Про лесного хозяина, бондаря и хромого волка

Жил ког­да-то в од­ной де­рев­не бон­дарь. Че­ловек он был ра­ботя­щий, толь­ко скря­га — хоть плачь кро­вавы­ми сле­зами, гро­ша не вып­ро­сишь. Де­нег он на­копил пол­ный сун­дук, а сам знай с ут­ра до ве­чера дос­ки стро­га­ет, бадьи, кад­ки, уша­ты ла­дит.
Был этот бон­дарь не­казист. От­то­го, что он пос­то­ян­но гнул­ся над ра­ботой, вы­рос у не­го на спи­не горб. Гла­за в раз­ные сто­роны ко­сили, под но­сом веч­но кап­ля ви­села. Одет он был — ну, точь-в-точь пу­гало ого­род­ное. А ведь мог ку­пить се­бе не один, а две дю­жины каф­та­нов. Да, что по­дела­ешь, ко­ли не сты­дил­ся он обор­ванцем хо­дить лишь бы не пот­ра­тить ни гро­ша из тех де­нег, что ле­жали у не­го в ко­ваном сун­ду­ке! А по но­чам, ког­да доб­рые лю­ди спят пос­ле днев­ных тру­дов креп­ким сном, нет-нет да и за­весит он окош­ко оде­ялом, ся­дет на край за­вет­но­го сун­ду­ка и все счи­та­ет да пе­рес­чи­тыва­ет свои де­неж­ки.
Од­нажды чуть свет от­пра­вил­ся он в лес за иво­выми пруть­ями, из ко­торых ободья на боч­ки де­ла­ют. Заб­рался в ив­няк, в са­мую гу­щу, на­резал из­рядную охап­ку гиб­ких пруть­ев и соб­рался бы­ло ид­ти до­мой, как вдруг слы­шит: не­пода­леку тру­бит кто-то в рог, слов­но сиг­нал по­да­ет или зо­рю иг­ра­ет. И звук чуд­ной ка­кой-то: по все­му ле­су раз­но­сит­ся, на ты­сячу го­лосов дро­бит­ся и где-то в ча­ще про­пада­ет.
Вдруг ста­ло ти­хо, а по­том весь лес за­гудел от то­пота, буд­то не­сет­ся во всю прыть ог­ромное ста­до! И ви­дит бон­дарь, что ок­ру­жа­ет его боль­шу­щая волчья стая. Ку­да ни глянь, со всех сто­рон ог­ромные вол­ки. Язы­ки вы­веси­ли, как тряп­ки, клы­ки ос­ка­лили, и клы­ки эти длин­ней, чем зубья у бо­роны. Пе­репу­гал­ся бон­дарь нас­мерть. А бе­жать не­куда. Не дол­го ду­мая, по­лез он на бли­жай­ший дуб, ук­рылся в вет­вях, уце­пил­ся за сук по­тол­ще и ждет, что бу­дет.
На­бежа­ли со всех сто­рон вол­ки, усе­лись в кру­жок на по­ляне. Ды­шат тя­жело — бо­ка хо­дуном хо­дят, а гла­за го­рят, как уг­ли. Пос­ле всех прип­лелся хро­мой на зад­нюю ла­пу волк-оди­ноч­ка. Сел он, и тут из ча­щи вы­ходит бо­рода­тый кар­лик: в од­ной ру­ке по­сох, в дру­гой — рог охот­ни­чий. По­дошел кар­лик к волчь­ей стае, пе­рес­чи­тал, к|ак пас­тух овец, все ли здесь, и го­ворит:
— Соз­вал я вас, как со­зываю каж­дый день, что­бы рас­по­рядить­ся, ко­му и что се­год­ня де­лать. Ты, Ко­сой, бе­ги в ту сто­рону, где сол­нце за­ходит, и рас­терзай ка­бана, что с но­чи у му­жика кар­то­фель­ное по­ле ра­зоря­ет. Ты, Лох­ма­тый, при­души бед­няжку ко­сулю, ко­торая ле­жит под па­порот­ни­ками в бу­ковом ле­су: ког­да она ела кле­вер, ее змея ужа­лила. Су­ровость моя вам, ве­дома, но за­чем же зве­рю нап­расные му­ки?.. Те­бе, Юнец, на­до бе­жать в Лав­ренть­еву ро­щу, там в кус­тах подс­тре­лен­ный за­яц за­бил­ся. Жир­ный он, отъ­ел­ся на мо­лодом ов­се, так что бу­дет у те­бя вкус­ный обед. Те­бе, Хит­рец, я дам за­дание пот­руднее. Под­кра­дись-ка ты к ко­нюш­не лес­ни­ка и заг­ры­зи его со­баку, чтоб не нат­равли­вал он ее на ме­ня, ког­да я по ле­су хо­жу.
Каж­дый волк, ко­торо­го кар­лик на­зывал, по его сло­ву вска­кивал и бе­жал в по­ле или в лес­ную ча­щу. На­пос­ле­док кар­лик ска­зал хро­мому вол­ку:
— А ты, ста­рик, се­год­ня ни­куда не пой­дешь. Ос­та­вай­ся ты тут на по­ляне и съ­ешь скря­гу бон­да­ря — вон он си­дит меж­ду вет­вей на том ду­бе. Лю­дям от не­го ра­дос­ти ма­ло, че­го ему зря бе­лый свет зас­тить.
Ска­зал так кар­лик, над­ви­нул на гла­за крас­ную шап­ку, по­хожую на гриб-му­хомор, и про­пал, слов­но сквозь зем­лю про­валил­ся.
Ус­лы­шал бон­дарь сло­ва кар­ли­ка — зат­рясся буд­то оси­новый лист, зу­бами за­ляз­гал от стра­ха, ру­ки-но­ги у пе­го ос­ла­бели, и сва­лил­ся он вниз, как во­ронье гнез­до. Ви­дит — ле­тит пря­мехонь­ко в ра­зину­тую волчью пасть. Так и уго­дил бы в нее, да по счас­тли­вой слу­чай­нос­ти за­цепил­ся за ниж­нюю вет­ку и по­вис «Ну, — ду­ма­ет, — спас­ся».
Вска­раб­кался кое-как на вет­ку, си­дит, но спа­сению не ра­ду­ет­ся.
«Ну, час про­сижу здесь, ну, два, — ду­ма­ет. — А по­том сил не­дос­та­нет дер­жать­ся, упа­ду, и раз­не­сет тог­да волк по ле­су мои кос­точки».
Од­на­ко за сук цеп­ля­ет­ся, дер­жится, а зу­бы дробь вы­бива­ют от стра­ха.
Вре­мя идет, пол­день ми­новал, вот уж су­мер­ки ско­ро. Сле­дит свер­ху бон­дарь за вол­ком, волк на не­го сни­зу пог­ля­дыва­ет. И оба про од­но и то же ду­ма­ют: кто ко­го на из­мор возь­мет, кто ко­го пе­реси­дит.
На­конец вол­ку на­до­ело ждать. Под­нялся он и го­ворит:
— Что, не­охо­та те­бе по­мирать, ста­рый ску­пер­дяй? Ну да ни­чего, дай срок, все рав­но ты от ме­ня не уй­дешь.
Виль­нул хвос­том, за­выл, чтоб на­пос­ле­док бон­да­ря пуг­нуть, и убе­жал.
Еще доб­рый час си­дел бон­дарь на ду­бе, а, мо­жет, и доль­ше: все бо­ял­ся, как бы се­рый не вер­нулся. Но то­го и след прос­тыл. На­конец слез бон­дарь с ду­ба, бух­нулся на ве­реск и пом­чался что есть ду­ху по­лем нап­ря­мик к сво­ей раз­ва­люхе. Очень бо­ял­ся он, что волк под­сте­рега­ет его где-ни­будь по пу­ти, но все обош­лось. Вид­но, ре­шил волк обож­дать, ког­да он сно­ва в лес за пруть­ями пой­дет. Ему же без пруть­ев ни­как!
Прош­ла не­деля, прош­ла дру­гая. На­делал бон­дарь бо­чек, пог­ру­зил их на те­легу и по­вез в го­род на яр­марку про­давать. А до­рога-то че­рез лес! Вспом­нил тут бон­дарь о вол­ке, от стра­ха у не­го мо­роз по ко­же по­бежал.
Го­ворит он сво­ему под­ручно­му:
— Что-то ме­ня в сон кло­нит. За­лезу-ка я в боч­ку да вздрем­ну. До го­рода путь неб­лизкий. Гля­дишь, вре­мя ско­ротаю.
Спря­тал­ся бон­дарь в са­мую боль­шую боч­ку. А воз­чик, пар­нишка, что у не­го ра­ботал за хлеб и пох­лебку, зак­рыл боч­ку крыш­кой, хлес­тнул ло­шадь — и в путь.
И толь­ко это он въ­ез­жа­ет в лес, как из-за кус­тов вы­ходит се­день­кая та­кая ста­руш­ка и да­вай па­рень­ка уп­ра­шивать:
— Под­ве­зи ме­ня, сы­нок, пус­ти на те­легу. Ста­ра я ста­ла, но­жень­ка бо­лит, а до го­рода да­леко, я и к по­луно­чи ту­да не доб­ре­ду.
Стал пар­нишка от­го­вари­вать­ся. Мол, мес­та нет в те­леге, ло­шаден­ке-де и так тя­жело. А ста­руха все про­сит да про­сит. Сжа­лил­ся он над ней.
— Так и быть, — го­ворит, — по­лезай. Но на боч­ках си­деть не го­дит­ся. Зад­ремлешь — сва­лишь­ся. Есть тут у нас од­на боль­шая вин­ная боч­ка, что ко­лодец. Мой хо­зя­ин там спит, сту­пай и ты ту­да. Мес­та хва­тит, и вдво­ем оно ве­селее.
— Вот спа­сибо! — об­ра­дова­лась ста­руш­ка. Заб­ра­лась на те­легу и за­лез­ла в боч­ку, да так про­вор­но, слов­но лет трид­цать с плеч сбро­сила.
Зак­рыл пар­нишка боч­ку, взмах­нул кну­том и по­ехал даль­ше.
Доб­рался до го­рода, до ро­гат­ки, ос­та­новил ло­шадь и по­шел се­доков сво­их бу­дить. Не вез­ти же их по го­роду в боч­ке, как се­лед­ку или огур­цы!
Толь­ко снял он крыш­ку, а от­ту­да прыг на до­рогу хро­мой волк! Пе­ремах­нул че­рез ка­наву, юр­кнул в кус­ты и про­пал в лес­ной ча­ще.
Заг­ля­нул пар­нишка в боч­ку и ви­дит — от бон­да­ря и сле­да не ос­та­лось, буд­то он сквозь дно про­валил­ся. Тут толь­ко смек­нул па­рень, ко­го он хо­зя­ину в по­пут­чи­ки оп­ре­делил.
Не­дол­го он го­ревал — из­вес­тное де­ло, мо­лодость! Стег­нул ло­шаден­ку, по­ехал на яр­марку, про­дал боч­ки, и вер­нулся с ту­го на­битой мош­ной.
Не бы­ло у бон­да­ря нас­ледни­ков — вот под­ручно­му и дос­та­лось все, что бы­ло в до­ме. Че­ловек он был хо­роший, от­зывчи­вый, доб­рый, так что лю­ди о преж­нем бон­да­ре не жа­лели.