Удивительные приключения мастеров

Жи­ли в ста­рину два ка­мено­теса. Из го­да в год от за­ри до за­ри ка­мень в го­рах ру­били. В ту осень как раз де­вятая лу­на ми­нова­ла, де­сятая нас­ту­пила, в го­рах листья с де­ревь­ев опа­ли, хри­зан­те­мы за­вяли. Гры­зут мас­те­ра су­хие су­хари, сту­деной род­ни­ковой во­дой за­пива­ют.

Вздох­нул ка­мено­тес по проз­ванью Чжан Эр — Чжан Вто­рой — и го­ворит:

— Толь­ко и жизнь бед­ня­кам, что в шес­той лу­не, а зи­мой, в хо­лода од­но му­ченье.

Ни­чего спер­ва не ска­зал Ван Сань — Ван Тре­тий, толь­ко бро­ви нах­му­рил, ду­мал-ду­мал, по­том пог­ля­дел на сво­его на­пар­ни­ка и го­ворит:

— Хо­чу я, брат, в даль­ние края по­дать­ся, а то ма­ешь­ся здесь год це­лый, а все еди­но нищ да гол.

Чжан Вто­рой и раз­ду­мывать не стал, сра­зу сог­ла­сил­ся:

— Де­ло го­воришь, да­вай се­год­ня же и от­пра­вим­ся!

Нет у ка­мено­тесов ни зем­ли­цы, ни до­ма, а уж сок­ро­вищ или ка­ких-ни­будь там дра­гоцен­ностей — и по­дав­но. Как го­ворит­ся: на по­воду та­щить не­кого, на ко­ромыс­ло ве­шать не­чего. Ска­зано — сде­лано. Сбо­ры не­дол­гие. Ре­шили и в путь от­пра­вились.

Повс­тре­чались им на до­роге са­пож­ни­ки, спра­шива­ют:

— Ку­да спе­шите, братья ка­мено­тесы?

От­ве­ча­ет Чжан Вто­рой:

— Да вот, го­ворит Ван Тре­тий, на­доб­но в даль­ние края по­дать­ся, мо­жет, там на еду да на оде­жон­ку за­рабо­та­ем.

Ус­лы­хали это са­пож­ни­ки, об­ра­дова­лись и го­ворят:

— День-день­ской мы спи­ну гнем, туф­ли шь­ем, а са­мим обуть не­чего. Пой­дем-ка и мы с ва­ми.

Пош­ли они даль­ше, шли, шли, вдруг повс­тре­чали двух жен­щин, ко­торые на бо­гачей ши­ли да вы­шива­ли.

Спра­шива­ют жен­щи­ны:

— Ку­да спе­шите, братья?

От­ве­ча­ет им са­пож­ник:

— Да вот, ка­мено­тесы го­ворят, на­доб­но в даль­ние края по­дать­ся, мо­жет, там на еду да на оде­жон­ку за­рабо­та­ем.

Ус­лы­хали это жен­щи­ны, об­ра­дова­лись и го­ворят:

— День-день­ской мы спи­ну гнем, платья шь­ем, а у са­мих оде­жон­ка ста­рая да вет­хая. Пой­дем и мы с ва­ми.

Пош­ли они даль­ше. Идут и каж­дый раз мас­те­ров вся­ких встре­ча­ют. Чем даль­ше от род­ных мест ухо­дят, тем боль­ше с ни­ми на­роду идет: и плот­ни­ки и куз­не­цы, всех ре­месел мас­те­ра есть. Са­мое ма­лое де­сять раз по сто. Од­них ка­мено­тесов нес­коль­ко сот бу­дет!

Идут мас­те­ра — мо­гучая ла­вина — все впе­ред и впе­ред. Уж и не знаю, в ка­кие мес­та заб­ре­ли. За день хоть бы де­рев­ню встре­тили или на че­лове­ка наб­ре­ли. А тут стем­не­ет ско­ро. Уви­дели они в сто­роне от до­роги де­рево ог­ромное да су­хое. Ос­та­новил­ся Ван Сань и го­ворит:

— Уж луч­ше нам в дуп­ле за­ноче­вать, чем в по­ле под от­кры­тым не­бом.

По нра­ву всем приш­лись его сло­ва. За­лез­ли они в дуп­ло. Хэй! Ну и де­рево тол­стен­ное! Ну и дуп­ло здо­ровен­ное! На­роду в нем спать улег­лось — и не счесть! Не ты­сяча — боль­ше ты­сячи. А ко­ли на­доб­но, еще пол­ты­сячи вле­зет. Что в брю­хе пус­то — про то ник­то и не ду­ма­ет. Спят се­бе, хра­пят, со­пят да свис­тят.

А на­доб­но ска­зать, что от то­го мес­та, где мас­те­ра спа­ли, са­мое ма­лое за нес­коль­ко ты­сяч ли, жи­ла од­на семья. Хо­зяй­ка о ту по­ру как раз ужин стря­пала. Ей бы еще чу­ток пам­пушки над па­ром по­дер­жать, а тут дро­ва то­го и гля­ди кон­чатся.

Вот и го­ворит она сы­ну:

— Сбе­гай по­быс­трее за дом, охап­ку тра­вы при­неси, да по­суше!

Пос­лу­шал­ся маль­чик, вы­шел за во­рота. Вмиг очу­тил­ся в том мес­те, где мас­те­ровые спа­ли. Пог­ля­дел на де­рево и ду­ма­ет: «Вот оно и сго­дит­ся нын­че на рас­топку. С ка­ких пор су­хое сто­ит!» По­думал он так, под­на­тужил­ся, сло­мал де­рево. Та­кой треск раз­дался, что мас­те­ра все ра­зом прос­ну­лись — ду­мали, это из ка­тапуль­ты стре­ля­ют, — и из дуп­ла на зем­лю по­сыпа­лись. Уви­дал маль­чик ма­лень­ких че­ловеч­ков, так об­ра­довал­ся, что и не рас­ска­жешь. При­сел на кор­точки, да­вай их раз­гля­дывать. Он и по­думать не мог, что в Под­не­бес­ной та­кие чу­деса тво­рят­ся.

А тут свет­ля­чок по­явил­ся, взад-впе­ред ле­та­ет, све­тит, да так яр­ко, яр­че де­сяти ты­сяч све­чей, вмес­те взя­тых. От это­го све­та ли­цо у маль­чи­ка крас­ным ста­ло, чер­ные во­лосы на лбу буд­то мас­ле­ные блес­тят. Ог­ромно­го он рос­ту, а с ви­ду доб­рый. Гля­дят на не­го мас­те­ра, ди­вят­ся, сло­ва вы­мол­вить не мо­гут, толь­ко Ван Сань-ка­мено­тес пом­нит, что на­доб­но то­вари­щам по­мочь. Зад­рал он вверх го­лову, как зак­ри­чит:

— Эй, маль­чик-ве­ликан! Ви­жу я, сер­дце у те­бя доб­рое. У нас нын­че и ри­син­ки во рту не бы­ло. Не най­дет­ся ли у те­бя че­го по­есть?

Ус­лы­хал маль­чик, что ка­мено­тес крик­нул, и го­ворит:

— По­годи­те! Я ми­гом до­мой сбе­гаю! Мать пам­пушки на па­ру пе­чет, а ме­ня за хво­рос­том пос­ла­ла.

Вско­чил маль­чик с зем­ли, од­ним ма­хом вы­дер­нул тол­сто­го трос­тни­ка охап­ку, до­мой по­бежал. При­бежал, смот­рит — огонь в оча­ге еще не по­гас.

Вот и го­товы пам­пушки. Не за­был маль­чик свое обе­щание, поп­ро­сил у ма­тери од­ну, мас­те­рам от­нес. Толь­ко пос­ле до­мой во­ротил­ся, сам при­нял­ся есть.

Об­ра­дова­лись мас­те­ра. Да и как не об­ра­довать­ся! Пам­пушка ог­ромная, с холм ве­личи­ной! А бе­лая, — ну, пря­мо снег! Да будь тут мас­те­ров еще сто раз по ты­сяче, им за три го­да да шесть лун не съ­есть этой пам­пушки. Да­же не зна­ют, с ка­кого кон­ца к ней под­сту­пить­ся. Ста­ли на­конец есть. Мно­го дней ели — ма­лень­кую ды­ру про­ели. Смот­рят — в се­реди­не овощ­ная на­чин­ка. Как же на­чин­ку не от­ве­дать? Ста­ли они друг друж­ку тол­кать да от­пи­хивать, в се­реди­ну лезть, влез­ли на­конец, при­нялись на­чин­кой ла­комить­ся. Ово­щи аро­мат­ные, све­жие! Ни ра­зу не до­велось мас­те­рам та­кую вкус­ную пам­пушку есть.

Жи­вут они се­бе, по­жива­ют, ти­шина вок­руг да по­кой. Мно­го дней про­жили. Но вот од­нажды, как раз, ког­да они обе­дали сво­ей пам­пушкой, раз­дался гро­хот — ни­как не­бо об­ва­лилось. Зем­ля под пам­пушкой хо­дуном за­ходи­ла. Клик­нул Ван Сань пар­ней, пош­ли они пог­ля­деть, что прик­лю­чилось. Выг­ля­нули по­тихонь­ку. Ай-я! Что за ди­во! Дождь изо всех сил хле­щет, толь­ко не кап­ли с не­ба па­да­ют — струи ль­ют, и не сот­ня­ми — ты­сяча­ми — се­реб­ря­ный во­допад с не­ба па­да­ет, свер­ка­ет. Зем­ли буд­то и не бы­ло — мо­ре-оке­ан вок­руг раз­лился. Пос­ре­дине пам­пушка пла­ва­ет и го­ры из хрус­та­ля проз­рачные — мно­го их. И впрямь ди­во див­ное! Гля­дят мас­те­ра, гля­дят, вдруг ви­дят — еще го­ры из во­ды под­ни­ма­ют­ся, ог­ромные, вы­сокие. Од­на го­ра пря­мо к ним плы­вет, то­го и гля­ди, с пам­пушкой стол­кнет­ся. Зак­ри­чали мас­те­ра со стра­ху. В тот же миг го­ра на пам­пушку на­лете­ла. Хэй! Ни гро­хота, ни шу­ма, пам­пушка как бы­ла, так и ос­та­лась це­лехонь­ка, за­то го­ра об нее на ку­соч­ки раз­би­лась. Об­ра­дова­лись Ван Сань и его то­вари­щи, ку­да пе­чаль по­дева­лась! По­няли, что ни­какая это не го­ра, пу­зырь прос­той, ко­торый на во­де бы­ва­ет.

Вот и дождь ус­тал, лить пе­рес­тал, вы­нес­ло пам­пушку в боль­шую ре­ку. Хо­дят по ре­ке ог­ромные вол­ны, во­ротят во­ду во­дово­роты, ка­ча­ет­ся пам­пушка из сто­роны в сто­рону, аж го­лова у мас­те­ров кру­гом идет, пе­ред гла­зами кру­ги плы­вут. Под­на­тужи­лись они, под­тя­нули лис­ток, ко­торый по во­де пла­вал, зат­кну­ли тем лис­тком ды­ру в пам­пушке, чтоб вол­ны внутрь не вры­вались.

Плы­вут мас­те­ра по ре­ке, а где — не зна­ют, не вид­но им. Да­же Ван Сань, уж на что бы­валый, и то не мо­жет тол­ком ска­зать, сколь­ко вре­мени прош­ло — не­чем вре­мя ме­рить.

И вот в один прек­расный день чу­ют мас­те­ра — не ка­ча­ет боль­ше пам­пушку, прис­лу­шались — ти­шина вок­руг. Ку­да ж это они прип­лы­ли? Об­ра­дова­лись мас­те­ра так, что и не рас­ска­жешь, все ра­зом за лист ух­ва­тились, по­тяну­ли. И тог­да сколь­знул в дыр­ку теп­лый сол­нечный луч. Не­бо си­нее так и свер­ка­ет, по не­бу лег­кие бе­лые об­ла­ка плы­вут — слит­ки се­реб­ря­ные. Опять заг­русти­ли, зак­ру­чини­лись мас­те­ра: не к бе­регу, не к твер­дой зем­ле пам­пушка прис­та­ла — сно­ва по мо­рю плы­вет. А мо­ре — не­бо го­лубое, толь­ко ши­ре, боль­ше, гла­же да чи­ще.

Гля­дят мас­те­ра на мо­ре — и боль­шое оно, и кра­сивое, а все еди­но тя­жело у них на ду­ше — нель­зя же веч­но по мо­рю пла­вать. Уж и не знаю, сколь­ко прош­ло вре­мени, вдруг на­летел от­ку­да ни возь­мись силь­ный ве­тер, вол­ны под­нял вы­сокие, не ро­вен час нас­ко­чит их пам­пушка на под­водную ска­лу. Встре­вожил­ся Ван Сань, а ду­хом не пал, не по­весил го­лову и го­ворит спо­кой­но так, не быс­тро и не мед­ленно:

— Что поль­зы пе­чалить­ся? Мо­ре хоть и ве­лико, а бе­рег есть. Тут где-то вет­ка бы­ла, ее вол­ною за­нес­ло в пам­пушку. Да­вай­те сде­ла­ем из нее вес­ла. Нас ты­сяча! Че­го ж бо­ять­ся? Не­уж­то не дог­ре­бем до бе­рега?

По­весе­лели мас­те­ра, за­улы­бались. Пош­ли плот­ни­ки вет­ку гля­деть. Хо­роша! Са­мые тон­кие ве­точ­ки на ней тол­ще обык­но­вен­но­го ство­ла. При­нялись плот­ни­ки пи­лить да ру­бить. Вско­рос­ти ве­сел смас­те­рили — и не счесть.

Взя­ли мас­те­ра в ру­ки вес­ла, грес­ти ста­ли. Гре­бут — не пе­редох­нут.

И на за­ре гре­бут, ког­да не­бо алым цве­том за­гора­ет­ся, и ночью, ког­да звез­ды над мор­ской во­дой блес­тят.

И вот од­нажды ночь приш­ла, лу­на взош­ла, мо­ре спо­кой­ное — ну пря­мо зер­ка­ло глад­кое. Уви­дали тут мас­те­ра длин­ную чер­ную тень — не то бе­рег, не то ос­тров. Об­ра­дова­лись! Ведь столь­ко дней их по мо­рю но­сило! И хоть ус­та­ли они, еще усер­дней грес­ти при­нялись, а тень чем бли­же ста­новит­ся, тем вы­ше ка­жет­ся. По­дума­ли мас­те­ра, что это мор­ской бе­рег. Да, ви­дать, шиб­ко кру­той. Как на не­го за­лезешь? А с са­мого вер­ху блес­тит что-то! Уже са­мую ма­лость плыть ос­та­лось, сей­час к бе­регу то­му прис­та­нут. Э-ва! Что за ди­во! Зад­ви­гал­ся вдруг бе­рег. Приг­ля­делись мас­те­ра: и не бе­рег это вов­се — ры­бина боль­шу­щая. Не ус­пе­ли мас­те­ра спас­тись: ра­зину­ла ры­ба пасть, прог­ло­тила пам­пушку вмес­те с мас­те­рами. Слов­но фи­ник, прос­ко­чила пам­пушка в рыбье брю­хо. Не на­сыти­лась ры­бина, хвос­том виль­ну­ла, це­лый па­роход прог­ло­тила, до­вер­ху шерстью гру­жен­ный, опять не на­елась, два па­рохо­да с по­лот­ном прог­ло­тила — на­поло­вину го­лод уто­лила.

Страш­но у ры­бы в брю­хе, тем­но; глу­хой ночью, ког­да не­бо все в ту­чах, и то свет­лее. Си­дят мас­те­ра ли­цом к ли­цу, а друг друж­ку не ви­дят. Вздох­нул тут Чжан Эр- Ни ра­зу, как из до­ма ушел, не взды­хал так. Уж очень он рас­тре­вожил­ся. Встал, про­шел нес­коль­ко ша­гов, на Ван Са­ня нат­кнул­ся и го­ворит пе­чаль­но:

— Уж луч­ше де­сять лет по мо­рю но­сить­ся, ко­торое под лу­ной блес­тит, чем день в рыбь­ем брю­хе про­сидеть.

Рас­сме­ял­ся тут Ван Сань и спра­шива­ет:

— Что это вы, ре­бят­ки, го­ловы по­веси­ли? За­были, что в пам­пушку сви­ной жир по­ложен? Сей­час заж­жем его, и свет­ло ста­нет.

Чтоб в рыбь­ем брю­хе огонь го­рел, та­кого от­ро­дясь ник­то не ви­дал. А мас­те­ровые заж­гли сви­ной жир, и свет­ло ста­ло, буд­то бе­лым днем. Об­ра­дова­лись мас­те­ра: толь­ко что как сле­пые бы­ли, а сей­час опять зря­чими сде­лались. Гля­дят друг на друж­ку, сме­ют­ся, раз­го­вари­ва­ют. Нем­но­го вре­мени прош­ло, еще ра­дость им при­вали­ла. Уви­дели они воз­ле пам­пушки два боль­ших па­рохо­да с хол­стом. И впрямь ра­дость!

И так оде­жон­ка у них у всех вет­хая, а по­ка в пу­ти бы­ли, сов­сем из­но­силась. Каж­до­му в но­вое об­ря­дить­ся охо­та. Хоть ни­кого про­меж мас­те­ров сме­калис­тей Ван Са­ня не бы­ло, а и он не мог ска­зать, сколь­ко плать­ев сшить мож­но из той ма­терии, что на ко­раб­лях бы­ла. Ко­ли и вспом­нил кто из мас­те­ров дом род­ной, чис­тую ре­чуш­ку, крас­ные цве­ты, толь­ко за­печа­лил­ся: не­чего бы­ло им в ту по­ру по­есть, не во что одеть­ся. И при­нялись они со спо­кой­ным сер­дцем за де­ло.

По­ка мас­те­ровые в рыбь­ем брю­хе хло­пота­ли, мно­го вся­ких дел прик­лю­чилось. Ры­бину к мор­ско­му бе­регу вол­на­ми приг­на­ло, тут ее кор­шун уви­дал, к са­мой во­де спус­тился, клюв ра­зинул, прог­ло­тил ры­бину. Крыль­ями взмах­нул, взмыл в не­бо, по­том к ка­кой-то кры­ше при­летел. Ну и кра­сиво здесь! За­хочешь рас­ска­зать, да не су­ме­ешь. Сол­нышко лас­ко­во све­тит, в са­мые ук­ромные угол­ки ро­зовые лу­чи по­сыла­ет. От­ряхнул кор­шун перья и как зак­ри­чит. А во дво­ре де­вица с вы­шива­ни­ем си­дела. Под­ня­ла она го­лову, уви­дала кор­шу­на, взя­ла узор­ча­тую ту­фель­ку, в кор­шу­на бро­сила. А кор­шун рас­пра­вил крылья, как раз взле­теть соб­рался. По­пала ему ту­фель­ка нос­ком пря­мехонь­ко в кры­ло и зас­тря­ла. Не мо­жет кор­шун взле­теть.

Смот­рит де­вица — жир­ный кор­шун, и ду­ма­ет: «При­готов­лю-ка я его для от­ца, пусть по­лако­мит­ся». Соб­ра­ла де­вица свои нит­ки да игол­ки, взя­ла пти­цу, в дом пош­ла.

А мас­те­ра к то­му вре­мени во все но­вое оде­лись, до­воль­ны, улы­ба­ют­ся. Как го­ворит­ся, ра­дость на все не­бо, ве­селье на всю зем­лю. Бе­га­ют, пры­га­ют, по­ют, слов­но в праз­дник. Вы­тащи­ла де­вица из брю­ха кор­шу­на ры­бину, слы­шит — сме­ет­ся кто-то внут­ри. По­диви­лась де­вица: от­ку­да го­лоса че­ловечьи? Ей-то ры­бина ма­лень­кой ры­беш­кой ка­жет­ся. Вспо­рола она ос­то­рож­но рыбье брю­хо, а там три па­рохо­да да пам­пушка, в пам­пушке ты­сяча че­ловек. А мас­те­ра та­ких чу­дес за это вре­мя нас­мотре­лись, что ни ка­пель­ки де­вицы той не ис­пу­гались. Ван Сань да­же веж­ли­во поб­ла­года­рил де­вицу, рас­ска­зал, за­чем они род­ные мес­та по­кину­ли, про бе­ды, ко­торые с ни­ми в пу­ти прик­лю­чились, по­ведал. По­жале­ла их де­вуш­ка, ска­зала, чтоб они нав­сегда здесь по­сели­лись.

Ки­нулись мас­те­ра все ра­зом во двор, уж очень им хо­телось пог­ля­деть на го­лубое не­бо, на яс­ное сол­нышко. А пу­ще то­го хо­телось пос­лу­шать, как пти­цы по­ют да ве­тер в де­ревь­ях шу­мит. Бе­га­ют мас­те­ра, су­етят­ся, пол­дня про­бега­ли, а ни­как до две­рей не дой­дут. Вдруг смот­рят — две го­ры друг к друж­ке при­лепи­лись, ря­дыш­ком сто­ят. Ко­выр­ну­ли мас­те­ра ра­зок го­ру, на вкус поп­ро­бова­ли — слад­кая, ну, пря­мо тес­то из ри­совой му­ки. Ока­зыва­ет­ся, это де­вуш­ка два зер­нышка ри­совых об­ро­нила.

Ле­зут мас­те­ра на го­ры-зер­нышки, ка­раб­ка­ют­ся, уж и не знаю, сколь­ко вре­мени прош­ло, по­ка их одо­лели. А тут стем­не­ло, так и не уви­дели мас­те­ра, ка­кие здесь мес­та, приш­лось на­зад ид­ти. Пол­но­чи шли, по­ка к де­вуш­ке той опять приш­ли.

К то­му вре­мени отец ее до­мой во­ротил­ся. Бо­рода бе­лая, сме­ет­ся ве­село, сра­зу ви­дать — доб­рый. Рас­ска­зала ему дочь все, как бы­ло, не стал ста­рик есть, стал мас­те­ров ждать, с ни­ми ужи­нать. При­нялись мас­те­ра с хо­зя­ином за кор­шу­няти­ну. Вкус­ная, неж­ная! Де­вица в сто­рон­ке си­дит, крас­ную шерсть пря­дет и го­ворит:

— Отец, крас­ные ша­рики у те­бя на шап­ке сов­сем ис­тре­пались. Я нын­че из рыбь­его брю­ха нем­но­го шер­сти дос­та­ла, да­вай но­вые сде­лаю!

Взя­ла де­вица всю шерсть, ко­торая на па­рохо­де бы­ла, сде­лала из нее два боль­шу­щих кра­сивых ша­рика, к от­цо­вой шап­ке при­дела­ла.

В это вре­мя мас­те­ра как раз ужи­нать кон­чи­ли. Пог­ля­дел ста­рик на крас­ные ша­рики, на­дел шап­ку, по­обе­щал зав­тра мас­те­ров с со­бой взять, по раз­ным мес­там по­водить, пусть пос­мотрят. На дру­гой день клик­нул ста­рик Ван Са­ня, клик­нул всю ты­сячу мас­те­ров, ве­лел им к се­бе на пле­чи за­лезть. На­дел шап­ку с но­выми ша­рика­ми, сде­лал нес­коль­ко ша­гов, у во­рот очу­тил­ся. По­нес ста­рик мас­те­ров в сад. Из­да­лека ус­лы­хали мас­те­ра, как слав­но ди­кая сли­ва по­ет. А в сад приш­ли, по­няли — это пче­лы жуж­жат. На тем­но-зе­леной тра­ве, на свет­ло-зе­леных листь­ях, на крас­ных цве­тах, на тон­ких ивах — вез­де ро­син­ки-жем­чу­жин­ки. Са­мые ма­лень­кие — боль­ше и круг­лее лу­ны в не­бе. Так и свер­ка­ют ро­син­ки, так и пе­рели­ва­ют­ся, то крас­ны­ми ста­нут, то фи­оле­товы­ми. Си­дят мас­те­ра на пле­чах у ста­рика, вниз гля­дят, и ка­жет­ся им, буд­то не ро­син­ки это, а ты­сяча раз по ты­сяче, де­сять ты­сяч раз по де­сять ты­сяч лун свер­ка­ет сре­ди раз­ноцвет­ных об­ла­ков.

По­дошел ста­рик с мас­те­рами к фрук­то­вому са­ду. Чу­ют лю­ди — яб­ло­ками вкус­но за­пах­ло, аж слюн­ки по­тек­ли, за­хоте­лось им тех яб­лок от­ве­дать, уж ста­рик неп­ре­мен­но их по­пот­чу­ет. Но тут вдруг от­ку­да ни возь­мись чер­ный орел при­летел. Уж очень ему пон­ра­вились ша­рики на шап­ке у ста­рика, от­ро­дясь он та­ких не ви­дал. Рас­пра­вил орел крылья, схва­тил ша­рики в клюв, к югу по­летел. Вспо­лошил­ся тут ста­рик, вдо­гон­ку за ним пус­тился. А мас­те­ра то­же рас­тре­вожи­лись, бо­ят­ся, как бы ста­рик их не уро­нил не­наро­ком. В склад­ках его одеж­ды схо­рони­лись, толь­ко го­ловы вы­суну­ли, по сто­ронам гля­дят.

Ле­тит орел все быс­трее да шиб­че, ста­рик за ним. Бе­жит, бе­жит, ни­как не до­гонит. По­том вдруг наг­нулся, под­нял с зем­ли боль­шую го­ру — три дня на нее лезть, три но­чи взби­рать­ся, чтоб до вер­ши­ны доб­рать­ся, — и за­пус­тил той го­рою в ор­ла. Не уго­дила го­ра в ор­ла, упа­ла на юж­ный склон дру­гой го­ры — еще вы­ше и боль­ше. Тут вдруг го­лос раз­дался, да та­кой, что не­бо ис­пу­галось, зем­ля зад­ро­жала:

— Кто это в мою чаш­ку пес­чинку бро­сил?

Ус­лы­хал ста­рик го­лос, пе­решаг­нул че­рез боль­шу­щую да вы­сочен­ную го­ру, а там ста­рик на зем­ле си­дит, ра­за в три боль­ше это­го, кру­то сва­рен­ный рис ест. Взял тот ста­рец па­лоч­ка­ми го­ру, выб­ро­сил из чаш­ки, опять за еду при­нял­ся. А ста­рик, ко­торый мас­те­ров на пле­чах нес, из­ви­нять­ся стал и го­ворит:

— Ты уж прос­ти ме­ня, стар­ший брат, это я за ор­лом гнал­ся, хо­тел кам­нем в не­го уго­дить, а по­пал в твою чаш­ку. Не сер­дись!

Ста­рец не толь­ко не рас­сердил­ся, на­обо­рот, приг­ла­сил ста­рика по­есть вмес­те с ним. Прос­то это го­лос у не­го та­кой гром­кий.

Толь­ко не стал ста­рик тут рас­си­живать­ся да уго­щать­ся, ни­чего боль­ше не ска­зал, даль­ше пом­чался, за ор­лом вдо­гон­ку. Сов­сем уж бы­ло его дог­нал, но тут пе­ред ста­риком го­ра вы­рос­ла, для не­го и то боль­шу­щая да вы­сочен­ная. Бе­лая, глад­кая, ни тра­вин­ки на ней, ни де­рев­ца! С тру­дом одо­лел ее ста­рик, ед­ва до вер­ши­ны до­шел. Смот­рят мас­те­ра: по ли­цу ста­рика пот так и ка­тит­ся. Не зря го­ворят: «Ид­ти в го­ру лег­ко, с го­ры — труд­но». Стал ста­рик вниз ид­ти, не удер­жался, в ущелье ска­тил­ся. Смот­рит — кру­гом сте­ны ка­мен­ные, от­весные. Ни­как не взоб­рать­ся на них ста­рику — все ска­тыва­ет­ся. Смот­рят мас­те­ра — не выб­рать­ся им от­сю­да, раз­ве что крылья вы­рас­тут. Пог­ля­дели они на Ван Са­ня, он то­же бро­ви нах­му­рил, не рас­прям­ля­ет, не зна­ет, как быть.

Ай-я! Что за ди­во див­ное прик­лю­чилось! Зад­ви­гались ка­мен­ные сте­ны, за­ходи­ло хо­дуном ущелье, пе­ревер­ну­лось дном к не­бу, ну, пря­мо как таз. Вы­валил­ся из ущелья ста­рик, хо­рошо, мас­те­ра креп­ко дер­жа­лись, а то бы на зем­лю по­пада­ли. Гля­дят они, приг­ля­дыва­ют­ся, смот­рят — па­рень пе­ред ни­ми, рос­том вы­ше их­не­го ста­рика в нес­коль­ко сот раз бу­дет. При­под­нялся па­рень. Хэ! Ни­какое это не ущелье. В пу­пок ве­лика­на, вот ку­да ста­рик уго­дил.

Сел ве­ликан, гла­за про­тер, ви­дать, толь­ко что прос­нулся. Го­ворит ему ста­рик:

— Очень те­бя про­шу, стар­ший брат, пог­ля­ди, ку­да чер­ный орел по­летел, а то мне не вид­но!

Вско­чил ве­ликан, до­миком ру­ки сло­жил, пог­ля­дел на юг и зак­ри­чал:

— Опоз­дал ты, ста­рик, опоз­дал! Орел уже в Юж­ные во­рота не­ба вле­тел! Ну, и хит­рец! Бо­ял­ся, что ты его до­гонишь, снес яй­цо и при­валил им Юж­ные во­рота не­ба!

Ус­лы­хал это ста­рик, с до­сады но­гами за­топал, стал в грудь се­бя ку­лака­ми бить. Жал­ко его мас­те­рам. А ве­ликан по­думал, по­думал и го­ворит:

— Встань-ка на мою ла­донь, я те­бя к не­бу под­ни­му, к са­мым Юж­ным во­ротам, мо­жет, отод­ви­нешь то яй­цо в сто­рону?

Так и сде­лал ста­рик, за­лез ве­лика­ну на ла­донь, а тот под­нял ру­ку, и в тот же миг ста­рик с мас­те­рами ока­зались на де­сять ты­сяч верст вы­ше зем­ли. Зад­ра­ли они го­ловы, смот­рят — в пур­пурных об­ла­ках двер­ца круг­лая, креп­ко-нак­репко ор­ли­ным яй­цом при­вале­на, от двер­цы во все сто­роны зо­лотые лу­чи рас­хо­дят­ся. Тол­кнул ста­рик яй­цо, а око и не ше­лох­ну­лось. Зак­ру­чинил­ся ста­рик, аж сле­зы из глаз за­капа­ли. По­тол­ко­вал Ван Сань с мас­те­рами и го­ворит:

— Не пе­чаль­ся, поч­тенный! Сей­час про­бура­вим это яй­цо, на не­бо взой­дем, чер­но­го ор­ла най­дем!

При­нялись тут мас­те­ра за ра­боту. Мо­лот­ка­ми по зу­билам сту­чат: чэн-чэн. Толь­ко твер­дая у ор­ли­ного яй­ца скор­лу­па, твер­же кам­ня. Уда­рят — ис­кры во все че­тыре сто­роны раз­ле­та­ют­ся, еще уда­рят — опять ис­кры ле­тят. Но не от­сту­пились Ван Сань да его друзья-мас­те­ра. Зу­била за­тупи­лись, куз­не­цы гор­ны пос­та­вили, да­вай зу­била от­би­вать. Руч­ки у мо­лот­ков об­ло­мались, взя­ли плот­ни­ки то­поры да пи­лы, но­вые руч­ки сде­лали. Про­били на­конец ор­ли­ное яй­цо. Бе­лок и жел­ток по зем­ле рас­теклись. Из бел­ка озе­ро Цин­хай по­лучи­лось, чис­тое-пре­чис­тое. Из жел­тка — ре­ка Ху­ан­хэ, жел­тая да быс­трая. За ты­сячу лет не вы­сох­нут, за де­сять ты­сяч лет не пе­ресох­нут. Ты­сячу лет тек­ли, шесть ты­сяч лет бу­дут течь. А тру­долю­бивые да уме­лые мас­те­ра вмес­те со ста­риком на не­бо уш­ли.