем ма­ло прош­ло, вно­сит жен­щи­на пель­ме­ни, пар от них так и ва­лит, так и ва­лит. Пу­ще преж­не­го ди­вит­ся юно­ша: из че­го же это она пель­ме­ни сде­лала?

По­ел дя­дюш­ка и ве­селый до­мой по­шел. Про­водил его Вань-шоу, во­ротил­ся, смот­рит — жен­щи­на в до­ме си­дит, его до­жида­ет­ся. Те­перь-то уж он все у нее вы­веда­ет.

Спра­шива­ет юно­ша:

— Кто ты, ска­жи мне на­конец!

Опе­чали­лась жен­щи­на, под­ня­ла ру­ку, по­каза­ла паль­цем под стол и го­ворит:

— Мо­жет, по­мере­щилось мне, что там гли­няная кук­ла?

Заг­ля­нул юно­ша под стол, а там ме­шок ва­ля­ет­ся. Пос­мотрел в ме­шок, а в меш­ке и в са­мом де­ле кук­ла!

Вздох­ну­ла тут жен­щи­на, да так пе­чаль­но, и го­ворит:

— Преж­де мы чуть не каж­дый день с то­бой встре­чались. Не­уже­ли не приз­нал ме­ня?

Вспом­нил тут Вань-шоу. Да ведь это та са­мая жен­щи­на, ко­торая на сце­не тог­да пе­ла. И чуд­но ему и ра­дос­тно. А жен­щи­на пог­ля­дела на Вань-шоу и хо­лод­но так го­ворит:

— Не ло­май ты се­бе го­ловы, я всю прав­ду те­бе ска­жу. Зна­ешь, кто я? Карп-обо­ротень! Не­завид­ная мне вы­пала до­ля. Жи­ву од­на-оди­нешень­ка, ни од­но­го род­но­го су­щес­тва нет ря­дом, а хо­зяй­ка моя, чер­ная че­репа­ха, с ма­лолетс­тва зас­тавля­ет ме­ня пень­ем ее уб­ла­жать. Не спро­сит, здо­рова ль я, боль­на ли, в лю­бое не­настье на сце­ну го­нит. Нес­коль­ко дней на­зад от­пра­вилась ку­да-то че­репа­ха по­раз­влечь­ся. Дай, ду­маю, поп­лы­ву по те­чению. Поп­лы­ла и доб­ра­лась до ва­шей де­ревуш­ки. Слы­шу — го­рю­ешь ты да уби­ва­ешь­ся, вот и ре­шила те­бе по­мочь, а за од­но и дя­дюш­ку тво­его уте­шить.

По­нял на­конец Вань-шоу, что прик­лю­чилось, зас­ты­дил­ся, пок­раснел и спра­шива­ет:

— Уй­дешь ты от ме­ня или ос­та­нешь­ся?

Впер­вые счастье при­вали­ло юно­ше. Но нас­та­ло ут­ро, опус­ти­ла жен­щи­на го­лову и горь­ко зап­ла­кала.

Спра­шива­ет юно­ша, да так лас­ко­во:

— Те­бе бед­ность моя не по нра­ву?

Пу­ще преж­не­го зап­ла­кала жен­щи­на и го­ворит:

— Не воль­на я над со­бой! Во­ротит­ся до­мой че­репа­ха, хва­тит­ся ме­ня, так и к те­бе не­наро­ком за­явить­ся мо­жет. О се­бе я не пе­кусь — пусть бь­ет, пусть ру­га­ет. За те­бя страш­но. Не хо­чу я, чтоб ты из-за ме­ня стра­дал.

Ус­лы­хал это Вань-шоу, по­тек­ли у не­го из глаз сле­зы. А жен­щи­на по­мол­ча­ла и го­ворит:

— Не го­рюй, Вань-шоу, не уби­вай­ся. Мы еще с то­бой сви­дим­ся. Ко­ли вспом­нишь про ме­ня, при­ходи к за­ливу, зай­ди за боль­шой чер­ный ка­мень, триж­ды хлоп­ни по то­му кам­ню ле­гонь­ко, я ми­гом вый­ду.

Ска­зала она так и тот­час же все сло­во в сло­во пов­то­рила, как бы Вань-шоу че­го не про­пус­тил. По­том ти­хонь­ко к две­рям пош­ла. Выш­ла за во­рота, ог­ля­нулась, обо­роти­лась струй­кой го­лубо­го ды­ма и с вет­ром ум­ча­лась.

День про­шел, дру­гой про­летел. От­пра­вил­ся Вань-шоу к за­ливу. Спус­тился с кру­того бе­рега, смот­рит — и впрямь чер­ный ка­мень в рост че­лове­ка сто­ит. Свер­ху мох зе­леный на нем, вни­зу цве­ты пес­тре­ют — мо­тыль­ки раз­ноцвет­ные. Юно­ша триж­ды ле­гонь­ко по кам­ню хлоп­нул, как жен­щи­на его та на­учи­ла. Ис­чез ка­мень. А на его мес­те не то двер­ца, не то окош­ко, чер­ным ла­ком кры­тое. От­во­рилось окош­ко, смот­рит юно­ша — жен­щи­на из не­го выш­ла, ру­кой ма­шет, ве­лит Вань-шоу тиш­ком да мол­чком в окош­ко лезть. Пос­лу­шал­ся Вань-шоу, влез в окош­ко. А там хо­ромы вы­сокие да прос­торные. Про­вела жен­щи­на юно­шу в тес­ную тем­ную ка­мор­ку и ти­хо так го­ворит:

— Это мое жи­лище. А в тех хо­ромах че­репа­хи жи­вут. К хо­зяй­ке гос­ти нын­че приш­ли. Ско­ро ме­ня петь по­зовут, так ты здесь обож­ди. Что бы ни прик­лю­чилось, окон не от­во­ряй, две­рей не от­кры­вай, во двор не гля­ди.

Тут заз­ве­нели гон­ги, заг­ре­мели ба­раба­ны, жен­щи­на убе­жала и дверь за со­бой зат­во­рила. Нем­но­го спус­тя, слы­шит Вань-шоу, пред­став­ле­ние на­чалось. Гон­ги да ба­раба­ны все не­бо сот­ря­са­ют, по­том ху­цинь за­иг­рал, ему ста­ли вто­рить мед­ные плас­ти­ны гон­га, и на­конец раз­да­лось неж­ное пе­ние жен­щи­ны. Не стер­пел Вань-шоу, чуть окош­ко при­от­крыл и ду­ма­ет: «Ни­чего не слу­чит­ся, ко­ли я сов­сем его от­крою». Но толь­ко от­во­рил он окош­ко, как пос­лы­шалось: «Хуа-ла» — и го­лос, по­доб­ный гро­му, спро­сил:

— Что за чу­жак ко мне во двор заб­рался?

Вань-шоу аж под­ско­чил с пе­репу­гу, бро­сил­ся зат­во­рять окош­ко, да поз­дно. Стих­ли гон­ги, умол­кли ба­раба­ны, толь­ко шум да кри­ки слы­шат­ся. По­дош­ла тут жен­щи­на, взя­ла Вань-шоу за ру­ку и вы­вела на­ружу. Смот­рит он — кру­гом од­на во­да, а за ним це­лая сво­ра ка­ких-то су­ществ с длин­ны­ми копь­ями да ба­тога­ми го­нит­ся. Вдруг жен­щи­на как тол­кнет Вань-шоу. И по­чу­ял он под но­гами твер­дую зем­лю. А жен­щи­на ему кри­чит:

— Бе­ги, Вань-шоу, быс­трее бе­ги!

Про­бежал он нем­но­го и очу­тил­ся у боль­шо­го кам­ня на са­мой вер­ши­не го­ры, пос­мотрел вниз, а до­лину чуть не всю во­дой за­топи­ло, вол­ны по ней хо­дят. Вдруг при­метил юно­ша — жен­щи­ну ка­кой-то чер­но­мор­дый зверь под во­ду ута­щил.

На дру­гой день во­да в до­лине на­чала убы­вать. А за­лив из чер­но-зе­лено­го би­рюзо­вым стал, сол­нышко сво­ими лу­чами его ос­ве­тило. Смот­рит Вань-шоу — в вол­нах боль­шой зо­лотис­тый карп пла­ва­ет, дли­ной эдак в пять чи с лиш­ком. Сколь­ко раз пос­ле это­го хо­дил Вань-шоу к за­вет­но­му чер­но­му кам­ню, хло­пал по не­му ле­гонь­ко, ник­то не от­кли­кал­ся. Так и не ви­дел боль­ше Вань-шоу той жен­щи­ны.

Рас­ска­зыва­ют лю­ди, буд­то Вань-шоу отом­стил за жен­щи­ну-кар­па, толь­ко ис­то­рии этой я что-то не пом­ню. Од­но я вам ска­жу: че­репа­хи в том за­ливе пе­реве­лись, в чис­той проз­рачной во­де рез­вятся толь­ко боль­шие зо­лотис­тые кар­пы.