Разатуву и Ранунера

Ра­зату­ву был ан­дри­аной, по­тому что его отец был ан­дри­ам­ба­ху­акой, но — го­ре! — каж­дый раз, ког­да он при­водил же­ну, ро­дите­ли на­сыла­ли на нее злых ду­хов и она уми­рала. Го­ворят, они де­лали это по­тому, что не хо­тели, что­бы он же­нил­ся на жен­щи­не бо­лее низ­ко­го ро­да, чем их собс­твен­ный-

Так и по­велось: се­год­ня Ра­зату­ву же­нит­ся, зав­тра его же­на уми­ра­ет; он бе­рет дру­гую, на сле­ду­ющий день ее то­же окол­до­выва­ют и от­равля­ют. И так до­сади­ли Ра­зату­ву козьи ро­дите­лей, что он ре­шил уй­ти от сво­его без­жа­лос­тно­го от­ца и злой ма­тери. Он же­нил­ся на Ра­нуне­ре и стал с ней жить в дру­гой де­рев­не.

Но. «ког­да дол­го жи­вешь вмес­те, нуж­но нем­ножко по­жить врозь», го­ворит­ся в пос­ло­вице, и «кто бь­ет бак­лу­ши, то­го ждут лох­мотья». Прош­ло нем­но­го вре­мени, и Ра­зату­ву приш­лось пой­ти к Иза­лу тор­го­вать бы­ками, по­тому что «бед­ность го­нит с мес­та на мес­то». Рас­ста­ва­ясь с мо­лодой же­ной, Ра­зату­ву лас­ко­во бе­седо­вал с ней и да­вал ей мно­жес­тво со­ветов, как убе­речь­ся от бе­ды.

— Ни в ко­ем слу­чае не при­касай­ся к мя­су, ко­торое те­бе даст свек­ровь, и луч­ше сов­сем не вы­ходи из до­му.

Это бы­ли его пос­ледние сло­ва; он ушел, но еще дол­го ог­ля­дывал­ся на­зад, а она все сто­яла и смот­ре­ла ему вслед.

Кон­чился день, нас­тал ве­чер; про­бежа­ла не­деля, за ней дру­гая; про­шел ме­сяц, на­чал­ся вто­рой. И все это вре­мя ан­дри­ам­ба­ху­ака и его же­на толь­ко и де­лали, что си­дели и ду­мали, как им из­вести не­вес­тку. Они зва­ли Ра­нуне­ру к се­бе обе­дать, но она не при­ходи­ла. Они по­сыла­ли ей раз­ные ку­шанья, но она к ним не при­каса­лась. Они поп­ро­бова­ли зас­та­вить ее прий­ти си­лой, но она не выш­ла из до­ма. И каж­дый раз, ког­да не­вес­тка от­ка­зыва­лась есть мя­со, свек­ровь тут же выб­ра­сыва­ла его, бо­ясь, как бы сес­тра Ра­зату­ву не съ­ела ку­сочек и не от­ра­вилась.

Но вре­мя тер­пе­ливо, и бе­ды слу­ча­ют­ся да­же с муд­рей­ши­ми — де­душ­ка-угорь и тот по­пада­ет­ся на крю­чок. Слад­ки­ми сло­вами и ль­сти­выми пох­ва­лами свекр и свек­ровь зас­та­вили Ра­нуне­ру по­забыть об ос­то­рож­ности, и она сог­ла­силась прий­ти к ним обе­дать.

Вся еда, ко­торую при­гото­вила свек­ровь, бы­ла за­кол­до­вана. Взяв в рот пер­вый ку­сок, Ра­нуне­ра по­чувс­тво­вала ка­кой-то стран­ный вкус и ска­зала:

— Здесь яд.

В ту же ми­нуту она пос­та­ралась вып­лю­нуть все, что съ­ела, и ее выр­ва­ло.

— Нет здесь ни­како­го яда, — от­го­вари­валась свек­ровь. — Прос­то по­года очень жар­кая, из-за это­го те­бя и стош­ни­ло..

Ра­нуне­ра вер­ну­лась до­мой; она ни­кому ни­чего не ска­зала, зак­ры­ла дверь и лег­ла на свою ци­нов­ку. С каж­дой ми­нутой ей ста­нови­лось все ху­же и ху­же, и не бы­ло ря­дом ни од­ной жи­вой ду­ши, что­бы по­мочь нес­час­тной. Прош­ло мно­го вре­мени, и она умер­ла.

Че­рез нес­коль­ко ме­сяцев Ра­зату­ву вер­нулся до­мой. Он по­дошел к де­рев­не ночью, ос­та­новил­ся пе­ред зак­ры­тыми во­рота­ми и стал кри­чать:

— От­крой! От­крой мне! От­крой мне во­рота!

Ник­то не ше­лох­нулся.

— От­крой! От­крой мне! От­крой мне во­рота!

Ник­то не про­ронил ни сло­ва.

— От­крой! От­крой мне! От­крой мне во­рота! От­крой мне Ра­нуне­ра! Это я, Ра­зату­ву, твой друг!

Ник­то не от­ве­тил ему. По­том приш­ла его сес­тра и ска­зала:

— По­дож­ди, я сей­час от­крою.

Ра­зату­ву уди­вил­ся; он по­думал, что его же­на креп­ко зас­ну­ла. Ему не хо­телось, что­бы во­рота от­кры­ла ка­кая-ни­будь дру­гая жен­щи­на, по­это­му он крик­нул:

— Я сам от­крою! Я от­крою сам.

Он тол­кнул во­рота и во­шел.

Ра­зату­ву по­дошел к сво­ей хи­жине и уви­дел, что двор за­рос тра­вой, а дверь за­тяну­ла па­ути­на. Но он все-та­ки пос­ту­чал и крик­нул:

— От­крой! От­крой мне! От­крой мне дверь!

Ник­то не ше­лох­нулся.

— От­крой! От­крой мне! От­крой мне дверь!

Ник­то не про­ронил ни сло­ва.

— От­крой! От­крой мне! От­крой мне дверь! От­крой мне, Ра­нуне­ра! Это я, Ра­зату­ву, твой друг.

Ник­то не от­ве­тил ему. По­том его мать крик­ну­ла:

— Сей­час я те­бе от­крою!

— Сей­час я те­бе от­крою! — крик­нул его ма­лень­кий ре­бенок.

Но он от­ве­тил им:

— Я не хо­чу, что­бы мне от­крыл кто-ни­будь, кро­ме Ра­нуне­ры. Луч­ше я сам от­крою дверь сво­его до­ма.

Ра­зату­ву изо всех сил тол­кнул дверь. Она под­да­лась, он во­шел и уви­дел, что его же­на ле­жит на ци­нов­ке нед­ви­жимая и око­ченев­шая, зе­леная, как кос­точка ман­го, ког­да ее опус­тишь в во­ду. Сер­дце его пре­ис­полни­лось пе­чалью, он по­чувс­тво­вал, что не мо­жет вы­нес­ти та­кого го­ря. Он взял ос­трый нож, ко­торый всег­да но­сил на по­ясе, и вон­зил се­бе в грудь. Так кон­чи­лась ве­ликая скорбь это­го че­лове­ка, умер­ше­го из-за люб­ви. Оба воз­люблен­ных ле­жали ря­дом, не­под­вижные и хо­лод­ные; их ду­ши не от­ры­ва­ясь смот­ре­ли друг на дру­га, а их бес­чувс­твен­ные те­ла уже на­чали раз­ла­гать­ся.

Го­ворят, че­рез не­кото­рое вре­мя они прев­ра­тились в ву­рун­дреу и по­лете­ли в де­рев­ню, где жи­ла мать Ра­нуне­ры; там на лу­гу под прис­мотром де­тей пас­лись бы­ки. Ву­рун­дреу ста­ли кри­чать де­тям:

Реу, реу, реу, реу!
Ин­дри­ам­ба­ху­ака нас­ла­ла злых ду­хов,
Что­бы сжить нас со све­та.
Реу, реу, реу, реу!
Умер­ла Ра­нуне­ра, умер­ла.

Де­ти, сто­рожив­шие бы­ков, ог­ля­нулись и уви­дели двух птиц, двух ву­рун­дреу; ни­ког­да в жиз­ни они не ви­дали та­ких чу­дес­ных птиц. Де­ти поз­ва­ли взрос­лых, что­бы они пос­лу­шали, как по­ют пти­цы:

Реу, реу, реу, реу!
Ин­дри­ам­ба­ху­ака нас­ла­ла злых ду­хов,
Что­бы сжить нас со све­та.
Реу, реу, реу, реу!
Умер­ла Ра­нуне­ра, умер­ла!

— Да ведь это го­лос Ра­нуне­ры, — уди­вились лю­ди. — На­до поз­вать ее мать, что­бы пос­мотреть, уз­на­ет она го­лос до­чери или нет.

Так они и сде­лали.

— Здравс­твуй, гос­по­жа! — ска­зали они, по­тому что мать Ра­нуне­ры бы­ла их ин­дри­ам­ба­ху­акой. — На луг при­лете­ли две не­обык­но­вен­ные пти­цы, они го­ворят, как лю­ди, и у од­ной из них го­лос в точ­ности, как у тво­ей до­чери.

Мать приш­ла на луг и ус­лы­шала, как ву­рун­дреу кри­чат:

Реу, реу, реу, реу!
Ин­дри­ам­ба­ху­ака нас­ла­ла злых ду­хов,
Что­бы сжить нас со све­та.
Реу, реу, реу, реу!
Умер­ла Ра­нуне­ра, умер­ла.

У ма­тери пе­рех­ва­тило ды­хание, и она упа­ла на зем­лю. Лю­ди при­води­ли ее в чувс­тво так дол­го, что за это вре­мя рис ус­пел бы сва­рить­ся. Ког­да ин­дри­ам­ба­ху­ака опом­ни­лась, она ска­зала:

— При­неси­те ри­са, ва­рено­го мя­са и сы­рого мя­са, по­ложи­те все здесь на но­вую чис­тую ци­нов­ку. Ес­ли это моя дочь, она бу­дет есть ва­реное мя­со, ес­ли это дру­гая де­вуш­ка, она бу­дет есть сы­рое.

Так и сде­лали. Обе пти­цы се­ли на ци­нов­ку и ста­ли есть ва­реное мя­со. Ин­дри­ам­ба­ху­ака сно­ва упа­ла и пе­рес­та­ла ды­шать; лю­ди от­ли­вали ее во­дой, что­бы она приш­ла в се­бя Птиц от­ве­ли в де­рев­ню и, по­ка они бы­ли жи­вы, кор­ми­ли как де­тей ин­дри­ам­ба­ху­аки.

Го­ворят, по­это­му маль­га­ши не уби­ва­ют ву­рун­дреу.