Золотая птичка и дух дерева

Рос в ста­рину в не­ведо­мом краю лес, гус­той, дре­мучий. Уж и не знаю, сколь­ко дней, сколь­ко но­чей на­доб­но ид­ти, чтоб от кон­ца до кон­ца прой­ти. Ка­ких толь­ко де­ревь­ев в том ле­су нет! Сос­ны да ки­пари­сы все че­тыре вре­мени го­да зе­лены сто­ят. Ди­кие оре­хи да уту­ны вес­ной цве­тами уби­ра­ют­ся, кле­ны и ду­бы осенью крас­ны­ми листь­ями ук­ры­ва­ют­ся, бо­ярыш­ник и гру­ши пло­ды да­рят. Хэй! Всех и не пе­реч­тешь! Трех но­чей, трех дней не хва­тит. Рос­ла в том ле­су ака­ция ста­рая-прес­та­рая. Вет­ки на ма­куш­ке кри­вые, изог­ну­тые, не то вет­ки, не то дра­кон, в ство­ле дуп­ло — це­лый дом. Жил в том дуп­ле дух де­рева. Муд­рый был, все знал. Пос­тель у не­го — гро­мад­ные листья су­хие, двер­ная за­навес­ка — зо­лотые да се­реб­ря­ные ли­аны, что вок­руг де­рева об­ви­лись. Рас­ска­жу я вам, ка­кая с тем ду­хом од­нажды ис­то­рия прик­лю­чилась. Да вна­чале не про то речь пой­дет.

Да­леко-да­леко от ле­са сто­яла ма­лень­кая де­ревуш­ка. Рос в той де­ревуш­ке боль­шой вяз. На вя­зе рез­ви­лась да ще­бета­ла пта­ха ма­лая, перья зо­лотис­тые. Сто­яли воз­ле вя­за два до­ма кры­ша в кры­шу, меж до­мами сте­на гли­нобит­ная, тон­кая. К за­паду от сте­ны жил бед­няк по проз­ванью Лю Чунь-тянь. Зем­ли у не­го, как го­ворит­ся, паль­цем ткнуть не во что. Вста­вали они с же­ной чуть свет, в пя­тую стра­жу, и при­нима­лись жер­но­ва кру­тить, со­евый сыр де­лать. Са­ми ше­луху бо­бовую едят, пе­ну с со­ево­го сы­ра под­би­ра­ют, а де­нег за­рабо­та­ют — ста­рую мать на­кор­мят, без ма­лого во­семь­де­сят го­дов ей. К вос­то­ку от сте­ны бо­гач жил — и му­лы у не­го, и ло­шади. Ван Юй-фэн про­зывал­ся — Ван Неф­ри­товый пик. Бо­гачи сво­им де­тям всег­да име­на кра­сивые да­ют. Бы­ла у Ван Юй-фэ­на мать-ста­руха, лет эдак во­семь­де­сят с лиш­ком ей. На ухо ту­гова­та, гла­зами под­сле­пова­та. Сла­ба да не­мощ­на — с ка­на слезть не мо­жет. А Ван Юй-фэн толь­ко и зна­ет, что од­но­сель­чан зер­ном да день­га­ми ссу­жать, про­цен­ты и арен­дную пла­ту взыс­ки­вать. И же­на ему под стать: от­кро­ет рот — про день­ги речь ве­дет. Зак­ро­ет рот — про день­ги ду­ма­ет. Не то что­бы о ста­рухе по­забо­тить­ся, так еще вор­чит: что она-де под но­гами у них пу­та­ет­ся, зря хлеб ест, ни­как не пом­рет.

Есть та­кая прис­казка: за­моро­зил иней тра­ву в ло­щине. В тот год в са­мом кон­це вес­ны — ог­ромный вяз уже неж­но-зе­лены­ми листь­ями весь пок­рылся — за­немог­ла мать Лю Чунь-тя­ня. Го­рю­ют Лю с же­ной, пе­чалят­ся. Им бы де­нег взай­мы взять, толь­ко бед­ня­ку, как го­ворит­ся, вез­де от во­рот по­ворот. Снял с се­бя Лю Чунь-тянь вет­хую оде­жон­ку, же­на брон­зо­вые шпиль­ки из во­лос вы­тащи­ла — про­дали, ед­ва нас­креб­ли де­нег на ле­карс­тво. Толь­ко не по­мог­ло оно ста­рухе. Умер­ла го­ремы­ка. Вспом­нил тут Лю Чунь-тянь, сколь­ко мук при­няла мать, по­ка его рас­ти­ла, а он так и не дал ей дня счас­тли­во по­жить. Бо­лит у не­го сер­дце, буд­то кто его из гру­ди рвет. Зап­ла­кали горь­ко муж с же­ной.

Вдруг ве­тер стих, с не­ба дождь по­лил, по­ник­ли вет­ки вя­за. Уви­дела зо­лотая птич­ка, как уби­ва­ют­ся бед­ня­ги, плач ус­лы­хала. Рас­кры­ла клюв, сно­ва зак­ры­ла, не ще­бечет — грус­тно ей. В чер­ных гла­зах свет­лые сле­зин­ки блес­тят, уле­тела она по дож­дю, по се­рому, по мел­ко­му. А пти­це лес по­кинуть — все рав­но что че­лове­ку род­ную де­рев­ню. Ле­тела птич­ка, ле­тела, неж­данно-не­гадан­но в тот са­мый лес за­лете­ла, ог­ромный, гус­той, ту­маном скры­тый, на ста­рую ака­цию опус­ти­лась. По­дул ве­тер, дождь пе­рес­тал, на листь­ях кап­ли зас­верка­ли, на то­полях сквозь бе­лую ко­ру све­жая ко­жица прог­ля­нула неж­но-зе­леная. Кри­чат ку­куш­ки, ле­та­ют фа­заны, а у зо­лотой птич­ки в чер­ных гла­зах свет­лые сле­зин­ки блес­тят. Рас­се­ялись ту­чи, сол­нышко выг­ля­нуло, тра­ва заб­лесте­ла — жем­чуг дра­гоцен­ный. Об­ви­ли ста­рую ака­цию ли­аны, на ли­анах цве­ты рас­цве­ли — мо­тыль­ки зо­лотые да се­реб­ря­ные. Ро­син­ки на зем­лю па­да­ют, див­ный аро­мат во все сто­роны раз­но­сит­ся, над цве­тами пче­лы гу­дят, ба­боч­ки пор­ха­ют. Толь­ко зо­лотой птич­ке грус­тно. Не удер­жа­лась она, ста­ла кле­вать неж­ные блес­тя­щие цве­точ­ки. Клю­нет — сле­зин­ку уро­нит, еще клю­нет — еще сле­зин­ку уро­нит.

Зад­ви­гались, за­ходи­ли по все­му де­реву зо­лотые, се­реб­ря­ные цве­точ­ки, раз­дви­нулись на обе сто­роны, от­кры­лось дуп­ло, вы­шел из не­го доб­рый ста­рик: во­лосы длин­ные, по са­мые пле­чи, блес­тят, как перья бе­лые пти­цы а­ис­та; ли­цо ру­мяное, све­жее, гла­за жи­вые, яс­ные, как у мла­ден­ца. Не раз, не два ле­тала птич­ка по ле­су, сра­зу смек­ну­ла — сам дух де­рева пе­ред ней. Не ус­пе­ла клюв рас­крыть, а дух ей и го­ворит:

— Ты­сячу раз по ты­сяче лет жи­ву я в ле­су, а ни­ког­да не ви­дел слез птичь­их. Го­ворят лю­ди, не уме­ют пти­цы пла­кать. От­че­го же ты, зо­лотая птич­ка, нын­че зап­ла­кала, ста­риков­ское сер­дце сле­зами раз­бе­реди­ла?

За­чири­кала тут пта­ха ма­лая, да так пе­чаль­но:

— Доб­рый де­душ­ка! Вот что я нын­че ви­дела, вот от­че­го опе­чали­лась.

По­нимал лес­ной ста­рец язык пти­чий, и рас­ска­зала ему зо­лотая птич­ка все по по­ряд­ку. Как Лю Чунь-тянь бед­но жил, как за сво­ей ста­рой ма­терью хо­дил, как ле­карс­тво ей до­бывал, как вмес­те с же­ной уби­вал­ся, ког­да мать умер­ла. Выс­лу­шал птич­ку ста­рец, ни­чего не ска­зал. Сто­ит, мол­чит, ду­му ду­ма­ет. А птич­ка знай твер­дит:

— Верь, доб­рый де­душ­ка! Хо­рошие они лю­ди, Лю Чунь-тянь да его же­на, спра­вед­ли­вые!

За­мотал ста­рик го­ловой и го­ворит:

— Вот что я те­бе ска­жу, пта­ха ма­лая! Чтоб уз­нать, хо­рош ли че­ловек, плох ли, ви­деть еще на­доб­но, как он к чу­жим лю­дям от­но­сит­ся.

По­кача­ла пта­ха го­ловой и от­ве­ча­ет:

— Да ты сам пой­ди пог­ля­ди, тог­да и уз­на­ешь, ка­кие оба они спра­вед­ли­вые да хо­рошие.

Ста­рец ше­лох­нулся, то­щей ста­рухой обер­нулся — платье ла­таное-пе­рела­таное, жи­вого мес­та нет.

Го­ворит ста­руха:

— Пта­ха зо­лотые перья! Я и впрямь схо­жу, на них пог­ля­жу!

А Лю Чунь-тянь с же­ной, как схо­рони­ли мать, в до­ме си­дят, го­рю­ют, ку­сок в гор­ло не идет. Вдруг смот­рят — ста­руха в во­ротах сто­ит, то­щая-пре­тощая, ве­тер ду­нет — с ног сва­лит. Жал­ко им ста­руху — мо­чи нет.

А ста­руха им и го­ворит:

— Лю­ди доб­рые, дай­те хоть су­хой ле­пеш­ки по­есть!

Вско­чил Лю Чунь-тянь, пос­ко­рее ле­пеш­ку выб­рал са­мую луч­шую, ста­рухе от­дал. Пу­ще преж­не­го же­на пе­чалит­ся и го­ворит ста­рухе:

— Ма­туш­ка! В твои ли го­ды че­рез ов­ра­ги пе­реби­рать­ся да че­рез кру­чи! Не­бось и но­ги не хо­дят!

От­ве­ча­ет ей ста­руха:

— Од­на я в це­лом све­те, ни сы­на, ни доч­ки, нег­де го­лову прик­ло­нить, где упа­ду, там и смерть за­берет.

Гля­дит Лю Чунь-тянь на ста­руху, ма­туш­ку — по­кой­ни­цу вспо­мина­ет, и у этой го­ремы­ки, ви­дать, ни од­но­го счас­тли­вого дня в жиз­ни не бы­ло. Слы­хан­ное ли де­ло, в та­кие-то го­ды по­бирать­ся — у од­но­го ри­су гор­сточ­ку вып­ро­сить, у дру­гого ле­пеш­ки ку­сок.

И го­ворит Лю Чунь-тянь ста­рухе:

— Ос­та­вай­ся жить у нас, ма­туш­ка, ко­ли не брез­гу­ешь на­шей бед­ностью!

А же­на ему вто­рит:

— На­ша ма­туш­ка умер­ла, бу­дешь в до­ме за стар­шую.

Сог­ла­силась ста­руха, ста­ла жить с Лю Чунь-тя­нем и его же­ной. Уж так они за ней уха­жива­ли, так ее об­ха­жива­ли, что и рас­ска­зать труд­но.

Лю нет-нет да и ска­жет же­не:

— Смот­ри не да­вай ни­чего ма­туш­ке де­лать. Ста­рый что ма­лый, слаб да не­мощен.

Са­ми они с же­ной ни днем, ни ночью от­ды­ха се­бе не да­ют. Ви­дит это ста­руха, как ей на ка­не уси­деть? Вот и ста­ра­ет­ся по­мочь: то огонь раз­ве­дет, то со­евый сыр че­рез си­то про­цедит. А они как нас­тря­па­ют еды, так пер­вым де­лом ста­рухе от­ве­дать да­дут.

Же­на нет-нет да и ска­жет по­тихонь­ку му­жу:

— Ста­рому че­лове­ку рис си­лы при­бав­ля­ет. А у мо­лодо­го и так си­ла есть, по­голо­дать мо­жет.

Ска­зать по прав­де, труд­но им жи­лось. Но все трое друг друж­ке по­мога­ли, в сог­ла­сии жи­ли.

Вер­но го­ворят: мно­го дней про­живешь — че­лове­ка пой­мешь. Про­шел год, пос­ле еще год. Креп­ко по­люби­ли Лю Чунь-тянь и его же­на доб­рую жен­щи­ну. Вот и тре­тий год к кон­цу под­хо­дит. Но как-то раз клик­ну­ла их обо­их ста­руха и го­ворит:

— Приш­ла мне по­ра уй­ти от вас, де­туш­ки!

Не жда­ли, не га­дали муж с же­ной, что та­кое прик­лю­чит­ся мо­жет. Го­ворит пе­чаль­но Лю Чунь-тянь:

— Чем не пот­ра­фили мы те­бе, ма­туш­ка? Или опос­ты­лела на­ша жизнь горь­кая?

Спра­шива­ет же­на:

— Уж не я ли не­наро­ком сло­во те­бе ка­кое ху­дое ска­зала или чем дру­гим сер­дце твое по­рани­ла?

По­кача­ла жен­щи­на го­ловой и от­ве­ча­ет:

— Не му­чай­те вы се­бя нап­расны­ми ду­мами. С ва­ми и горь­кие дни слад­ки­ми по­кажут­ся, ра­на на сер­дце за­живет. Толь­ко не мо­гу я боль­ше ос­та­вать­ся здесь, на­доб­но мне ухо­дить.

Не от­пуска­ет Лю Чунь-тянь ста­руху, и так уго­вари­ва­ет, и эдак уве­щева­ет. Жа­лость его одо­лела. Кто на­кор­мит го­ремы­ку, кто на­по­ит?

Го­ворит ей Лю Чунь-тянь:

— Уй­дешь, пус­то в до­ме ста­нет. В не­ведо­мые края по­дашь­ся, где те­бя ис­кать бу­дем?

Пла­чет же­на, сле­зами за­лива­ет­ся:

— Жи­ли мы вмес­те — кор­ни горь­кой ли­аны пе­реви­тые. Ве­тер да иней три го­да вмес­те тер­пе­ли. По­кинешь ты нас — не ви­дать нам по­коя.

По­дума­ла ста­рая, по­дума­ла и от­ве­ча­ет:

— Не на­до ме­ня уго­вари­вать, не на­до уп­ра­шивать, дол­жна я уй­ти. Схо­дите луч­ше к де­реву, у са­мых кор­ней гли­ны на­копай­те. Вы­леп­лю я вам че­ловеч­ка, на ме­ня по­хоже­го. За­тос­ку­ете, на че­ловеч­ка пог­ля­дите.

Ви­дят муж с же­ной: ни­как не уго­ворить ста­руху. Пош­ли к де­реву, на­копа­ли гли­ны, до­мой при­нес­ли. Взя­ла ста­руха гли­ну, да­вай ее мять. Мнет да при­гова­рива­ет:

В де­рев­не вяз сто­ит, у вя­за Лю Чунь-тянь жи­вет.

Жи­ла я у не­го, жи­ла, три го­да про­жила.

Нын­че ухо­жу, да не­чего ос­та­вить ему.

Вы­леп­лю из гли­ны че­ловеч­ка,

Че­лове­чек плю­нет — се­реб­ря­ную мо­нету выб­ро­сит.

Ска­зала так ста­руха, а че­лове­чек уже го­тов, точь-в-точь ста­руха. Рот рас­кро­ет — изо рта се­реб­ря­ные мо­неты сып­лются. Зас­мотре­лись муж с же­ной, не за­мети­ли, как ста­руха ис­чезла. Тут толь­ко смек­ну­ли они, что ста­руха эта бес­смертной бы­ла. Жи­вут муж с же­ной — го­ря не зна­ют. Проз­на­ли про то со­седи, ко­торые к вос­то­ку от сте­ны жи­ли, Ван Юй-фэн да его же­на, по­диви­лись. Преж­де, ког­да Лю Чунь-тянь с же­ной в бед­ности жи­ли, со­седи к ним ни но­гой, А сей­час вдруг про­ведать их на­дума­ли. Во­шел Ван Юй-фэн в дом, нет что­бы раз­го­вор за­вес­ти, сло­во доб­рое ска­зать, ры­щет по всем уг­лам сво­ими кры­сины­ми гла­зами, то на вос­ток ки­нет взгляд, то на за­пад, смот­рел, смот­рел и выс­мотрел гли­няно­го че­ловеч­ка. Сто­ит че­лове­чек на сто­лике, изо рта у не­го се­реб­ря­ные мо­неты сып­лются, зве­нят. До раз­го­воров ли тут? Уви­дел Ван Юй-фэн че­ловеч­ка и спра­шива­ет:

— От­ку­да у вас это сок­ро­вище?

Не уме­ют Лю Чунь-тянь с же­ной врать, всю прав­ду и вы­ложи­ли. По­бежал Ван Юй-фэн до­мой, все же­не рас­ска­зал. Взя­ли они ве­рев­ку и мать за­души­ли. Те­перь, ду­ма­ют, в до­ме ртом мень­ше да еще гли­няно­го че­ловеч­ка мож­но бу­дет за­полу­чить. Вы­год­ное дель­це об­тя­пали! Се­ли они во дво­ре, за­голо­сили, а слез нет — слу­шать тош­но. При­летел ве­тер, за­шумел, за­гудел, толь­ко бы не слы­шать этих зло­де­ев. Сол­нце от злос­ти еще жел­тее ста­ло. Сер­ди­то за­кача­лась вет­ка на вя­зе. Уви­дала ли­ходе­ев зо­лотая птич­ка, ус­лы­хала их воп­ли ис­тошные, раз­гне­валась, ос­трый клюв рас­кры­ла, круг­лы­ми гла­зами на них зло смот­рит. Оп­ро­тиве­ло ей слу­шать их прит­ворный плач. От­ряхну­ла пта­ха пе­рыш­ки, крылья рас­пра­вила, вмес­те с пес­ком да вет­ром уле­тела.

В бе­де дру­га ищут. И от­пра­вилась пта­ха ма­лая ис­кать доб­ро­го ду­ха, то­го, что в дуп­ле жи­вет. Крыль­ями ма­шет — ле­тит, хвос­том вер­тит — спе­шит. Ле­тела-ле­тела, в дре­мучий лес при­лете­ла, на ста­рую ака­цию се­ла. Толь­ко не удер­жать­ся ей на вет­ке, сду­ло ее вет­ром. Все креп­ча­ет ве­тер, листья с де­ревь­ев сры­ва­ет, по не­бу их го­нит. Ста­ра­ет­ся пта­ха ма­лая, сов­сем из сил вы­билась, ни­как не сесть ей на боль­шую ака­цию. Все пе­рыш­ки ее блес­тя­щие ве­тер рас­тре­пал, все ко­гот­ки ей по­ломал. Как те­перь за вет­ки цеп­лять­ся? На­летел ве­тер на ли­ану, все вет­ки ее пе­реме­шал, се­реб­ря­ные и зо­лотые цве­точ­ки в ку­чу сбил. Хо­тела пта­ха за ли­ану уце­пить­ся, ве­тер ее в сто­рону от­бро­сил. Уда­рилась пта­ха о ствол су­хой, ей бы раз­бить­ся, а она и не чу­ет. Это дух из дуп­ла ру­ку вы­сунул, пта­ху взял. Жал­ко доб­ро­му стар­цу пта­ху, и до­сада его раз­би­ра­ет.

Го­ворит ста­рец:

— Пта­ха ма­лая, перья зо­лотые! Ве­тер ду­ет, а ты по све­ту ле­та­ешь! Или бе­да ка­кая те­бя при­вела? Или не­ведо­мо те­бе, что доб­рые суп­ру­ги дав­но жи­вут в до­воль­стве, нуж­ды не зна­ют?

От­ве­ча­ет зо­лотая пта­ха:

— Доб­рый де­душ­ка! Злость во мне аж ки­пит. Не зна­ешь ты, ка­кие нын­че де­ла тво­рят­ся! А как уз­на­ешь — пой­мешь, от­че­го я ле­тела, вет­ра не по­бо­ялась, не бу­дешь ме­ня ви­нить.

И по­веда­ла пта­ха ма­лая все, как есть, по по­ряд­ку, как Ван Юй-фэн бо­гато жил, мать не по­читал да оби­жал, как на гли­няно­го че­ловеч­ка по­зарил­ся, как мать ве­рев­кой уда­вил. Как пос­ле со сво­ей же­ной во дво­ре го­лосил, слез не лил. Про все рас­ска­зала стар­цу пта­ха ма­лая, а по­том го­ворит:

— Верь, доб­рый де­душ­ка! Злые они лю­ди, Ван Юй-фэн и его же­на! Нес­пра­вед­ли­вые!

По­качал ста­рик го­ловой и го­ворит:

— Пта­ха ма­лая, перья зо­лотые, не ве­рю я, что есть та­кие ли­ходеи на све­те! Слы­хан­ное ли де­ло, род­ную мать из­вести, до смер­ти ее до­вес­ти!

За­мота­ла птич­ка го­ловой и от­ве­ча­ет:

— Да ты сам пой­ди пог­ля­ди, тог­да и уз­на­ешь, ка­кие жад­ные они да злов­редные!

Ста­рец ше­лох­нулся, то­щей ста­рухой обер­нулся — платье ла­таное-пе­рела­таное, жи­вого мес­та нет.

Го­ворит ста­руха:

— Пта­ха ма­лая, перья зо­лотые! Я и впрямь схо­жу, на них пог­ля­жу!

А Ван Юй-фэн с же­ной, как схо­рони­ли ма­туш­ку, толь­ко и ду­ма­ют, как бы бес­смертная ско­рее приш­ла. За­голо­сят — гла­за су­хие, — за во­рота выг­ля­нут, опять за­голо­сят — опять за во­рота пог­ля­дят. Уж и не знаю, сколь­ко ча­сов они так про­сиде­ли. Вдруг смот­рят — ве­тер на­летел, пе­сок зак­ру­жил­ся, у во­рот ста­рая ста­руха по­яви­лась, до во­рот кое-как доб­ра­лась, ос­та­нови­лась. Хо­тела же­на прог­нать го­ремы­ку, муж не дал, ста­руха точь-в-точь гли­няный че­лове­чек, ко­торо­го он у Лю Чунь-тя­ня ви­дел. По­бежал он к во­ротам да как зак­ри­чит:

— Доб­рая ма­туш­ка, бес­смертная! За­ходи в дом пос­ко­рей. Мы те­бя на сла­ву по­пот­чу­ем! Не то что Лю Чунь-тянь!

За­мота­ла ста­руха го­ловой и го­ворит:

— Ни­какая я не бес­смертная, прос­тая ста­руха бед­ная. По­жалей­те ме­ня, дай­те су­хой ле­пеш­ки по­есть!

Пош­ла же­на Ван Юй-фэ­на в дом за ле­пеш­кой, а са­ма вор­чит:

— С ка­кой ста­ти ста­руху бед­ную пот­че­вать как бес­смертную?

По­ис­ка­ла же­на, по­ис­ка­ла, наш­ла су­хую ле­пеш­ку, ко­торую со­баке при­пас­ла, ста­рухе бро­сила.

Го­ворит Ван Юй-фэн ста­рухе:

— Ма­туш­ка! В твои ли го­ды че­рез ов­ра­ги пе­реби­рать­ся да че­рез кру­чи? Не­бось и но­ги не хо­дят!

— Од­на я в це­лом све­те, ни сы­на, ни доч­ки, нег­де го­лову прик­ло­нить. Где упа­ду, там и смерть за­берет.

Ус­лы­хал это Ван Юй-фэн, об­ра­довал­ся. Ста­руха эта на­вер­ня­ка бес­смертная. Точь-в-точь та­кие сло­ва она и Лю Чунь-тя­ню го­вори­ла.

А Ван Юй-фэ­ну толь­ко это­го и на­до. Го­ворит он ста­рухе:

— Ос­та­вай­ся с на­ми жить. В до­ме ком­на­та сво­бод­ная есть.

Ус­лы­хала это же­на, рас­тре­вожи­лась, не стер­пе­ла и го­ворит гром­ким го­лосом:

— Не ус­пе­ли от од­но­го рта из­ба­вить­ся, ты ды­ру на­шел, ку­да пи­щу сва­ливать.

Ни­чего ста­руха не ска­зала, за Ван Юй-фэ­ном в дом пош­ла. Тут как раз и обед по­дос­пел. Еды у Ван Юй-фэ­на всег­да вдо­воль, как на праз­дник. От­ве­ли муж с же­ной ста­руху в пус­тую ком­на­ту, а са­ми уш­ли, на­елись, на­пились, ос­татки ста­рухе от­несли — нем­но­го ово­щей да хо­лод­но­го ри­су. На ужин то же са­мое по­дали.

Спать лег­ли, в третью стра­жу прос­ну­лись — за­ныло у скряг сер­дце от жад­ности.

Же­на бор­мо­чет:

— Бед­няк — он и есть бед­няк. Зря еду пе­рево­дим.

Взя­ло Ван Юй-фэ­на сом­не­ние: «Вдруг, ду­ма­ет, ста­руха и впрямь не бес­смертная, тог­да это пря­мой убы­ток». Ду­мал он, ду­мал и как хва­тит ку­лаком по сто­лу:

— Лад­но, — го­ворит, — при­думал я один спо­соб!

Выс­лу­шала же­на му­жа, об­ра­дова­лась и го­ворит:

— Луч­ше и не при­дума­ешь! Ко­ли она и вправ­ду бес­смертная, бу­дет у нас гли­няный че­лове­чек, ко­торый се­реб­ря­ными мо­нета­ми сып­лет, ко­ли прос­то ста­руха бед­ная, вы­гоним ее, и де­лу ко­нец.

Ви­дят они, что не ус­нуть им боль­ше, вста­ли, к ста­рухе пош­ли. Спит ста­руха креп­ким сном. Раз­бу­дили ее муж с же­ной, си­лой под­ня­ли. Го­ворит ей Ван Юй-фэн:

— Ко­ли ты и вправ­ду бес­смертная, а толь­ко обер­ну­лась ста­рухой, сле­пи нам гли­няно­го че­ловеч­ка, у ко­торо­го се­реб­ря­ные мо­неты изо рта сып­лются. Сле­пишь — я те­бя три го­да кор­мить бу­ду.

Смот­рит на них ста­руха, мол­чит, ни­как не пой­мет, в чем де­ло. Обоз­ли­лась же­на, не стер­пе­ла да как зак­ри­чит:

— Так я и зна­ла, ни­какая она не бес­смертная, прос­то ни­щая да бед­ная!

Не ис­пу­галась ста­руха, не рас­серди­лась, улыб­ну­лась и го­ворит:

— По­ра мне от вас ухо­дить. Иди­те к де­реву, из-под са­мых кор­ней гли­ны на­копай­те. Слеп­лю вам че­ловеч­ка, не зря я к вам при­ходи­ла!

Ус­лы­хали это муж с же­ной, се­бя не пом­нят от ра­дос­ти, пош­ли гли­ну ко­пать, на­копа­ли, в дом во­роти­лись. Взя­ла ста­руха гли­ну, ста­ла ле­пить. Ле­пит да при­гова­рива­ет:

В де­рев­не вяз сто­ит, у вя­за Ван Юй-фэн жи­вет,

Вче­ра приш­ла, до треть­ей стра­жи по­была, ухо­дить по­ра,

Нын­че ухо­жу, да не­чего ос­та­вить ему.

Вы­леп­лю из гли­ны че­ловеч­ка,

Че­лове­чек плю­нет — изо рта овод вы­летит.

Ска­зала так ста­руха, а че­лове­чек уже го­тов. Не то на Ван Юй-фэ­на по­хож, не то на его же­ну. Рас­крыл че­лове­чек рот, ста­ли изо рта ово­ды вы­летать, ог­ромные, один дру­гого боль­ше, в три паль­ца тол­щи­ной. Ки­нулись ово­ды к лам­пе, жуж­жат. А ста­руха вдруг ис­чезла. Об­ле­пили тва­ри по­ганые Ван Юй-фэ­на да его же­ну. Од­но­го прих­лопнут — вто­рой жа­лит, вто­рого от­го­нят — тре­тий ку­са­ет­ся. Вско­рос­ти ли­ца у обо­их рас­пухли — глаз не от­крыть. Ста­ли муж с же­ной от бо­ли по зем­ле ка­тать­ся.