Цветок папортника

Прав­да ли, нет ли, толь­ко го­ворят, на Ива­нову ночь па­порот­ник цве­тёт. Рас­ска­зыва­ют об этом ста­руш­ки, дол­ги­ми зим­ни­ми ве­чера­ми си­дя пе­ред печ­кой, в ко­торой ве­село пот­рески­ва­ют дро­ва. Ко­му чу­дес­ный цве­ток пос­час­тли­вит­ся най­ти, то­му во всём бу­дет уда­ча, и все его же­лания ис­полнят­ся. Что ни за­дума­ет, в тот же миг свер­шится. Но ночь Ива­нова ко­рот­ка, цве­ток в ле­су — один-единс­твен­ный, и пря­чет­ся он в глу­ши, в за­рос­лях неп­ро­ходи­мых.

Го­ворят, на пу­ти к цвет­ку опас­ности да пре­пятс­твия под­жи­да­ют, и сте­регут его стра­шили­ща, а сор­вёт его лишь тот, кто не стру­сит, не оро­бе­ет.

Тол­ку­ют ещё, буд­то цве­ток нев­зра­чен, неп­ри­метен и мал, и толь­ко как сор­вёшь его, прев­ра­ща­ет­ся в ди­во див­ное, кра­соты не­видан­ной и нес­лы­хан­ной.

И да­ёт­ся цве­ток в ру­ки толь­ко мо­лодым, да и то с раз­бо­ром: ко­ли не за­пят­на­ли, не за­мара­ли се­бя бес­чес­тным пос­тупком. А при­кос­нётся к цвет­ку ста­рик — цве­ток в прах рас­сыплет­ся.

Так го­ворят, так рас­ска­зыва­ют. Ведь сво­ими гла­зами чу­дес­ный цве­ток ма­ло кто ви­дел, а кто ви­дел, тот дав­но по­мер.

В каж­дой сказ­ке зёр­нышко ис­ти­ны есть. Но зап­ря­тано оно час­тень­ко так глу­боко, что его и не раз­гля­дишь. Так и с цвет­ком па­порот­ни­ка.

Жил на све­те маль­чик по име­ни Яцек. И был этот Яцек очень лю­бопыт­ный: всё-то ему на­до знать, сво­ими гла­зами уви­деть, ру­ками пот­ро­гать. Веч­но по де­рев­не бе­га­ет, выс­пра­шива­ет, выс­матри­ва­ет, ра­зыс­ки­ва­ет. И что труд­но отыс­кать да раз­до­быть — это ему по нра­ву, а что са­мо в ру­ки да­валось, не по нём бы­ло.

Как-то зим­ним ве­чером соб­ра­лись все воз­ле печ­ки. Яцек вы­резал но­жиком пал­ку, да не прос­тую, а с ру­ко­ятью в ви­де пёсь­ей го­ловы. И вот ста­рая баб­ка, по проз­ви­щу Нем­чи­ха, ко­торая мно­го на сво­ём ве­ку по­вида­ла, а че­го не ви­дала — про то слы­хала, ста­ла рас­ска­зывать про вол­шебный цве­ток. Яцек до то­го зас­лу­шал­ся, что пал­ку вы­ронил и чуть но­жиком ру­ку не по­ранил.

А рас­ска­зыва­ла ста­руха так, буд­то сво­ими гла­зами тот цве­ток ви­дела. Но, знать, упус­ти­ла она своё счастье, ес­ли в лох­моть­ях хо­дила да ми­лос­ты­ню по де­рев­ням про­сила.

Кон­чи­ла Нем­чи­ха, и Яцек ска­зал се­бе: «Будь что бу­дет, а я тот цве­ток най­ду!»

И с той по­ры од­но у не­го на уме: как за­вет­ный цве­ток до­быть.

А до Ива­новой но­чи ещё да­леко, и вре­мя, слов­но наз­ло, тя­нет­ся мед­ленно-мед­ленно.

На­конец нас­тал дол­гождан­ный день, а за ним — и ночь. Гурь­бой вы­сыпа­ли пар­ни и де­вуш­ки на по­ляну воз­ле ле­са. За­пыла­ли кос­тры, заз­ве­нели пес­ни, на­чалось ве­селье. А Яцек смот­рит, как они че­рез кос­тры пры­га­ют, и ду­ма­ет: «Пры­гай­те, пры­гай­те, по­ка но­ги се­бе не опа­лите, а я в лес пой­ду цве­ток вол­шебный ис­кать. В этом го­ду не най­ду, че­рез год пой­ду, че­рез год не най­ду — опять пой­ду. До тех пор хо­дить бу­ду, по­ка цве­ток не до­буду».

Умыл­ся Яцек клю­чевой во­дой, бе­лую ру­баху крас­ным ку­шаком под­по­ясал, лап­ти ли­повые, не­ноше­ные обул, на го­лову шап­ку с пав­линь­им пе­ром на­дел — и убе­жал в лес…

Сто­ит лес чёр­ной сте­ной, за­та­ил­ся, мол­чит. Над ле­сом — не­бо тём­ное, на не­бе звёз­ды мер­ца­ют, но не све­тят. Те­мень, ни зги не вид­но.

Яцек каж­дое де­рев­це, каж­дую тро­пиноч­ку в ле­су зна­ет. Так ведь то днём, а не ночью! И сда­ёт­ся ему, по­пал он в чу­жой, нез­на­комый лес. Де­ревья — в три об­хва­та, вер­хушка­ми в не­бо упи­ра­ют­ся. На зем­ле ко­лоды ле­жат — не обой­ти, не пе­релезть. Кус­тарник ко­лючий, гус­той — не про­дерёшь­ся. Без­жа­лос­тно жжёт кра­пива, ши­пы в те­ло впи­ва­ют­ся. Кру­гом мрак неп­рогляд­ный. Вдруг впе­реди два ог­ромных жёл­тых гла­за свер­кну­ли, ус­та­вились на маль­чи­ка, слов­но за­живо съ­есть хо­тят, миг­ну­ли и по­гас­ли. Вот вспых­ну­ли в тем­но­те зе­лёные гла­зищи, по­том крас­ные, по­том бе­лые. Нап­ра­во-на­лево, ввер­ху-вни­зу — всю­ду, ку­да ни гля­нешь, го­рят гла­за ог­ромные, точ­но плош­ки.

Но Яцек не бо­ит­ся, зна­ет: это не­чис­тая си­ла его от­пу­гива­ет, к цвет­ку не под­пуска­ет.

А ид­ти всё труд­ней.

То тол­стен­ная ко­лода до­рогу пе­рего­ражи­ва­ет. Ка­раб­ка­ет­ся на неё Яцек, ров­но на го­ру, — пе­релез, обер­нулся, а по­перёк до­роги то­нень­кое брёв­нышко ле­жит, пе­решаг­нуть мож­но.

То вдруг пе­ред ним сос­на вы­сочен­ная — вер­хушки не вид­но, а ствол, как баш­ня, тол­стый. Стал Яцек сос­ну об­хо­дить. Идёт, идёт, а ког­да обо­шёл, глядь — сос­на-то не тол­ще пал­ки, пе­рело­мить ни­чего не сто­ит.

Даль­ше та­кая ча­щоба — паль­ца не про­сунешь. Но Яцек не оро­бел, бро­сил­ся впе­рёд и да­вай ло­мать, кру­шить, чёр­то­ву дичь с кор­ня­ми вы­рывать — и про­бил­ся.

За ча­щобой — бо­лото, топь неп­ро­ходи­мая ши­роко рас­ки­нулась, не обой­дёшь. Шаг­нул Яцек, но­га вяз­нет, про­вали­ва­ет­ся, дна не дос­та­ёт. Как тут быть? Смот­рит Яцек — на бо­лоте коч­ки буг­рятся. Стал он с коч­ки на коч­ку пры­гать, а коч­ки, точ­но жи­вые, из-под ног ус­коль­за­ют. При­пус­тился Яцек бе­жать и на дру­гую сто­рону пе­реб­рался. Обер­нулся на­зад — не коч­ки это, а го­ловы че­лове­чес­кие из бо­лота тор­чат, ух­мы­ля­ют­ся.

Даль­ше хоть по без­до­рожью, но ид­ти слов­но по­лег­че. Пет­лял Яцек по ле­су, плу­тал, и спро­си его, в ка­кой сто­роне род­ная де­рев­ня, ни за что бы не ска­зал.

Вдруг ви­дит он — па­порот­ник ве­личи­ной с ве­ковой дуб, и на од­ном лис­те при­лепил­ся сни­зу ма­лень­кий цве­точек, го­рит-пе­рели­ва­ет­ся, точ­но ал­маз. Пять зо­лотых ле­пес­тков у цвет­ка, а по­сере­дине гла­зок свер­ка­ет и, как мель­нич­ное ко­лесо, вер­тится.

У Яце­ка сер­дце за­коло­тилось. Про­тянул он ру­ку, вот-вот чу­дес­ный цве­ток сор­вёт, но тут… за­пел пе­тух. Гла­зок по­серёд­ке цвет­ка яр­ко блес­нул на про­щание и по­гас. Вок­руг ди­кий хо­хот пос­лы­шал­ся. А мо­жет, это листья за­шелес­те­ли или ля­гуш­ки рас­ква­кались? Не ра­зоб­рал Яцек: в го­лове за­шуме­ло, по­мути­лось, но­ги под­ко­сились, и он без чувств упал на зем­лю.

Оч­нулся он в ха­те на лав­ке. Мать с пла­чем рас­ска­зала, как наш­ла его чуть жи­вого на рас­све­те в ле­су.

При­пом­нил тут Яцек, что с ним прик­лю­чилось, но ни сло­вом ни­кому не об­молвил­ся — бо­ял­ся, зас­ме­ют. «Не бе­да, че­рез год в Ива­нову ночь опять счастья по­пытаю», — по­думал он и стал ждать.

День про­ходит за днём, ме­сяц за ме­сяцем, а чу­дес­ный цве­ток па­порот­ни­ка ней­дёт у Яце­ка из го­ловы. Что бы он ни де­лал, ку­да бы ни шёл, о вол­шебном цвет­ке ду­ма­ет.

На­конец Яцек дож­дался Ива­новой но­чи. Опять клю­чевой во­дой умыл­ся, бе­лую ру­баху крас­ным ку­шаком под­по­ясал, шап­ку с пав­линь­им пе­ром на­дел, лап­ти ли­повые, не­ноше­ные обул, и, ког­да пар­ни и де­вуш­ки на гуль­би­ще от­пра­вились че­рез кос­тры пры­гать да хо­рово­ды во­дить, Яцек к ле­су прок­рался.

Ду­мал, опять сквозь ча­щобу про­дирать­ся при­дёт­ся, ан нет — на мес­те зна­комо­го ле­са слов­но дру­гой вы­рос. Ду­бы да сос­ны, вы­сокие, строй­ные, да­леко друг от друж­ки сто­ят, а меж ни­ми по­рос­шие мхом ва­луны — каж­дый с це­лую го­ру. Идёт-идёт Яцек от де­рева к де­реву и ни­как не дой­дёт, точ­но они от не­го убе­га­ют. Кам­ни боль­шу­щие, сколь­зкие, как жи­вые, на гла­зах рас­тут. А меж­ду кам­ня­ми мо­рем зе­лёным па­порот­ник ко­лышет­ся — вы­сокий, низ­кий, а за­вет­но­го цве­точ­ка не ви­дать. Идёт Яцек даль­ше. Спер­ва па­порот­ник до щи­коло­ток ему до­ходит, по­том до ко­лена, по­том до по­яса, до шеи, и, на­конец, сов­сем уто­нул маль­чик в зе­лёных вол­нах. Шу­мит па­порот­ник над го­ловой, точ­но мо­ре в не­пого­ду, и в шу­ме том смех, сто­ны, плач чу­дят­ся. Сту­пит Яцек но­гой на сте­бель, а он зме­ёй из­ви­ва­ет­ся, ши­пит, ру­кой ух­ва­тит — из не­го кровь брыз­жет.

Идёт он, идёт, ле­су кон­ца-краю нет. Ночь, точ­но год, тя­нет­ся. А за­вет­но­го цве­точ­ка не вид­но. Но Яцек не от­ча­ял­ся, не по­воро­тил на­зад.

Вдруг что-то блес­ну­ло вда­ли. Смот­рит Яцек — буд­то ал­маз се­миц­ветный, го­рит-пе­рели­ва­ет­ся вол­шебный цве­ток. Пять зо­лотых ле­пес­тков у цвет­ка, а по­серёд­ке гла­зок, как мель­нич­ное ко­лесо, вер­тится.

Под­ско­чил Яцек, ру­ку про­тянул — вот-вот цве­ток сор­вёт, но не тут-то бы­ло: за­кука­рекал пе­тух, и всё ис­чезло.

На этот раз не упал маль­чик на­земь, как под­ко­шен­ный, не зак­ру­жилась, не за­тума­нилась у не­го го­лова. Сел он на зам­ше­лый ка­мень и от оби­ды чуть не зап­ла­кал. Но вот в сер­дце за­кипел гнев, оби­ду одо­лел, и Яцек вос­клик­нул:

— Два ра­за не по­вез­ло — в тре­тий по­везёт!

Ска­зал, на мох при­лёг и зас­нул креп­ким сном.

Спит Яцек и ви­дит сон: сто­ит пе­ред ним на длин­ной нож­ке цве­ток: по­серёд­ке гла­зок блес­тя­щий вер­тится, а вок­руг пять зо­лотых ле­пес­тков. Сто­ит цве­ток и сме­ёт­ся.

«Ну что, — го­ворит, — хва­тит с те­бя? Пе­рес­та­нешь те­перь за мной го­нять­ся-охо­тить­ся?»

«Нет, не пе­рес­та­ну! — от­ве­ча­ет Яцек. — На край све­та пой­ду, а те­бя всё рав­но най­ду! Ни­куда ты от ме­ня не де­нешь­ся».

Тут один ле­пес­ток вы­тянул­ся, и чу­дит­ся Яце­ку, цве­ток ему язык по­казы­ва­ет, а блес­тя­щий гла­зок нас­мешли­во при­щурил­ся, под­мигнул, и всё про­пало.

Прос­нулся Яцек на опуш­ке ле­са не­пода­лёку от род­ной де­рев­ни и не зна­ет, сон то был или явь? Поп­лёлся он до­мой, до­ма на лав­ку по­валил­ся и ле­жит как по­кой­ник — кро­вин­ки в ли­це нет…

День про­ходит за днём, а Яцек всё о цвет­ке ду­ма­ет, го­лову ло­ма­ет, как бы его раз­до­быть, счастья сво­его не упус­тить. Но сколь­ко ни ду­мал, так ни­чего и не при­думал.

Вот опять Ива­нова ночь нас­та­ла.

В тре­тий раз на­дел Яцек бе­лую ру­баху, крас­ным ку­шаком под­по­ясал­ся, лап­ти ли­повые, не­ноше­ные обул и, как стем­не­ло, в лес по­бежал.

Вот чу­деса! Лес как лес. Тро­пин­ки зна­комые, хо­женые, де­ревья на мес­те сто­ят, кам­ни из-под зем­ли не вы­рас­та­ют, до­рогу не за­гора­жива­ют. Толь­ко вот па­порот­ни­ка ниг­де не вид­но. Но зна­комая тро­пин­ка ве­дёт его в глубь ле­са, ту­да, где всег­да па­порот­ник рос. Так и есть! Яцек стеб­ли раз­дви­га­ет, каж­дую ве­точ­ку об­ша­рива­ет, ощу­пыва­ет, а цвет­ка нет как нет. Тут чер­ви при­та­ились, там гу­сени­ца свер­ну­лась ка­лачи­ком и спит, а там су­хие листья пра­хом рас­сы­па­ют­ся.

При­уныл Яцек, го­лову по­весил. Не­уж­то в тре­тий раз ни с чем до­мой воз­вра­щать­ся? Вдруг ви­дит под но­гами цве­ток за­вет­ный: пять зо­лотых ле­пес­тков, а по­серёд­ке гла­зок блес­тя­щий.

Яцек не­дол­го ду­мая хвать цве­ток! Точ­но ог­нём опа­лило ру­ку, но Яцек креп­ко дер­жит сте­бель, не вы­пус­ка­ет. А цве­ток на гла­зах рас­тёт-рас­тёт, и та­кое от не­го си­яние, та­кой блеск ис­хо­дит, что Яцек да­же заж­му­рил­ся. Спря­тал он цве­ток за па­зуху и к сер­дцу при­жал.

— По­вез­ло те­бе, до­был ты ме­ня, — мол­вит цве­ток. — Те­перь про­си че­го хо­чешь. Но пом­ни: счасть­ем сво­им ни с кем не де­лись, не то всё по­теря­ешь.

У Яце­ка от ра­дос­ти в го­лове по­мути­лось.

«Ду­рак я, что ли, сво­им счасть­ем с дру­гими де­лить­ся, — по­думал он. — Пусть всяк о се­бе сам за­ботит­ся». Толь­ко он так по­думал, цве­ток к те­лу приль­нул, при­рос, а ко­реш­ки в сер­дце за­пус­тил.

А Яцек ра­ду­ет­ся: «Те­перь мы ни­ког­да с ним не рас­ста­нем­ся и ник­то его у ме­ня не от­ни­мет».

Идёт Яцек, шап­ка на­бек­рень, гу­бы са­ми в улыб­ке рас­плы­ва­ют­ся. Под но­гами тро­пин­ка, точ­но по­яс, се­реб­ром ши­тый, блес­тит. Де­ревья пе­ред ним рас­сту­па­ют­ся, кус­ты раз­бе­га­ют­ся, цве­ты до зем­ли кла­ня­ют­ся. Но Яцек по сто­ронам не гля­дит, тех чу­дес не за­меча­ет, о бо­гатс­тве, о счастье меч­та­ет.

И вот по­желал он во двор­це бе­лока­мен­ном жить, бо­гатой де­рев­ней вла­деть да слу­гами, че­лядью пра­вить.

Толь­ко по­думал — на краю ле­са очу­тил­ся, но не сво­его, а чу­жого, нез­на­комо­го. Гля­нул на се­бя и обом­лел: каф­тан на нём сук­на за­мор­ско­го, са­поги с зо­лоты­ми под­ко­вами, по­яс, точ­но ра­дуга, дра­гоцен­ны­ми кам­ня­ми го­рит-пе­рели­ва­ет­ся, ру­баш­ка, как па­утин­ка, тон­кая.

Ря­дом ка­рета сто­ит, в уп­ряжке шес­тёрка бе­лых ко­ней в зо­лочё­ной сбруе, ла­кеи в по­зумен­тах, ка­мер­ди­нер ру­ку с низ­ким пок­ло­ном по­да­ёт, в ка­рету под­са­жива­ет.

Не ус­пел Яцек опом­нить­ся — пе­ред двор­цом очу­тил­ся. На вы­соком крыль­це — слуг ви­димо-не­види­мо. Слу­ги низ­ко кла­ня­ют­ся, с опас­кой на хо­зя­ина пог­ля­дыва­ют.

Смот­рит Яцек — ни од­но­го зна­комо­го, род­но­го ли­ца.

Во дво­рец во­шёл, а там уб­ранс­тво цар­ское, бо­гатс­тво нес­лы­хан­ное и не­видан­ное.

Яцек на эту рос­кошь гля­дит не наг­ля­дит­ся.

«Ну, — ду­ма­ет, — те­перь-то я за­живу при­пева­ючи».

По па­латам изук­ра­шен­ным рас­ха­жива­ет, на все ди­ковин­ки лю­бу­ет­ся. «Хо­рошо бы пос­пать», — по­думал он. Пос­ле но­чи бес­сонной, тре­вож­ной гла­за у не­го сли­пались. Глядь — кро­вать пе­ред ним, пу­ховик на ней как го­ра. Яцек на вы­сокую кро­вать лёг, оде­ялом ат­ласным ук­рылся и в тот же миг зас­нул. Мно­го ли, ма­ло ли он спал, а прос­нулся, и есть ему за­хоте­лось.

«Хо­рошо бы по­есть», — ду­ма­ет он. Толь­ко по­думал, глядь — стол сто­ит, на сто­ле яс­тва раз­ные. Да стол-то не прос­той, а вол­шебный. Че­го бы Яце­ку ни взду­малось по­есть, вмиг на блю­де пе­ред ним же­лан­ное ку­шанье. Ест-ест он, все, ка­кие знал, ку­шанья пе­реп­ро­бовал, все на­пит­ки от­ве­дал. На­ел­ся до­сыта, до от­ва­ла и по са­дам про­гулять­ся по­желал.

В са­ду рас­тут де­ревья не­видан­ные, пло­ды на них спе­лые, ру­мяные, впе­ремеж­ку с прек­расны­ми, па­хучи­ми цве­тами ви­сят. Хо­дит Яцек, ди­ву­ет­ся, на что гля­деть, не зна­ет. С од­ной сто­роны мо­ре си­нее пле­щет­ся, с дру­гой — лес дре­мучий сте­ной сто­ит, а по­серёд­ке реч­ка те­чёт. Толь­ко чуд­но ему: ни де­рев­ни род­ной, ни ле­са, ни по­ля от­цов­ско­го не ви­дать.

«Ку­да они по­дева­лись?» — ду­ма­ет Яцек, а у са­мого на ду­ше не­весе­ло, не ра­ду­ют его чу­деса за­мор­ские да бо­гатс­тва нес­метные.

Чтоб тос­ку раз­ве­ять, клик­нул он слуг. Сбе­жались слу­ги вер­ные, в по­яс кла­ня­ют­ся, при­каза­ния ис­полнить спе­шат, ре­чи ль­сти­вые ве­дут. Зас­лу­шал­ся Яцек ль­сти­вых, слад­ких ре­чей и про от­ца с ма­терью за­был.

На дру­гой день при­казал он от­вести его в сок­ро­вищ­ни­цу. А там зо­лото, се­реб­ро, кам­ни дра­гоцен­ные го­рой ле­жат, как огонь го­рят, — гла­зам боль­но.

Гля­дит Яцек на эти бо­гатс­тва и ду­ма­ет: «Вот бы от­цу с ма­терью гор­сточ­ку мо­нет пос­лать. Ку­пили бы они се­бе зем­ли кло­чок, ло­шадь, ко­рову и нуж­ды-го­ря бы не зна­ли». Но тут вспом­нил он на­каз цвет­ка: ни с кем счасть­ем сво­им не де­лить­ся, не то всё по­теря­ет. И по­гас­ла в сер­дце ис­корка жа­лос­ти. «С ка­кой ста­ти бу­ду я о них за­ботить­ся, — ска­зал се­бе Яцек, — или рук у них нет, ума не хва­та­ет? Пусть са­ми цве­ток па­порот­ни­ка ищут. Вот ещё! Ста­ну я ра­ди них бо­гатс­тво те­рять, влас­ти-мо­гущес­тва ли­шать­ся!»

С той по­ры за­жил Яцек при­пева­ючи во двор­це бе­лока­мен­ном. Что ни день, за­бавы но­вые, на­ряды из пар­чи да бар­ха­та, се­реб­ром, зо­лотом ши­тые. То па­латы рос­кошные ста­вить взду­ма­ет, то са­ды раз­би­вать кра­ше преж­них, то яс­тва за­мор­ские при­вез­ти ве­лит. Что ни день ло­шадей ме­ня­ет: се­рую на бу­ланую, бу­ланую на каш­та­новую, каш­та­новую на ка­урую.

Но ско­ро нас­ку­чило ему это. За­бавы его не ве­селят, на­ряды не ра­ду­ют, яс­тва в гор­ло не ле­зут. Вмес­то фри­каде­лек и ряб­чи­ков жа­реных ве­лит он ре­пу да кар­тошку с са­лом по­давать. Но есть всё рав­но не хо­чет­ся.

И гор­ше все­го — без­делье. На­до­ело Яце­ку по са­дам да двор­цам раз­гу­ливать, на чу­деса лю­бовать­ся. А за то­пор, за ло­пату не возь­мёшь­ся. Где там! Раз­ве та­кому знат­но­му да бо­гато­му па­ну прис­та­ло зем­лю ко­пать или дро­ва ру­бить. Уви­дят слу­ги, на смех под­ни­мут.

От без­делья да ску­ки стал Яцек слуг му­чить, из­во­дить, но ско­ро и это ему на­до­ело.

Про­ходит год, дру­гой. Всё у Яце­ка есть, че­го толь­ко ду­ша ни по­жела­ет, а счастья нет. За­печа­лил­ся он, при­уныл. Нев­терпёж ему хоть од­ним глаз­ком на род­ную де­рев­ню пос­мотреть, на ха­ту, где он свет уви­дел, на от­ца с ма­терью.

Вот сел он в ка­рету и по­желал в род­ную де­рев­ню пе­ренес­тись. Как вихрь мчат­ся ко­ни, и не ус­пел Яцек опом­нить­ся, ка­рета у зна­комо­го плет­ня сто­ит.

Гля­нул Яцек на род­ную ха­ту, и из глаз слё­зы брыз­ну­ли. Ка­кой убо­гой по­каза­лась она ему пос­ле той рос­ко­ши, к ко­торой он при­вык.

Вот у ко­лод­ца во­допой­ная ко­лода, по­косив­ши­еся во­рота, чур­бан, на ко­тором он, бы­вало, дро­ва ру­бил, зам­ше­лая кры­ша, лес­тни­ца у сте­ны. А где же лю­ди?

Тут из ха­ты вы­ходит сгор­блен­ная ста­руха в пос­конной ру­бахе и с ис­пу­гом на пан­скую ка­рету гля­дит.

Яцек из ка­реты вып­рыгнул, к ма­тери бе­жит, а навс­тре­чу ему с ярос­тным ла­ем — дво­ровый пёс. Вро­де бы Ша­рик, толь­ко боль­но тощ — ко­жа да кос­ти. Още­тинил­ся пёс, на зад­ние ла­пы при­сел и тяв­ка­ет. Не приз­на­ёт. Мать у при­толо­ки сто­ит, на Яце­ка гля­дит, в на­ряд­ном па­ниче род­но­го сы­на не приз­на­ёт.

За­щеми­ло у Яце­ка сер­дце.

— Ма­туш­ка! — вскри­чал он. — Это я, ваш Яцек!

Ус­лы­хала ста­руш­ка его го­лос, вздрог­ну­ла, пос­мотре­ла пок­раснев­ши­ми от ды­ма и слёз гла­зами на не­го прис­таль­но, по­кача­ла го­ловой и го­ворит:

— Яцек? Шу­тить из­во­лите, яс­но­вель­мож­ный пан! Мо­его Яце­ка дав­но на све­те нет. Был бы наш сы­ночек жив, дав­но бы до­мой во­ротил­ся. А при та­ком бо­гатс­тве не по­кинул бы нас в нуж­де-го­ре. — Ещё раз гля­нула ста­руш­ка на на­ряд­но­го па­нича и мол­ви­ла: — У на­шего Яце­ка бы­ло доб­рое сер­дце. Он пос­ледним кус­ком хле­ба по­делил­ся бы с на­ми, не то что та­ким бо­гатс­твом.

Яцек от сты­да гла­за опус­тил. А из-за ма­туш­ки­ной спи­ны млад­шие братья и сёс­тры выг­ля­дыва­ют, в окон­це се­дая го­лова от­ца по­каза­лась.

Что тут де­лать? Как быть? И сво­им по­мочь охо­та, и бо­гатс­тва ли­шить­ся страш­но. А зо­лотые мо­неты в кар­ма­нах брен­чат, поз­ва­нива­ют, слов­но нас­ме­ха­ют­ся над ним. Су­нет Яцек ру­ку в кар­ман — и вы­дер­нет. Гля­нет на род­ных — сер­дце кровью об­ли­ва­ет­ся. А на ло­шадей в на­бор­ной сбруе, на ка­рету раз­зо­лочен­ную пос­мотрит да на слуг в по­зумен­тах, дво­рец бе­лока­мен­ный вспом­нит — и жа­лос­ти как не бы­вало! Цве­ток па­порот­ни­ка слов­но же­лез­ным пан­ци­рем сер­дце ско­вал.

По­вер­нулся Яцек к ма­тери спи­ной и за­шагал к ка­рете. А вдо­гон­ку Ша­рик ла­ет-за­лива­ет­ся. В ушах зву­чат сло­ва ма­тери: «Яцек пос­ледним кус­ком хле­ба с на­ми по­делил­ся бы, не то что бо­гатс­твом та­ким».

Сел Яцек в ка­рету и ука­тил во дво­рец бе­лока­мен­ный.

Во двор­це му­зыка иг­ра­ет, че­лядь пля­шет, сто­лы от яств ло­мят­ся, а Яцек бро­ви хму­рит, нич­то его не ра­ду­ет, не ве­селит. Вы­пил ви­на, ду­мал, го­ре заль­ёт — нет, не по­мог­ло. Слуг вы­сечь ве­лел, ду­мал, лег­че ста­нет — нет, не по­лег­ча­ло.

С той по­ры он и есть не на­ест, и пь­ёт не запь­ёт: всё ему убо­гая ха­тён­ка пред­став­ля­ет­ся. Не за­пить это, не за­есть, ни­каким зель­ем не за­воро­жить.

Про­ходит ещё год. Опять за­хоте­лось Яце­ку с род­ны­ми по­видать­ся. Толь­ко в ка­рету сел да же­лание за­гадал, ка­рета у зна­комо­го плет­ня сто­ит.

Смот­рит Яцек — всё по-ста­рому: у ко­лод­ца во­допой­ная ко­лода, по­косив­ши­еся во­рота, кры­ша зам­ше­лая, лес­тни­ца у сте­ны. Ша­рик още­тинил­ся, ла­ет, к до­му не под­пуска­ет. На по­рог млад­ший брат, Ма­цек, вы­шел.

— Где ма­туш­ка? — спра­шива­ет Яцек.

— Зах­во­рала, — шеп­чет бра­тиш­ка и взды­ха­ет.

— А отец?

— В мо­гиле.

Ша­рик ки­да­ет­ся на Яце­ка, за но­гу уку­сить но­ровит. Пе­рес­ту­пил Яцек по­рог ха­ты, ви­дит — мать на кро­вати ле­жит и сто­нет. По­дошёл поб­ли­же, мать от­кры­ла гла­за, на род­но­го сы­на взгля­нула и опять не приз­на­ла.

У Яце­ка чуть сер­дце от жа­лос­ти не ра­зор­ва­лось. А зо­лотые мо­неты в кар­ма­не брен­чат-поз­ва­нива­ют, слов­но над ним нас­ме­ха­ют­ся. Су­нет Яцек ру­ку в кар­ман — и вы­дер­нет: счастье, бо­гатс­тво по­терять бо­ит­ся. Точ­но же­лезом ско­вал сер­дце цве­ток па­порот­ни­ка. «Ма­тери всё рав­но не по­можешь, — рас­сужда­ет сам с со­бой Яцек. — Дни её соч­те­ны. А я ещё мо­лодой, у ме­ня вся жизнь впе­реди. Че­го ра­ди ста­ну я от сво­его счастья от­ре­кать­ся?»

Вы­бежал оп­ро­метью из ха­ты и ука­тил во дво­рец бе­лока­мен­ный, к бо­гатс­твам сво­им нес­метным.

Но ни див­ная му­зыка, ни пляс­ки ве­сёлые, ни ре­чи ль­сти­вые не ра­ду­ют его.

Зат­во­рил­ся он в даль­нем по­кое и зап­ла­кал горь­ки­ми сле­зами.

Знать, прос­ну­лась со­весть под же­лез­ным пан­ци­рем, что ско­вал его сер­дце.

Что­бы заг­лу­шить её уко­ры, ве­лел Яцек ор­кес­тру иг­рать гром­че преж­не­го, че­ляди пля­сать, ви­но по­давать, из пу­шек па­лить. Но ни­чего не по­мога­ет, в ушах зву­чат сло­ва ма­тери: «Яцек пос­ледним кус­ком хле­ба с на­ми по­делил­ся бы, не то что бо­гатс­твом та­ким».

Сов­сем по­терял Яцек по­кой. Вы­сох как щеп­ка, по­жел­тел как воск. Опос­ты­лели ему бо­гатс­тва нес­метные.

Вот не ста­ло боль­ше мо­чи тер­петь, на­бил Яцек кар­ма­ны зо­лотом и ве­лел в род­ную де­рев­ню ехать. «Будь что бу­дет, на­до из бе­ды их вы­ручить», — ду­ма­ет он.

Вот и ха­та. Кру­гом всё по-ста­рому: во­допой­ная ко­лода, по­косив­ши­еся во­рота, лес­тни­ца у сте­ны. Толь­ко лю­дей не вид­но.

По­дошёл Яцек поб­ли­же, смот­рит — дверь ко­лыш­ком под­перта. В окош­ко заг­ля­нул — в ха­те ни ду­ши.

— Пан, а пан! — ок­ликнул его ни­щий. — В ха­те нет ни­кого. Пе­ремёр­ли все от го­лода и бо­лез­ней.

Ус­лы­хал это счас­тли­вый вла­делец двор­ца бе­лока­мен­но­го и бо­гатств нес­метных и зас­тыл на по­роге убо­гой ха­тён­ки, точ­но но­ги к зем­ле при­рос­ли.

«По мо­ей ви­не по­гиб­ли они, — мол­вил он про се­бя, — сги­ну и я!» Толь­ко ска­зал — зем­ля рас­сту­пилась, пог­ло­тила Яце­ка и цве­ток па­порот­ни­ка вмес­те с ним. И с той по­ры нет боль­ше на све­те злос­час­тно­го цвет­ка.

Оставить комментарий