Как черти водку выдумали

Жил-был один му­жик, бед­ней не сы­щешь, гро­ша мед­но­го ни­ког­да не ви­дел, час­тень­ко кус­ка хле­ба не имел, а уж о мас­ле и го­ворить не при­ходит­ся. А тут еще то ли из ми­лос­ти, то ли в на­казанье дал ему гос­подь две­над­цать душ де­тей. Вот и жил бед­няк с же­ной и деть­ми, не жил, а бедс­тво­вал, и проз­ва­ли его за это Бе­дола­гой.
Как-то раз по­шел Бе­дола­га в по­ле па­хать и взял с со­бой пос­леднюю кра­юху хле­ба.

Па­шет, па­шет, вре­мя уже за пол­день, во­лы ус­та­ли. От­пустил их му­жик на тра­ву пас­тись, а сам сел на ме­же, раз­вя­зал узе­лок, пос­мотрел на кра­юху и за­думал­ся.

Был он доб­рый, ра­ботя­щий, же­ну и де­тей всей ду­шой лю­бил, ра­ди них не пок­ла­дая рук тру­дил­ся, ра­ди них го­ре мы­кал. И вот пос­мотрел он на хлеб, вздох­нул, за­вязал его опять в узе­лок и по­ложил на мес­то.
«По­тер­плю-ка я еще нем­но­го, по­ем пе­ред тем, как до­мой ид­ти. Тог­да до­ма ужи­нать не ста­ну — все же­не и де­тям боль­ше дос­та­нет­ся», — по­думал он. И опять за ра­боту взял­ся.

А по­ка он на ме­же си­дел, ря­дом с ним сто­ял не­види­мый черт и си­лил­ся при­думать, как бы это над бед­ня­ком под­шу­тить. Толь­ко му­жик ото­шел — ук­рал черт хлеб из узел­ка и съ­ел. При­та­ил­ся и ждет, что му­жик де­лать бу­дет, ког­да кра­юш­ки на мес­те не най­дет.

Дол­го тер­пел Бе­дола­га не­от­вязный го­лод, на­конец не вы­тер­пел. «Жи­вой же я че­ловек», — по­думал он и по­шел к узел­ку. Раз­вя­зал его, а от хле­ба да­же кро­шек не ос­та­лось.

— Что за прит­ча! — по­дивил­ся бед­няк. — Ни­кого тут не бы­ло, а хлеб кто-то все же ук­рал. Дол­жно быть, то­же го­лод­ный че­ловек. Пусть по­ест на здо­ровье, я за один день с го­лоду не пом­ру, а кто по­дож­дамши, то­му гос­подь и дам­ши.
Пе­рек­рестил­ся му­жик, по­молил­ся, до ве­чера по­рабо­тал и за плу­гом до­мой по­шел.

— Де­ло дрянь, — про­бур­чал не­чис­тый се­бе под нос, зу­бами зас­кре­жетал. — Я у не­го пос­ледний ку­сок хле­ба ук­рал, и по­ди-ка ты! Не вы­ругал­ся он, ду­шу свою не по­губил, а еще и здо­ровья мне по­желал!

Шмыг­нул черт под зем­лю в пек­ло, пред­стал пе­ред Лю­цифе­ром и рас­ска­зал ему все, как бы­ло.
— Круп­но ты прош­тра­фил­ся, — го­ворит Лю­цифер. — На то мы чер­ти, что­бы лю­дям зло тво­рить, но со­весть и у нас дол­жна быть, а за бес­чинс­тва с нас спро­сит­ся. Тво­ри зло дур­но­му че­лове­ку — так ему и на­до, он зас­лу­жил. А у чес­тно­го Бе­дола­ги пос­ледний ку­сок хле­ба ук­расть — это де­ло за­зор­ное. И вдо­бавок ты из чре­во­уго­дия хлеб этот съ­ел, а хлеб — дар бо­жий, чер­тям его есть не доз­во­лено. По­сему при­гова­риваю те­бя к се­милет­не­му по­ка­янию. Сту­пай сей мо­мент к Бе­дола­ге и за зло, ко­торое ты ему при­чинил, от­слу­жи у не­го все семь лет в ра­бот­ни­ках.

Ус­лы­хал черт Лю­цифе­ров при­говор, на­хох­лился, как мок­рая ку­рица, да ни­чего не по­дела­ешь. При­кинул­ся он без­домным стран­ни­ком, при­шел к Бе­дола­ге и поп­ро­сил­ся в ра­бот­ни­ки.

Го­ворит ему му­жик:
— Ку­да мне ра­бот­ни­ка дер­жать! Я сам чуть с го­лоду не по­мираю.
А черт свое тол­ку­ет:

— Я бед­няк, и ты бед­няк. Вот и бу­дем вмес­те го­ре мы­кать, а у дво­их-то ра­бота спо­рее пой­дет. Же­ны у ме­ня нет, де­тишек нет, шу­ба и сер­мя­га на мне поч­ти что но­вые, лап­ти сам се­бе ли­повые спле­ту. По яр­маркам ша­тать­ся мне ни к че­му, так что и пла­ты ни­какой мне от те­бя не на­доб­но. Грош, он круг­лый, все од­но из кар­ма­на вы­катит­ся, а уж хле­бом-то мы по­делим­ся.

Ос­тался черт жить у Бе­дола­ги, бат­ра­ком за­делал­ся да так ра­бота­ет, что все толь­ко ди­ву да­ют­ся.

Сто­яла у му­жика в хле­ву од­на-единс­твен­ная ко­ровен­ка, а бат­рак все по­ле на­возом удоб­рил и в один день по­ле вспа­хал и за­се­ял. Взош­ло зер­но, как лес гус­той, за­коло­силось, соб­рал Бе­дола­га уро­жай нес­лы­хан­ный. Ди­вят­ся лю­ди — бед­няк-бед­няк, а глянь-ка ты! — хле­ба пол­ные зак­ро­ма! Же­на Бе­дола­гу не ру­га­ет, де­ти не пла­чут. Осенью ози­мые по­се­яли, не­мало и на про­дажу пош­ло, а ос­та­ток де­вать не­куда. И не при­думать ни­как, что с ним де­лать.

Тут бат­рак и го­ворит:
— Хо­зя­ин, да­вай бо­лото пе­репа­шем и за­се­ем. Ле­то, при­мечаю, су­хое бу­дет. Вдруг да уро­дит зем­ля!
Стал черт бо­лото па­хать, зем­ля сле­дом за плу­гом сох­нет, как в пе­чи. За­боро­новал, за­се­ял — взош­ла пше­ница!

Со­седи, гля­дя, как он в грязь зер­но бро­са­ет, чуть со сме­ху не ло­пались. А как соб­рал Бе­дола­га осенью щед­рый уро­жай, прис­ми­рели со­седи, ре­шили са­ми так же пос­ту­пить.

Од­ним сло­вом, раз­бо­гател Бе­дола­га, ра­бот­ни­ку пла­ту наз­на­чил, жи­вет се­бе и в ус не ду­ет.
На сле­ду­ющее ле­то бро­сились лю­ди тря­сины па­хать да за­севать, а в хо­зяй­стве у Бе­дола­ги — все на­обо­рот.

Го­ворит бат­рак хо­зя­ину:
— По всем при­метам ле­то дож­дли­вое бу­дет. За­се­ем-ка мы пес­ча­ные го­руш­ки, а со­седи пусть се­бе в гря­зи ко­па­ют­ся.
Выб­рал черт го­руш­ки да пес­ки, на ко­торых ни­ког­да ни­чего не рос­ло, вспа­хал, за­се­ял. А тут как раз за­дож­ди­ло, да так, что в ни­зинах весь хлеб сгнил, на рав­ни­не — еле соб­ра­ли, что по­се­яли. А на пес­ча­ных го­руш­ках сто­ят ко­лосья чуть не до са­мого не­ба! Опять не зна­ет Бе­дола­га, ку­да ему зер­но де­вать.

Тут черт и по­думал: «За кра­юху хле­ба, ко­торую я ук­рал, ра­зочел­ся я с лих­вой. Бе­дола­га мой как сыр в мас­ле ка­та­ет­ся, по­ра мне с ним про­щать­ся, так не учи­нить ли ему на­пос­ле­док па­кость?» Го­ворит он хо­зя­ину:
— Глянь-ка, зер­на у нас с из­бытком. Что те­перь с ним де­лать ста­нем?
— Как «что де­лать»? Бу­дем есть на здо­ровье, ни­щим по­жер­тву­ем, на боль­ни­цу по­жер­тву­ем, в долг да­дим тем, у ко­го не уро­дило, а ос­та­ток пусть ле­жит се­бе про чер­ный лень. При­дет еще и не­уро­жай­ный год.

Не пон­ра­вились чер­ту та­кие сло­ва, он и тол­ку­ет:
— Зер­но в зак­ро­мах дер­жать — хло­пот не обоб­рать­ся. То его во­роши, то сле­ди, что­бы мы­ши не пе­репор­ти­ли. Есть у ме­ня од­на дум­ка, ес­ли удас­тся, при­несет нам это де­ло не­малую при­быль, честь и сла­ву.
— Ка­кое та­кое де­ло?
— Де­ло-то прос­тое. Из яч­ме­ня ва­рят лю­ди пи­во, а мы бу­дем рожь ва­рить да пе­рева­ривать — авось что-ни­будь ум­ное и по­лучит­ся.
От­ве­ча­ет Бе­дола­га бат­ра­ку:
— Про­буй сам, еже­ли хо­чешь. Мо­его ума на та­кое де­ло не дос­та­нет.
При­нял­ся черт за ра­боту, сде­лал кот­лы и кад­ки, на­чал те­реть, ме­шать, ки­пятить, хме­лю то и де­ло до­сыпа­ет. Сва­рил на­питок чис­тый, как во­да, горь­кий да креп­кий, во рту от не­го жжет, как ог­нем. За­ур­чал черт на ра­дос­тях, наз­вал на­питок го­рил­кой, раз­лил его по квар­там, в рюм­ку ва­лил, на стол пос­та­вил и хо­зя­ина приг­ла­сил.

По­тянул Бе­дола­га из рюм­ки, скри­вил­ся, по­пер­хнул­ся.
— Ой, горь­ко! А жжет, буд­то ее сам черт ва­рил!

Ус­мехнул­ся лу­кавый:
— Ни­чего! Чем креп­че, тем охот­ней лю­ди пь­ют. Вы­пей-ка еще рю­моч­ку, не бой­ся, не пов­ре­дит. Ведь это т же хлеб, толь­ко ва­реный.

Вы­пил Бе­дола­га вто­рую рюм­ку, по­каза­лась она ему вов­се не та­кой жгу­чей.
— Горь­кая-то она, горь­кая, — го­ворит. — Да толь­ко от нее теп­ло по все­му те­лу де­ла­ет­ся. При­ят­ная вещь.
На­лил черт третью:
— То ли бу­дет, — го­ворит. — Да­вай еще по од­ной.

Чок­ну­лись хо­зя­ин с бат­ра­ком и од­ним ду­хом по треть­ей вы­пили,
— Ей-бо­гу, не горь­кая, — го­ворит Бе­дола­га. — Вов­се не горь­кая!
— Ма­ло ска­зать «не горь­кая», — го­ворит черт. — На ред­кость вкус­ная шту­ка! Мах­нем-ка по чет­вертой!
А Бе­дола­га уж сам рюм­ку под­ста­вил.
— Твое здо­ровье! — го­ворит. — И вправ­ду на ред­кость вкус­ная. И ве­селит. Я слов­но на де­сять лет по­моло­дел, кровь за­иг­ра­ла, но­ги са­ми пля­сать про­сят­ся. Ой, не уз­на­ет ме­ня моя ба­ба, ой, не уз­на­ет!
— Наль­ем по пя­той — еще ве­селей бу­дет, — тол­ку­ет черт.
— Оно бы и по шес­той не пов­ре­дило.
— Ви­ват, го­рил­ка! — за­орал хмель­ной черт и пус­тился в пляс по гор­ни­це.
— Пос­той-пос­той! — кри­чит Бе­дола­га, а сам шес­тую се­бе на­лить си­лит­ся. — Я бы то­же спля­сал, да ха­та по­чему-то хо­дуном хо­дит и вверх тор­машка­ми вста­ет.

А пь­янень­кий черт при­гова­рива­ет:
— Ой, чу­дит­ся мне, что я в род­ном мо­ем пек­ле, ду­ша твоя у ме­ня в кар­ма­не, а ве­ликий Лю­цифер, наш вла­дыка, наг­ражда­ет ме­ня са­нов­ным зва­ни­ем за вы­дум­ку мою, ко­торая при­ведет к нам люд­ских душ ви­димо-не­види­мо.
Тут квар­та упа­ла, раз­би­лась, при­бежа­ла же­на Бе­дола­ги, а за ней де­ти, смот­рят — а бать­ка их с бат­ра­ком пля­шет. На­чали они сме­ять­ся, пер­вый раз сде­лал­ся Бе­дола­га для сво­их де­тей пос­ме­шищем. Же­на не сме­ялась, она, бед­ная, по­няла, что муж-то не в се­бе. А пь­яных пос­ле ве­лико­го ве­селья кор­чить на­чало, у чер­та изо рта чер­ная смо­ла по­тек­ла. По­бежа­ла жен­щи­на за ци­рюль­ни­ком, при­вела его, смот­рят — пь­яные, где на­гади­ли, там и рух­ну­ли. Один под лав­кой спит, а дру­гой — в сви­ном ко­рыте.

Прос­па­лись они, вста­ли — го­ловы не под­нять, точ­но ка­мен­ная.

— Не бе­да, — го­ворит черт. — Клин кли­ном вы­шиба­ют. Глот­нем-ка по рю­моч­ке.
И на­лил вод­ки из жба­на.

— Ой нет, я не бу­ду, — сто­нет Бе­дола­га,
— А ты од­ним ду­хом со мной за ком­па­нию!
Пос­лу­шал­ся Бе­дола­га, вы­пил.
— И вер­но! Сра­зу мне по­лег­ча­ло. Не вы­пить ли нам еще по еди­ной? Зо­ви со­седей, пусть пь­ют-гу­ля­ют, боль­ше ме­ня Бе­дола­гой не зо­вут!

А чер­ту толь­ко то­го и на­до.

— Сей миг! — го­ворит. — А че­го до­ма не выпь­ем, кор­чма­рю про­дадим.

Го­да не прош­ло, спил­ся Бе­дола­га и по­мер, зем­лю и дом за дол­ги про­дали, же­на и де­тиш­ки ос­та­лись без хле­ба, без кро­ва, без одеж­ки и пош­ли по бе­лу све­ту ми­лос­ты­ню про­сить да ехид­ные сло­веч­ки про от­ца слу­шать.

С той-то по­ры и рас­простра­нилась сре­ди лю­дей вод­ка, ис­тинный бич бо­жий, ко­торым лю­ди са­ми се­бя хле­щут по доб­рой во­ле. А вмес­те с ней при­ходят к лю­дям го­лод и ни­щета. Уро­ду­ет вод­ка те­ло и ду­шу ху­же про­казы, а то­му, кто ее вы­думал, ты­сячи душ в день при­носит.