Как муж отыскал пропавшую жену

В од­ной де­рев­не жил пас­тух. Бы­ло у не­го три сы­на и на­дел. Ста­ли они со­вето­вать­ся, что бы там по­се­ять. Стар­ший сын и сред­ний сын хо­тели по­се­ять яч­мень, а млад­ший сын уп­ро­сил, что­бы отец по­се­ял жи­то. Хо­рошее взош­ло жи­то, а как за­коло­силось, вид­но ста­ло, что ко­лос­ки-то у не­го из чис­то­го зо­лота. Вот доз­ре­ло зо­лотое жи­то, ско­сили его, в сно­пы по­вяза­ли. Ве­лел пас­тух сы­новь­ям сте­речь его в по­ле три но­чи. Пер­вую ночь — стар­ше­му, вто­рую — сред­не­му, а третью — млад­ше­му. В ту ночь, ког­да млад­ший сте­рег, в са­мую пол­ночь, при­лете­ла боль­шая пти­ца, ог­ля­делась, схва­тила сноп и унес­ла. Млад­ший сын ис­пу­гал­ся, что отец его от­ру­га­ет, пог­нался за пти­цей. Он ду­мал, что она сноп-то бро­сит, толь­ко нап­расно он на­де­ял­ся. Бе­жал он за пти­цей, бе­жал, по­пал в гус­той лес и заб­лу­дил­ся. Уж не ча­ял, как и выб­рать­ся из это­го ле­са. Вдруг ви­дит — свет. Об­ра­довал­ся он. «Мо­жет, — ду­ма­ет, — там чей-то дом». По­доб­рался он поб­ли­же, ви­дит — го­рит огонь на тра­ве, у ог­ня ле­жит ста­рик, а под го­ловой у не­го тот са­мый сноп. Рас­те­рял­ся млад­ший сын: «Что те­перь де­лать? Вы­тащу сноп — он прос­нется, как бы не бы­ло бе­ды!» По­том ре­шил: «А, будь что бу­дет. Возь­му сноп. А ес­ли он прос­нется и спро­сит, что мне здесь нуж­но, то я ему ска­жу: хо­чу, мол, к вам в сы­новья поп­ро­сить­ся». Так и выш­ло. Ста­рик вско­чил, рас­сердил­ся бы­ло, но, как поп­ро­сил па­рень, что­бы его в дом при­няли, то по­доб­рел. Взял ста­рик его за ру­ку и по­вел к се­бе, в свое лес­ное жилье. Же­на там у не­го бы­ла, толь­ко сле­пая. При­шел он к ней с этим при­емы­шем и го­ворит:
— Ах, же­на моя, как жал­ко, что ты сле­пая! Бы­ла бы ты зря­чая — во­ис­ти­ну по­радо­валась бы то­му, ко­го я к те­бе при­вел. А при­вел я к нам в дом при­гоже­го сы­на.
Ве­лела же­на под­вести его к ней поб­ли­же. При­лас­ка­ла, при­вети­ла доб­ром и то­же сра­зу сы­ном наз­ва­ла. И очень про­сила во всем, во всем слу­шать­ся. Тог­да-де бу­дет он са­мым счас­тли­вым че­лове­ком на све­те. А по­том по­дошел к не­му тот ста­рик, ко­торый был ве­ликий чер­нокниж­ник, взял при­емы­ша за ру­ку и ска­зал ему так:
— Раз уж ты стал мо­им сы­ном, так слу­шай­ся ме­ня во всем. Ни­чего та­кого от те­бя не пот­ре­бу­ет­ся, толь­ко па­си на­ших овец. Но смот­ри, что­бы овеч­ки у те­бя не заш­ли на су­хой пруд. Ес­ли ты их ту­да пус­тишь, мы все­го ста­да ли­шим­ся. Явит­ся Скаль­ный дух — это приз­рак та­кой, — и всех овец за­берет. Бе­регись его! Рас­познать ду­ха мож­но по кри­вым паль­цам и длин­ным ког­тям. А что­бы те­бе скуч­но не бы­ло, дам я те­бе скрип­ку. Иг­рай на ней, учись.
Ну, пог­нал при­емыш овец пас­тись. Толь­ко скрип­ка бы­ла ему ми­лей, чем ов­цы, он знай на ней брен­чит да иг­ра­ет, а ов­цы в это вре­мя в су­хой-то пруд и заб­ра­лись, Ус­лы­хал при­емыш, как Скаль­ный дух кри­чит злым го­лосом, овец к се­бе за­гоня­ет. По­бежал он и стал про­сить ду­ха от­пустить овец. Дух ему и го­ворит:
— Я от овец от­ступ­люсь, толь­ко дай мне скрип­ку и на­учи иг­рать на ней.
При­емыш ему это по­обе­щал и тут же от­дал скрип­ку. Скаль­ный дух да­вай на ней брен­чать, да так силь­но ког­ти­щами дер­нул, что од­на стру­на лоп­ну­ла. И ска­зал при­емыш ду­ху:
— Э, брат! Так де­ло не пой­дет. Я те­бя на­учу иг­рать, толь­ко при­дет­ся те­бе ме­ня слу­шать­ся.
Сог­ла­сил­ся дух слу­шать­ся, лишь бы его иг­ре на скрип­ке на­учи­ли. При­емыш ему тол­ку­ет:
— Э, брат! Спер­ва на­до паль­цы с ког­тя­ми по­вып­рямлять.
Ну, вып­рямлять так вып­рямлять.
При­емыш бе­гом до­мой. Взял то­пор, при­нес, вон­зил в ствол де­рева, рас­ще­пил его и ве­лел ду­ху кри­вые паль­цы в рас­щеп су­нуть, да пог­лубже. А по­том выр­вал то­пор. Зак­ри­чал Скаль­ный дух дур­ным го­лосом, стал про­сить, что­бы его от­пусти­ли. Мол, он уж и скрип­ки той не хо­чет, так ему боль­но. А при­емыш го­ворит:
— Ска­жи, что не тро­нешь боль­ше мо­их ове­чек, ку­да бы они не заш­ли — тог­да от­пу­щу.
По­обе­щал ему дух, что не тро­нет.
А при­емыш еще го­ворит, что мать-де у не­го сле­пая, пусть дух по­сове­ту­ет, как стать ей зря­чей.
— Иди к ду­бу над ко­лод­цем! — кри­чит дух. — Рас­тет там зелье с крас­ны­ми цве­точ­ка­ми. Сор­ви его, пот­ри ма­тери гла­за — она и проз­ре­ет. Толь­ко по­быс­трей, а то нев­терпеж!
Сор­вал при­емыш то зелье, по­тер ма­тери гла­за, она вмиг проз­ре­ла. И го­ворит:
— Сы­нок! Муж-то у ме­ня боль­шой кол­дун и чер­нокниж­ник, а вот не су­мел зря­чей ме­ня сде­лать! Не знаю, чем за это те­бя от­бла­года­рить.
По­шел при­емыш и от­пустил ду­ха. Дух боль­ше не по­казы­вал­ся и овец не тро­гал. Отец это­му очень ра­довал­ся. Хо­дили и ле­ле­яли ста­рики ми­лого при­емы­ша. А ког­да тот в свой срок за­тос­ко­вал, ска­зал ему чер­нокниж­ник:
— Ви­жу, тос­ку­ешь ты, и знаю, по­чему. Не тос­куй. Хоть мы тут и в оди­ночес­тве жи­вем, но до­будем те­бе прек­расную де­вицу, и бу­дешь жить с ней в сог­ла­сии. На­зав­тра все и сде­ла­ем.
На дру­гое ут­ро го­ворит чер­нокниж­ник:
— Иди за мной в лес. Уви­дишь там коз­ла. Ты на не­го ся­дешь, и от­ве­зет он те­бя к са­мому мо­рю. Там ты сле­зешь и бу­дешь ждать, по­ка не при­летят три уточ­ки. Они встрях­нутся и обер­нутся тре­мя де­вица­ми. А ты выс­мотри тай­но, ко­торая из них те­бе боль­ше по ду­ше. Они по­ложат свои ру­баш­ки на бе­регу и за­берут­ся в во­ду. Тог­да ты у той, что те­бе пон­ра­вилась, ру­баш­ку и возь­ми. Но вот те­бе на­каз: бу­дет она про­сить у те­бя ру­баш­ку на­зад — ты не от­да­вай. Как вы­пус­тишь ру­баш­ку из рук — боль­ше де­вицы той не уви­дишь. Жа­леть бу­дешь, по­тому что это три ко­ролев­ны.
Ну, при­емыш го­рячо обе­щал, что ру­баш­ки из рук не вы­пус­тят и от­даст ее толь­ко до­ма и толь­ко в от­цов­ские ру­ки.
— Вот так и сде­лай. И бу­дешь счас­тлив.
Приш­ли они на то мес­то, где сто­ял ко­зел. Сел сын на коз­ла и пом­чался, как по воз­ду­ху, до са­мого мо­ря. Там он спря­тал­ся за куст и стал ждать, по­ка уточ­ки при­летят. Ждал, ждал, по­думал бы­ло, что его об­ма­нули. Дол­го их не бы­ло. И вдруг ви­дит — три пти­цы ле­тят, три уточ­ки. Се­ли они на бе­рег в трех ша­гах от не­го, встрях­ну­лись, обер­ну­лись прек­расны­ми де­вица­ми. Пос­мотрел он на них, и пон­ра­вилась ему са­мая млад­шая. А они не зна­ли, что он смот­рит, сня­ли ру­баш­ки, раз­де­лись до­нага. Прос­ле­дил он, ку­да млад­шая свою ру­баш­ку по­ложи­ла. Как пош­ли они в во­ду да ста­ли ве­село плес­кать­ся, вско­чил он, хвать ру­баш­ку — и на­утек! Бе­жал быс­трей, чем на коз­ле ска­кал. А де­вицы как зак­ри­чат! Та, у ко­торой он ру­баш­ку взял, по­бежа­ла за ним и со сле­зами ста­ла про­сить, что­бы он ей ру­баш­ку от­дал. А он в от­вет: не от­дам, дес­кать, по­несу в ро­дитель­ский дом. По­обе­щала ему де­вица, что пой­дет ту­да с ним. Толь­ко ведь ей же, мол, стыд не поз­во­лит прид­ти на­гишом, пусть он ей та­кого сра­му не де­ла­ет и вер­нет ру­баш­ку. По­жалел он ее, к то­му ж и по сер­дцу она ему приш­лась. От­дал ру­баш­ку. А она оде­лась, встрях­ну­лась — и ста­ла опять уточ­кой. И тут же уле­тела. Зап­ла­кал он горь­ко и поб­рел до­мой.
Чер­нокниж­ник уви­дел его зап­ла­кан­но­го, спра­шива­ет, что прик­лю­чилось.
— Го­рюю, что не пос­лу­шал вас, вер­нул ей ру­баш­ку, — от­ве­тил при­емыш.
— Ох, сы­нок, сы­нок! Что ж ты та­кую глу­пость сде­лал! Боль­ше ты ее не уви­дишь.
За­рыдал при­емыш. Приш­ла мать и го­ворит чер­нокниж­ни­ку:
— Му­женек мой, сми­луй­ся ты над на­шим доб­рым и единс­твен­ным сы­ном. Я же знаю — ко­ли ты за­хочешь, ты сде­ла­ешь так, что он ее еще раз уви­дит. Сде­лай это ра­ди ме­ня, не ос­тавь его в ве­ликой тос­ке, по­тому что от та­кой тос­ки и по­мереть не­дол­го.
Он и от­ве­ча­ет:
— Лад­но, пос­мотрим.
И по­шел в чу­лан. Кол­до­вал там, кол­до­вал — вер­нулся весь в по­ту. Го­ворит с тяж­ким вздо­хом:
— Ну, сын мой, ес­ли б я те­бе силь­но доб­ра не же­лал, ни­чего бы не выш­ло. А те­перь на­дей­ся, но не рань­ше, чем че­рез год, твое же­лание сбу­дет­ся.
Дол­го тот год для при­емы­ша тя­нул­ся. Но вот од­нажды го­ворит ему чер­нокниж­ник:
— Сын мой, зав­тра ис­те­чет год и кон­чится вре­мя тво­ей тос­ки. Сно­ва пос­ка­чешь на коз­ле, но не ту­да, ку­да преж­де, а нам­но­го даль­ше, то­же к мо­рю. Я те­бе еще раз го­ворю: смот­ри не наг­лу­пи, по­тому что по­том во ве­ки ве­ков де­лу не по­мочь.
Сын пок­лялся го­рячо, что на этот раз ни­ко­им об­ра­зом не под­дас­тся. Ну, пош­ли они в лес, сел он на коз­ла и по­летел еще быс­трей, чем в прош­лый раз. Стал ко­зел у са­мого мо­ря, при­емыш спря­тал­ся за кус­том. А три уточ­ки уж и ле­тят. Он об­ра­довал­ся, а сам смот­рит, есть ли сре­ди них та, его. Есть! Ах, что за ра­дость! Встрях­ну­лись они, вста­ли в ру­баш­ках воз­ле са­мой во­ды. Он прос­ле­дил, ку­да она свою ру­баш­ку по­ложи­ла. Пош­ли де­вицы в во­ду, а са­ми го­ворят о том прош­ло­год­нем слу­чае. Стар­шие го­ворят:
— Год на­зад был у нас нес­час­тли­вый день. Но уж здесь-то па­рень тот нас не сы­щет.
А са­мая млад­шая от­ве­ча­ет:
— Вов­се не был то нес­час­тли­вый день. И па­рень был при­гожий.
А они ей го­ворят:
— Ни­как он те­бе приг­ля­нул­ся?
Не от­ве­тила млад­шая. Вид­но бы­ло, что тос­ка ее то­мит. По­нял при­емыш, что он по сер­дцу ей, об­ра­довал­ся, не стал боль­ше смот­реть, выс­ко­чил, схва­тил ру­баш­ку и бе­гом!
Зак­ри­чали де­вицы:
— Ах, по­думать толь­ко! Он и здесь нас на­шел!
А са­мая млад­шая бро­силась за ним вдо­гон­ку, зо­вет его и го­ворит:
— Не бой­ся, я не сде­лаю, как в прош­лом го­ду. Весь год я толь­ко и ду­мала, как бы мне по­видать те­бя еще ра­зочек. Но и ты сра­му не де­лай мне, не ве­ди ме­ня к сво­им ро­дите­лям без ру­баш­ки, я та­кого по­зора не вы­несу.
Про­сит она, про­сит, а он ей все прош­лый год по­мина­ет, да­же слу­шать не хо­чет. Вот под­хо­дят они к до­му, упа­ла она на ко­лени, про­сит-умо­ля­ет, а он все рав­но ру­баш­ку не от­да­ет. В во­ротах она как бы сом­ле­ла, го­лос по­теря­ла, и ста­ло ему так жаль ее, что уже на дво­ре от­дал он ей ру­баш­ку. И толь­ко она ее оде­ла, как встрях­ну­лась и уле­тела уточ­кой. Вскрик­нул он и упал за­мер­тво. Ус­лы­хал чер­нокниж­ник крик и го­ворит же­не:
— Де­ло пло­хо! Ос­тался наш сы­нок без ру­баш­ки.
Вы­бежа­ли они, ви­дят — ле­жит он мер­твый. Но чер­нокниж­ник знал от это­го средс­тво, вос­кре­сил его. Пер­вое сло­во его бы­ло: «Где ж ты, моя не­наг­лядная?» Мать го­ворит:
— Ди­тя мое, не уби­вай­ся. Мо­жет, удас­тся еще де­лу по­мочь.
— Ох, те­перь уж нет, — го­ворит чер­нокниж­ник. — Те­перь все пра­хом пош­ло.
Стал при­емыш горь­ко пла­кать и про­сить, прис­ту­пилась и же­на к чер­нокниж­ни­ку с ве­ликой прось­бой, на­пом­ни­ла, сколь­ко она слез про­лила, сколь­ко нас­тра­далась в сле­поте и кто зре­ние ей вер­нул.
— Как же мож­но не по­мочь ему в бе­де? Не­уж­то те­бе не доз­нать­ся, как тут быть? Ве­ликих тру­дов это бу­дет сто­ить, но не ду­май об этом. Ду­май о том, что­бы от ва­шего единс­твен­но­го ди­тяти по­гибель от­вра­тить.
По­качал чер­нокниж­ник го­ловой, ни­чего не от­ве­тил, по­шел в дом. Мать уте­шила при­емы­ша: мол, еще не все по­теря­но. Да стро­го на­каза­ла, что­бы он, ес­ли вый­дет де­ло в тре­тий раз, ни на ка­кие уго­воры и сле­зы не под­да­вал­ся. И ве­лела ид­ти за от­цом. Во­шел при­емыш, пал на ко­лени и стал го­рячо про­сить, что­бы еще раз его вы­ручи­ли. И мать сле­дом вош­ла, то­же ста­ла про­сить. По­шел опять чер­нокниж­ник в чу­лан. Шум-гром там под­нялся, весь свет зад­ро­жал. Вы­шел он сов­сем без сил, весь рас­тре­пан­ный, и го­ворит:
— Ох, сы­нок, сы­нок! Ну, и за­дал ты мне за­дачу! Я те­бе по­могу, но уже в рас­послед­ний раз. Тем уточ­кам не доз­во­лено боль­ше ку­пать­ся, кро­ме как один раз и то че­рез год.
Весь год при­емыш тос­ко­вал, уби­вал­ся. Но вот нас­тал уроч­ный день, и го­ворит чер­нокниж­ник при­емы­шу:
— Ну, сы­нок, пом­ни: это пос­ледний раз. По­том те­бе уж ник­то на све­те не по­может. Оде­вай­ся, и пош­ли!
За­вел он его на то мес­то, где ко­зел сто­ял. Сел сын на коз­ла, и по­лете­ли они сов­сем в дру­гую сто­рону. Всю Азию про­лете­ли до са­мого мо­ря. Слез там при­емыш с коз­ла, а ко­зел ему и го­ворит:
— Зна­ешь, кто те­бя на этот раз дос­тавлял? Я сам, отец твой.
Явил­ся чер­нокниж­ник в сво­ем об­личье — а коз­ла как не бы­вало. Вы­нул он из кар­ма­на ма­хонь­кий ша­рик, с про­сяное зер­нышко, и ве­лел при­емы­шу под язык по­ложить. Креп­ко на­казал, что­бы тот его не вып­лю­нул. И про­пал. А при­емыш спря­тал­ся и стал ждать, ско­ро ли уточ­ки при­летят.
Дол­го ждать ему приш­лось. Из­велся он весь. Как уви­дел, что ле­тят они, от ра­дос­ти чуть ума не ли­шил­ся. А они опять обер­ну­лись де­вица­ми, опять о нем за­гово­рили. Са­мая стар­шая го­ворит:
— Знаю-знаю, на­шей-то сес­трич­ке жаль то­го, прош­ло­год­не­го.
Сред­няя мол­вит:
— Его, бед­ня­гу, уж и по­хоро­нили дав­но. Са­ма же го­воришь, что, как обер­ну­лась ты уточ­кой да уле­тела, он тут же за­мер­тво упал.
А са­мая млад­шая ни­чего не ска­зала, толь­ко зак­ры­ла очи ру­ками и зап­ла­кала. Они ей и го­ворят:
— Ну-ну, ду­роч­ка, не плачь. Ина­че и быть не мог­ло.
А она им от­ве­тила:
— Грех это нам.
Сня­ла она свою ру­баш­ку, по­ложи­ла ее и пош­ла в во­ду. И дру­гие то же сде­лали. А при­емыш вре­мя да­ром не те­рял, — прыг! — схва­тил ру­баш­ку и бе­жать! Те, как уви­дели, крик под­ня­ли, ве­лят млад­шей до­гонять и на­зад ру­баш­ку при­нес­ти. Бро­силась она за ним, но не зна­ет, что бы та­кое при­думать, как бы ру­баш­ку-то свою до­быть. Уж и про­сила она его, и мо­лила! Го­вори­ла, что, мол, те два ра­за она его толь­ко ис­пы­тыва­ла, знать хо­тела, вправ­ку ли он ей ве­рен, по­тому что хо­рошо зна­ла, что он, еже­ли лю­бит, не от­сту­пит­ся. Те­перь-де ви­дит она, что сер­дце у не­го вер­ное. Пусть же он ей зря не чи­нит та­кой оби­ды, как в прош­лый раз. Те­перь из ве­ликой люб­ви к не­му, про­сит она у не­го ру­баш­ку и ни­како­го ко­варс­тва не за­мыш­ля­ет. Ни­как не­воз­можно ей явить­ся к не­му в дом на­гой, пом­рет она на по­роге!
Но не под­дался он на ее уго­воры, толь­ко твер­дил, что во всем ей ве­рит, но ру­баш­ку не от­даст — и ко­нец.
Вот уже и дом близ­ко, вы­ходит им навс­тре­чу чер­нокниж­ник, низ­ко кла­ня­ет­ся, как ко­ролев­не, на­кид­ку ей по­да­ет. Она со сле­зами в ту на­кид­ку за­кута­лась, а чер­нокниж­ник го­ворит:
— При­ветс­твую те­бя, лю­бимей­шая дочь! Не бой­ся, зла те­бе здесь ник­то не при­чинит. Здесь те­бе луч­ше бу­дет, чем в ко­ролев­ском двор­це, все уменье мое то­му по­рукой.
И по­вел ее в ком­на­ты. Тут и мать то­же по­дош­ла, об­ня­ла, по­цело­вала. На­ут­ро уж и убо­ры го­товы бы­ли, са­мые до­рогие, как ко­ролев­нам по­ложе­но. А вско­ре и гос­ти раз­ные по­на­еха­ли, все вы­соко­го ро­ду. Все же­лали мо­лодо­женам счастья, суп­ру­жес­ко­го сог­ла­сия и здо­ровья. Всяк ока­зывал ей честь и ве­личал ко­ролев­ной.
Толь­ко на­чал­ся пир, прис­ка­кал го­нец: то­ропи­тесь, мол, в цер­ковь, там-де сам епис­коп с не­тер­пе­ни­ем ждет. Се­ли все в до­рогие ка­реты, зо­лотом и се­реб­ром ук­ра­шен­ные, и до­еха­ли вен­чать мо­лодых. А как вер­ну­лись из цер­кви, пош­ло пре­вели­кое ве­селье. Толь­ко ко­ролев­на не ве­сели­лась.
Че­рез год пос­лал ей гос­подь уте­ху, по­дарил дочь-ма­лют­ку. Очень ко­ролев­на ра­да ей бы­ла. И при­емыш то­же. Но ему од­на ду­ма по­коя не да­вала. Хо­телось ему по­ехать в де­рев­ню, от­ку­да он ро­дом был, сво­их кров­ных ро­дите­лей на­вес­тить. Явил­ся он к чер­нокниж­ни­ку и стал от­пра­шивать­ся. Тот и го­ворит:
— Сын мой, чем я те­бе не уго­дил, что за­думал ты нас по­кинуть?
— Ах, ба­тюш­ка, — от­ве­ча­ет при­емыш, — ни­ког­да я вас не по­кину. Толь­ко бо­лит у ме­ня ду­ша, что род­ной мой отец и ма­туш­ка род­ная не ве­да­ют, ку­да я по­девал­ся, и го­рю­ют по мне. Из­бавлю я их от это­го го­ря и тут же к вам вер­нусь, ес­ли доз­во­лите.
— Ах, сы­нок! — го­ворит ему чер­нокниж­ник. — Смот­ри, не выш­ло бы из это­го бе­ды.
Не от­сту­пал­ся при­ем­ный сын, все про­сил да про­сил. На­конец, чер­нокниж­ник доз­во­лил ему ехать. При­гото­вил две до­рогие ка­реты, на­нес­ли в них да­ров для его род­ных. Усе­лись они в ка­реты: мам­ка с мла­ден­цем в од­ну, он со сво­ей ко­ролев­ной в дру­гую. По­еха­ли. Ну, расс­про­сили до­рогу до той де­рев­ни, до­еха­ли, про пас­ту­ха расс­пра­шива­ют, жив ли, мол, он. А лю­ди им го­ворят:
— Мы не сме­ем вам от­ве­тить ни сло­ва, по­тому что вы про пас­ту­ха спра­шива­ете, а он те­перь ве­ликий князь.
Удив­ля­ет­ся сын:
— Как же это так?
Ска­зали ему лю­ди, что вы­рос­ло на по­ле у пас­ту­ха зо­лотое жи­то, и за то го­сударь по­жало­вал ему кня­жес­кий ти­тул. Тог­да сын спро­сил, где же князь этот те­перь жи­вет. Ему рас­ска­зали. Сел сын и на­писал кня­зю пись­мо. А бы­ло там пи­сано, что вот, дес­кать, его род­ной сын, та­кой-то и та­кой-то по име­ни, едет со сво­ей же­ной его на­вес­тить. Князь с кня­гиней об­ра­дова­лись, се­ли в ка­рету и вы­еха­ли им навс­тре­чу. То-то ра­дос­ти бы­ло, ког­да все они встре­тились. Ус­тро­или пир на весь мир. Мно­жес­тво на­роду соб­ра­лось, что­бы при­ветс­тво­вать кня­жес­ко­го сы­на, ко­торо­го все счи­тали про­пав­шим. Раз­ве­селил­ся и ста­рый князь, быв­ший пас­тух. Лишь од­на не­вес­тка си­дела пе­чаль­ная. По­дошел к ней ста­рый князь и спра­шива­ет:
— Лю­бимей­шая ко­ролев­на и дочь моя! Ска­жи мне по­чему ты та­кая пе­чаль­ная?
— Сер­жусь я на му­жа, — от­ве­ча­ет не­вес­тка. — Очень я его про­сила, что­бы доз­во­лил он мне одеть­ся ина­че, а он не доз­во­лил и са­мый прек­расный мой убор за­пер вон в тот сун­дук.
Ну, князь и го­ворит:
— А ключ от то­го сун­ду­ка с ним или до­ма у вас ос­тался?
— С ним.
— По­годи, я те­бе тот ключ при­несу.
По­шел князь в дру­гую ком­на­ту, где сын его на кро­вати хмель­ной ле­жал. На­шел у не­го клю­чик и при­нес ко­ролев­не. От­во­рила она сна­чала боль­шое ок­но. По­том от­кры­ла сун­дук и ста­ла ис­кать свою ру­баш­ку. Все убо­ры пе­ревер­ну­ла — наш­ла. На­дела ее на се­бя, взя­ла доч­ку на ру­ки, заб­ра­лась на по­докон­ник и ве­лела поз­вать сво­его му­жа. При­шел муж, ви­дит — она на по­докон­ни­ке сто­ит.
— Ми­лая моя суп­ру­га, — спра­шива­ет он, — что ты на по­докон­ни­ке де­ла­ешь?
А она при тех сло­вах встрях­ну­лась и ста­ла уточ­кой, а ма­лое ди­тя — уте­ноч­ком. И уле­тели они прочь.
Сын кня­жес­кий буд­то по­мешал­ся, во­лосы на се­бе рвал, кри­чал:
— Ах, ба­тюш­ка! Ах, ма­туш­ка! Го­ре мне! Что же вы на­дела­ли!
Все пе­репу­гались, ник­то его уте­шить не мог. А он, как был с кро­вати встав­ши, ни ко­ня не спро­сил, ни ка­реты — в од­ном белье по­бежал к чер­нокниж­ни­ку. Пал ниц пе­ред ним и с ве­лики­ми сле­зами стал про­сить, что­бы ему прос­ти­ли: не по­верил-де он от­цу при­ем­но­му. Мо­лил он чер­нокниж­ни­ка, что­бы тот еще раз над ним сми­ловал­ся и по­мог ему свою ми­лую же­ну и род­ное ди­тя уви­деть. Но чер­нокниж­ник ему от­ве­тил, что сде­лать ни­чего не мо­жет. «Нет, — го­ворит, — сы­нок, хоть на том све­те под­мо­ги ищи, не най­дешь».
Но при­емыш с ко­лен не под­ни­ма­ет­ся, все свое твер­дит.
— Я знаю, до­рогой мой ба­тюш­ка, что су­ме­ете вы отыс­кать средс­тво, что­бы мне по­мочь.
Мать то­же ря­дом с при­емы­шем на ко­лени па­ла. И по­шел чер­нокниж­ник в свой чу­лан. Три ча­са там про­был и вер­нулся со страш­ны­ми сло­вами.
— Сын мой, — го­ворит. — От­ве­чай, что те­бе лег­че; ни­ког­да ее не уви­деть да жи­ву быть или ис­кать ее и по­гиб­нуть?
От­ве­тил при­емыш:
— Мне и смерть не страш­на, лишь бы уви­деть ее и ди­тя.
— Вот что я те­бе ска­жу. Дол­го при­дет­ся те­бе до ее двор­ца до­бирать­ся. Мо­жет, бу­дет сто­ить это те­бе жиз­ни. На мазь, по­мажь­ся в трех мес­тах (и по­казал ему в ка­ких) — ста­нешь зай­цем. До­роги спра­шивать те­бе не при­дет­ся, за­ячья на­тура те­бя са­ма до мо­ря до­ведет. А тут дру­гая мазь. Как до мо­ря до­берешь­ся, так возь­ми ее и мор­дочку по­мажь — в ры­бу прев­ра­тишь­ся. Плы­ви че­рез мо­ре да пом­ни — вле­во не по­вора­чивай, по­ка не доп­лы­вешь до вы­сокой стек­лянной го­ры. Там дос­та­нешь третью мазь, по­мажешь се­бе шею и ста­нешь му­хой. А как ста­нешь му­хой, ле­ти на вер­ши­ну. Ина­че ту­да не до­берешь­ся. На вер­ши­не уви­дишь прек­расный сад. Жди в том са­ду, ког­да ко­ролев­ны при­несут белье су­шить. За­берись в это белье, пусть они са­ми те­бя в нем при­несут в па­латы. Вы­лети, сядь в уго­лок, смот­ри и слу­шай. Ес­ли ска­жут про те­бя доб­рое сло­во, шеп­ни «аминь» и ста­нешь че­лове­ком. Тог­да и спус­тись к ним. А ес­ли ска­жут злое сло­во, то пос­та­рай­ся на­зад вый­ти тем же пу­тем.
Вот ка­кую речь ска­зал чер­нокниж­ник.
Стал спер­ва при­емыш зай­цем. При­вязал ему чер­нокниж­ник на шну­роч­ке две дру­гие ма­зи, по­вер­тел над ним вол­шебной па­лоч­кой триж­ды и от­пустил. По­бежал за­яц к мо­рю. Там прев­ра­тил­ся в ры­бу и поп­лыл все нап­ра­во да нап­ра­во. Все бо­ял­ся, что съ­едят его ог­ромные ры­бы, но доп­лыл-та­ки до стек­лянной го­ры. Там выс­ко­чил на ка­мушек и му­хой обер­нулся. По­летел на вер­ши­ну. С ве­ликим тру­дом проб­рался в са­дик, ос­ла­бел силь­но. В са­ду том и вправ­ду ви­сели ру­баш­ки. Вле­тел он му­хой в ру­кав и за­та­ил­ся там, по­ка не приш­ла за ру­баш­ка­ми са­мая стар­шая ко­ролев­на. При­нес­ла она ру­баш­ки в па­латы, еще и по­жало­валась, что на ули­це хо­лод, а ру­баш­ки тя­желен­ные, буд­то ка­мень в них за­вер­ну­ли. Бро­сила она белье на кро­вать — он и вы­летел, за­бил­ся за печь и стал ждать, что ска­жут. И вот са­мая млад­шая, же­на его, взя­ла до­чур­ку на ру­ки и го­ворит:
— До­рогое мое ди­тя, не до­ведет­ся те­бе ви­деть сво­его от­ца. А я нес­час­тная, что на­дела­ла! До смер­ти жа­леть о том бу­ду. И мне са­мой то­же его не уви­деть!
И горь­ко зап­ла­кала. Обе сес­тры то­же раз­ры­дались.
Ус­лы­хал он это — чуть сер­дце у не­го не ра­зор­ва­лось от тос­ки. Стал он че­лове­ком, под­бе­жал к сво­ей лю­бимой ко­ролев­не и го­ворит:
— Воз­люблен­ная моя суп­ру­га! Кон­чи­лась на­ша раз­лу­ка! Пог­ля­ди же на ме­ня и дай мне на те­бя наг­ля­деть­ся!
И взял он свое ди­тя на ру­ки, при­жал к сер­дцу и зап­ла­кал от ра­дос­ти.
Вста­ли две ее сес­тры и за­пели бла­годарс­твен­ную мо­лит­ву, по­тому что в этот миг из­ба­вились они от зак­ля­тия. На­чали они об­ни­мать­ся, це­ловать­ся, друг друж­ку поз­драв­лять. А на мес­те мо­ря воз­двиг­ся вдруг ве­ликий го­род, и стек­лянная го­ра пос­ре­ди не­го двор­цом сде­лалась. Во­шел тех трех до­черей отец, ве­ликий го­сударь всей стра­ны. И чер­нокниж­ник, и нас­то­ящий отец то­го сы­на бы­ли его под­данные. Вош­ла и мать-го­суда­рыня. Как уви­дели их ко­ролев­ны — па­ли пе­ред ни­ми ниц. Са­мая млад­шая про­щения у ма­тери поп­ро­сила за то, что про­тив ее во­ли за­муж выш­ла, но, ста­ло быть, это ей го­сударс­тво за­веща­но. Уди­вил­ся муж ее, и рас­ска­зали ему: од­на-де кол­дунья объ­яви­ла, что все го­сударс­тво дол­жно пе­рей­ти к той из ко­роле­вен, ко­торая вый­дет за­муж за пас­ту­хова сы­на, а ина­че гро­зят го­сударс­тву бе­ды ве­ликие. Раз­гне­валась го­суда­рыня и ве­лела всех трех ко­роле­вен за­кол­до­вать, что­бы жи­ли они на стек­лянной го­ре, по­ка ве­ликий храб­рец ту­да не про­берет­ся. А весь го­род в ок­ру­гу ве­лела прев­ра­тить в мо­ре, что­бы во ве­ки ве­ков ни один че­ловек ту­да по­пасть не су­мел.
По­диви­лись го­сударь с го­суда­рыней, что же это за че­ловек су­мел все это пре­одо­леть и ча­ры раз­ру­шить, и наз­ва­ли его сво­им дос­той­ным зя­тем. А тут паль­ба из пу­шек на­чалась, выш­ла на ули­цу вся ар­мия с му­зыкой, па­рад на­чал­ся. Пе­реда­ли го­сударь с го­суда­рыней всю стра­ну под власть пас­ту­хову сы­ну.
Стал пас­ту­хов сын ве­ликим го­суда­рем. От­пра­вил он од­но по­соль­ство за сво­им нас­то­ящим от­цом, дру­гое — за при­ем­ным, ве­лел им с же­нами в сто­лицу при­ехать. Стал пас­тух его пер­вым ми­нис­тром, а чер­нокниж­ник — вто­рым. Ос­та­вил он с той по­ры свое чер­нокни­жие. Жи­ли они вмес­те в ве­ликом сог­ла­сии и ми­ре до са­мой смер­ти.

Оставить комментарий