Безрогая корова

У этой не­обык­но­вен­ной без­ро­гой ко­ровы не бы­ло ни хо­зя­ина, ни род­ных, и жи­ла она в хи­жине сов­сем од­на, как вдо­ва. Она уме­ла плес­ти ци­нов­ки, ткать ма­терию и го­ворить по-че­ловечьи. И да­же спа­ла она на пос­те­ли. Те, кто тай­ком про­бирал­ся к ней в хи­жину, ви­дели, что у нее все сто­ит по сво­им мес­там, пол чис­то под­ме­тен, по­суда вы­мыта, — как по­лага­ет­ся у за­бот­ли­вой хо­зяй­ки.

Ко­рова эта, как все ко­ровы, пи­талась тра­вой, но, по­доб­но всем жен­щи­нам, ела и ва­реный рис. С ран­не­го ут­ра она ухо­дила на пас­тби­ще и воз­вра­щалась до­мой поз­дно ве­чером, не­ся на спи­не вя­зан­ку хво­рос­та для сво­его оча­га. Кро­ме ри­са, ма­ни­ока и кар­то­феля она вы­ращи­вала раз­ные ово­щи — фа­соль, нап­ри­мер, — и ни­ког­да не за­быва­ла сва­рить их, преж­де чем съ­есть. Ко­роче го­воря, это бы­ла са­мая нас­то­ящая жен­щи­на, толь­ко об­росшая шерстью, с хвос­том и на че­тырех но­гах. Од­нажды пас­лась Без­ро­гая Ко­рова на пас­тби­ще и за­мети­ла в тра­ве что-то стран­ное. Она по­дош­ла поб­ли­же, что­бы по­луч­ше рас­смот­реть, и уви­дела боль­шое со­вер­шенно бе­лое яй­цо. Оно по­каза­лось ей та­ким кра­сивым, та­ким уди­витель­ным, что она с ве­личай­шей ос­то­рож­ностью, бо­ясь как-ни­будь его не раз­бить, взя­ла яй­цо и от­несла до­мой.

Она спле­ла три кор­зинки, пос­та­вила их од­ну в дру­гую и на дно са­мой ма­лень­кой по­ложи­ла яй­цо. Нес­коль­ко раз в день она от­кры­вала кор­зи­ны, что­бы по­любо­вать­ся сво­им сок­ро­вищем.

Как же она огор­чи­лась, за­метив од­нажды ут­ром, что яй­цо как буд­то трес­ну­ло! Она, как всег­да, пош­ла на пас­тби­ще, но нес­частье, слу­чив­ше­еся с яй­цом, не да­вало ей по­коя; как толь­ко она вспо­мина­ла, что про­изош­ло, у нее на гла­за на­вер­ты­вались сле­зы. Ед­ва нас­ту­пил ве­чер, Без­ро­гая Ко­рова за­торо­пилась до­мой и толь­ко ус­пе­ла про­сунуть го­лову в дверь, сей­час же пос­мотре­ла ту­да, где сто­яли кор­зи­ны. Что за чу­до! Яй­цо и впрямь трес­ну­ло, но ка­кая кра­сивая де­воч­ка из не­го вы­лупи­лась! Ко­рова не зна­ла, что и ду­мать: то ей ка­залось, что ре­бенок су­лит боль­шую уда­чу, то она бо­ялась, что это дур­ной знак. Все-та­ки она ре­шила ос­та­вить де­воч­ку у се­бя и — пло­хо ли, хо­рошо ли — вос­пи­тала ее.

Прош­ло мно­го лет, и ма­лют­ка, вы­лупив­ша­яся из яй­ца, прев­ра­тилась в кра­сивую де­вуш­ку. Ко­рова-мать наз­ва­ла ее Ра­зу­ала­ваву­лу, что зна­чит Длин­но­воло­сая Кра­сави­ца. Од­нажды ан­дри­ам­ба­ху­ака юга, охо­тясь за ди­кими пти­цами, заб­рел в эти мес­та и уви­дел Длин­но­воло­сую Кра­сави­цу, гу­ляв­шую око­ло сво­ей хи­жины. По­ражен­ный кра­сотой ее ли­ца ан­дри­ам­ба­ху­ака по­дошел и за­гово­рил с ней, и ему так пон­ра­вил­ся ее неж­ный го­лос, что он поп­ро­сил Длин­но­воло­сую Кра­сави­цу стать его же­ной.

— Го­ре! — ска­зала де­вуш­ка. — У ме­ня не хва­та­ет ду­ху от­ка­зать те­бе, но я уве­рена, что ты сам не за­хочешь на мне же­нить­ся. Моя мать не жен­щи­на, а ко­рова, хо­тя она жи­вет вмес­те со мной, ест из той же по­суды, что я, и спит со мной в од­ной пос­те­ли. Ког­да она сер­дится, она об­ли­зыва­ет мое ли­цо и на нем ни­чего не ос­та­ет­ся, кро­ме кос­тей.

Ус­лы­шав эти сло­ва, ан­дри­ам­ба­ху­ака ис­пу­гал­ся; он поп­ро­щал­ся с нес­час­тной де­вуш­кой и с грустью ушел прочь. По­том при­ходил ан­дри­ам­ба­ху­ака се­вера и ушел, как ан­дри­ам­ба­ху­ака юга. По­том при­ходи­ли друг за дру­гом ан­дри­ам­ба­ху­аки вос­то­ка и за­пада и то­же уш­ли. На­конец ан­дри­ам­ба­ху­ака се­реди­ны ос­тро­ва поп­ро­сил де­вуш­ку стать его же­ной и ус­лы­шал то же, что все дру­гие. Но этот ан­дри­ам­ба­ху­ака в от­вет вос­клик­нул:

— Я люб­лю те­бя и все рав­но хо­чу взять те­бя в же­ны! Со­бирай­ся, мы сей­час же ухо­дим.

Что бы­ло де­лать Длин­но­воло­сой Кра­сави­це? Ей хо­телось поп­ро­сить раз­ре­шения у ма­тери, но она зна­ла, что не по­лучит его; уй­ти же са­моволь­но — пос­ту­пок не­хоро­ший и опас­ный. На­конец, так как сер­дце ее стре­милось к ан­дри­ам­ба­ху­аке, она ре­шила пой­ти с ним. Мо­лодые лю­ди и их про­вожа­тые унес­ли из до­ма Ко­ровы все при­пасы — ма­ис, фа­соль, рис, фис­ташки — все, что нуж­но для тканья, и всю по­суду, зах­ва­тив да­же гор­шки и та­рел­ки. Они хо­рошень­ко за­пер­ли две­ри и ок­на и от­пра­вились в путь, ста­ра­ясь ид­ти как мож­но ско­рее.

Но ед­ва они отош­ли от хи­жины, как по­чувс­тво­вали, что их нас­ти­га­ет страш­ный вихрь.

— Го­ре нам! — вос­клик­ну­ла Длин­но­воло­сая Кра­сави­ца. — Мать прес­ле­ду­ет нас. Этот вихрь зна­чит, что она уже близ­ко.

Без­ро­гая Ко­рова нес­лась со всех ног. Приб­ли­зив­шись к бег­ле­цам, она за­пела:

О Кра­сави­ца Длин­но­воло­сая! О Кра­сави­ца Длин­но­воло­сая!
Ку­да ты идешь? Ку­да ты идешь?
По­чему ты ме­ня по­кину­ла?
Чем я те­бя оби­дела?

Бег­ле­цы в стра­хе про­дол­жа­ли путь, но Ко­рова-мать приб­ли­жалась. Они уже раз­ли­чали ее ог­ромные крас­ные гла­за, из ко­торых, ка­залось, вы­лета­ли ог­ненные ис­кры. Ко­рова сно­ва ста­ла при­зывать свою при­ем­ную дочь, ко­торая уже чувс­тво­вала на се­бе ее ды­хание. Тог­да Ра­зу­ала­ваву­лу спо­кой­но от­ве­тила, как буд­то ей не­чего бы­ло бо­ять­ся и не­чего скры­вать:

О ми­лая ма­ма! О ми­лая ма­ма!
Я не по­кидаю те­бя. Я не по­кидаю те­бя.
Но за­муж вы­ходить раз­ве не­хоро­шо?
В муж­ни­ном до­ме жить раз­ве не по­ложе­но?

Го­воря так, она рас­сы­пала по до­роге фа­соль. Уви­дав фа­соль, Ко­рова-мать ос­та­нови­лась как вко­пан­ная. «Что за ду­роч­ка моя Длин­но­воло­сая Кра­сави­ца! — уди­вилась она. — Го­ворит, что хо­чет вый­ти за­муж, а са­ма без поль­зы бро­са­ет на до­роге фа­соль! Что же она по­садит на ого­роде сво­его му­жа? Под­бе­ру-ка я ско­рее то, что она бро­сила». И Ко­рова при­нялась под­би­рать фа­соль. Тем вре­менем Длин­но­воло­сая Кра­сави­ца и ее спут­ни­ки убе­жали. Раз­до­садо­ван­ная Ко­рова сно­ва пус­ти­лась их до­гонять; она опять ста­ла звать свою дочь и опять ус­лы­шала тот же от­вет. В этот раз бег­ле­цы рас­сы­пали на до­роге фис­ташки.

— Ну и ду­роч­ка моя дочь, — ска­зала Ко­рова. — Ес­ли она боль­ше не хо­тела со мной жить, по­чему она не уш­ла с пус­ты­ми ру­ками? А ес­ли уж она унес­ла мои при­пасы, за­чем она зас­тавля­ет ме­ня их под­би­рать? Вид­но, ни­чего не по­дела­ешь с этой дев­чонкой, при­дет­ся ей по­казать, что не­даром я ем фис­ташки.

Так го­вори­ла Ко­рова, под­би­рая то, что бро­сила де­вуш­ка. По­том она сно­ва пус­ти­лась бе­жать. Ей приш­лось под­би­рать и ма­ис, и рис, и гли­няные кув­ши­ны, и де­ревян­ные та­рел­ки, и всю до­маш­нюю ут­варь, и все ткац­кие при­над­лежнос­ти; ско­ро бег­ле­цам не­чего бы­ло бро­сать, а до де­рев­ни ан­дри­ам­ба­ху­аки бы­ло еще да­леко. Страш­ное жи­вот­ное приб­ли­жалось. Тог­да Ра­зу­ала­ваву­лу ска­зала сво­ему воз­люблен­но­му:

— Бе­ги, я не хо­чу, что­бы ты по­гиб, как я.

Ан­дри­ам­ба­ху­ака се­реди­ны ос­тро­ва вмес­те со сво­ими то­вари­щами бро­сил­ся бе­жать и спря­тал­ся не­пода­леку в глу­хой ча­ще ле­са. Разъ­ярен­ная Ко­рова нас­тигла де­вуш­ку. Страш­ным го­лосом при­нялась она рас­пе­кать свою при­ем­ную дочь:

— О Длин­но­воло­сая Кра­сави­ца, по­чему же ты ме­ня по­кину­ла? Ес­ли ты не хо­тела боль­ше со мной жить, по­чему ты ни­чего мне не ска­зала? Что же это за ду­рость унес­ти все из мо­его до­ма, а по­том на­роч­но бро­сать на до­роге, что­бы зас­та­вить ме­ня под­би­рать!

При этих сло­вах Ко­рова лиз­ну­ла сво­им шер­ша­вым язы­ком ли­цо Кра­сави­цы и сод­ра­ла с не­го всю ко­жу и мя­со, так что ос­та­лись од­ни бе­лые кос­ти.

— Иди те­перь ку­да хо­чешь и де­лай что хо­чешь, — ска­зала она. По­том Ко­рова соб­ра­ла все, что под­ня­ла на до­роге, взя­ла ко­жу, сод­ранную с ли­ца де­вуш­ки, и вер­ну­лась в свою оди­нокую хи­жину. При­дя до­мой, она по­веси­ла ко­жу над оча­гом.

Ког­да Без­ро­гая Ко­рова уш­ла, мо­лодой ан­дри­ам­ба­ху­ака вер­нулся к Длин­но­воло­сой Кра­сави­це. Как же он уди­вил­ся и ис­пу­гал­ся, уви­дав го­лый че­реп, го­ворив­ший че­ловечь­им го­лосом! Ан­дри­ам­ба­ху­ака се­реди­ны ос­тро­ва по­садил нес­час­тную де­вуш­ку на но­сил­ки и, при­дя в де­рев­ню, ве­лел сво­им спут­ни­кам не го­ворить ни сло­ва о том, что про­изош­ло. А что­бы ник­то в де­рев­не не уви­дел его не­вес­ту, ан­дри­ам­ба­ху­ака по­селил ее в са­мой даль­ней хи­жине и стро­го-нас­тро­го при­казал ни­кому к ней не под­хо­дить. Но бол­товни от это­го бы­ло ни­чуть не мень­ше. Две пер­вые же­ны ан­дри­ам­ба­ху­аки нас­ме­хались над ним и его но­вой под­ру­гой, и ан­дри­ам­ба­ху­аку это очень огор­ча­ло.

Он все рав­но наз­на­чил день свадь­бы с треть­ей же­ной, и в ука­зан­ный срок соб­ра­лось мно­жес­тво на­рода, что­бы при­нять учас­тие в праз­днестве. По обы­чаю, в этот день же­ны-со­пер­ни­цы дол­жны вый­ти из сво­их хи­жин, что­бы лю­ди ре­шили, кто из них кра­сивее. В спо­ре при­нима­ют учас­тие все: пе­ред са­мой кра­сивой хло­па­ют в ла­доши, а над дру­гими же­нами сме­ют­ся и драз­нят их. По дру­гому обы­чаю тех вре­мен, жен­щи­нам за­ранее ве­лят сплес­ти нес­коль­ко ци­новок и сот­кать са­лаку сво­ему му­жу. Ког­да все это объ­яви­ли Ра­зу­ала­ваву­лу, она горь­ко зап­ла­кала; по ко­же с ее ли­ца, ко­торую Без­ро­гая Ко­рова по­веси­ла над сво­им оча­гом, по­тек­ли сле­зы, и огонь в оча­ге по­гас. Ко­рова-мать рас­серди­лась, по­тому что она не мог­ла сва­рить се­бе обед; по­том она уви­дела, что огонь за­лили сле­зы ее до­чери, и по­бежа­ла к Длин­но­воло­сой Кра­сави­це, что­бы уз­нать, по­чему она пла­чет.

— По­чему я пла­чу, ма­ма? По­тому, что я не мо­гу сплес­ти ци­нов­ки, ко­торые мне ве­лели при­гото­вить для ан­дри­ам­ба­ху­аки, мо­его му­жа.

Ма­тери ста­ло жаль ее.

— Не бес­по­кой­ся, доч­ка, при­неси мне трос­тник.

Без­ро­гая Ко­рова ста­ла же­вать трос­тник, и он прев­ра­тил­ся в кра­сиво спле­тен­ные ци­нов­ки. По­том она ска­зала:

— Дай мне шел­ка, что­бы сде­лать са­лаку.

Ко­рова на­чала же­вать шелк, и пря­мо у нее во рту он прев­ра­тил­ся в блес­тя­щую, пе­рели­ва­ющу­юся раз­ны­ми цве­тами са­лаку.

Де­вуш­ка поб­ла­года­рила мать, и Без­ро­гая Ко­рова вер­ну­лась в свою хи­жину. На сле­ду­ющий день Длин­но­воло­сой Кра­сави­це ве­лели при­гото­вить­ся к свадь­бе. Она опять зап­ла­кала, и в хи­жине Ко­ровы сле­зы опять по­лились в очаг и за­гаси­ли огонь. Мать сно­ва при­бежа­ла в де­рев­ню ан­дри­ам­ба­ху­аки се­реди­ны ос­тро­ва.

— О ма­ма! Зав­тра моя свадь­ба. Мне при­дет­ся по­казать всем свое ли­цо, от ко­торо­го ос­та­лись од­ни кос­ти. Мо­ему му­жу бу­дет стыд­но за ме­ня, а лю­ди в де­рев­не бу­дут сме­ять­ся над мо­ей бе­дой. Луч­ше бы я умер­ла.

Сжа­лилась Без­ро­гая Ко­рова, сно­ва об­ли­зала ли­цо до­чери, и оно тут же рас­цве­ло и за­си­яло уди­витель­ной кра­сотой.

На сле­ду­ющий день мно­жес­тво лю­дей тес­ни­лось на пло­щади для соб­ра­ний: всем хо­телось при­нять учас­тие в сва­деб­ном праз­днестве и в смот­ре жен. По обы­чаю, сна­чала по­яви­лись две пер­вые же­ны ан­дри­ам­ба­ху­аки; все хва­лили их за кра­соту. По­том нас­та­ла оче­редь Длин­но­воло­сой Кра­сави­цы вый­ти из хи­жины. Ког­да она по­яви­лась, лю­дям ста­ло ка­зать­ся, буд­то взош­ла лу­на или заб­лесте­ло зо­лото. Ее объ­яви­ли кра­сивей­шей из кра­сивых, прек­расней­шей из прек­расных. С по­чес­тя­ми от­ве­ли ее в хи­жину ан­дри­ам­ба­ху­аки, а две со­пер­ни­цы, осы­па­емые бранью и нас­мешка­ми, убе­жали на даль­ний ко­нец де­рев­ни, что­бы скрыть от всех свою до­саду. Эти две жен­щи­ны лю­то воз­не­нави­дели Без­ро­гую Ко­рову, вер­нувшую кра­соту де­вуш­ке с длин­ны­ми во­лоса­ми, и ре­шили ей отом­стить. Они по­сове­това­лись с де­ревен­ски­ми кол­ду­нами и прит­во­рились боль­ны­ми. Ан­дри­ам­ба­ху­ака сей­час же при­шел к кол­ду­нам, что­бы уз­нать, от­че­го за­боле­ли его же­ны.

Кол­ду­ны в один го­лос за­яви­ли, что в их бо­лез­ни ви­нова­та Без­ро­гая Ко­рова. Ес­ли Кор­рву не при­несут в жер­тву, жен­щи­ны ум­рут. Ан­дри­ам­ба­ху­ака рас­ска­зал об этом Длин­но­воло­сой Кра­сави­це, и она поз­ва­ла мать, что­бы пре­дуп­ре­дить ее об опас­ности. Но Ко­рова не ис­пу­галась и от­ве­тила:

— Не бес­по­кой­ся, ес­ли они ме­ня убь­ют, я су­мею им отом­стить. Ты толь­ко пос­та­рай­ся не есть мо­его мя­са. Со­бери все мои кос­ти до од­ной, по­ложи в семь кор­зин, пос­тавь их од­ну в дру­гую и за­рой в хи­жине в се­веро-вос­точном уг­лу.

В тот же день Без­ро­гую Ко­рову, мать треть­ей же­ны ан­дри­ам­ба­ху­аки, уби­ли, а две дру­гие же­ны сде­лали вид, буд­то сей­час же выз­до­рове­ли. Мя­со ко­ровы сва­рили и съ­ели.

Длин­но­воло­сая Кра­сави­ца сде­лала все, как ве­лела ей мать: она не при­кос­ну­лась к мя­су, за­бот­ли­во соб­ра­ла все кос­ти, сло­жила их в семь кор­зин и за­копа­ла в сво­ей хи­жине, в се­веро-вос­точном уг­лу. Мно­го раз она под­хо­дила к мо­гиле и пла­кала. И вот в один прек­расный день в этом мес­те по­яви­лось де­рев­це, оно вы­рос­ло, и на нем зац­ве­ли чу­дес­ные бе­лые цве­ты, ко­торые ста­ли прев­ра­щать­ся в жем­чу­га и се­реб­ря­ные пло­ды. Как толь­ко они по­яв­ля­лись, Ра­зу­ала­ваву­лу их сры­вала, и ско­ро она ста­ла очень бо­гатой. Две дру­гие же­ны за­видо­вали ей и то­же за­хоте­ли нар­вать пло­дов чу­дес­но­го де­рева. Но от жад­ности они так силь­но ух­ва­тились за вет­ки, что жем­чу­га и се­реб­ря­ные пло­ды по­сыпа­лись на них гра­дом. От это­го все те­ло и у той и у дру­гой тут же пок­ры­лось не­зажи­ва­ющи­ми яз­ва­ми. Обе­их жен прог­на­ли из хи­жины ан­дри­ам­ба­ху­аки и вда­ли от де­рев­ни пос­та­вили им жал­кий ша­лаш из зо­зоро, ко­торый пос­ле смер­ти стал их мо­гилой. А Длин­но­воло­сая Кра­сави­ца ос­та­лась единс­твен­ной же­ной ан­дри­ам­ба­ху­аки.

Сказ­ки, сказ­ки! По­басен­ки, по­басен­ки! Это не я врун, это ста­рики!