Про мужика который по звериному понимал

Жил на све­те пас­тух, че­ловек доб­рый и спра­вед­ли­вый. Ни­кого он в жиз­ни не оби­дел, ни­кому зла не сде­лал — ни лю­дям, ни зве­рям. А лю­ди час­тень­ко оби­жали его, нас­ме­хались над ним, не­дотё­пой на­зыва­ли.

За­то зве­ри лю­били доб­ро­го пас­ту­ха и ни­ког­да не оби­жали. Пуг­ли­вые ко­сули и оле­ни бра­ли хлеб у не­го из рук, злые вол­ки ни ра­зу не на­пали на его ста­до, ко­сола­пые мед­ве­ди сов­сем близ­ко под­хо­дили к ду­бу, под ко­торым он си­дел, и ти­хо ры­чали: мёд вып­ра­шива­ли, слас­тё­ны. Во­робьи и лес­ные пта­хи са­дились пас­ту­ху на пле­чи, на го­лову и кле­вали хлеб­ные крош­ки с ла­дони. Да­же бес­по­щад­ный орёл ни ра­зу не ута­щил у не­го яг­нёнка.

И ещё этот пас­тух по­нимал язык птиц и вся­кого лес­но­го зверья. Нак­ло­нит­ся, бы­вало, над му­равей­ни­ком и слы­шит, как му­равьи шур­шат-шу­шука­ют­ся, му­равь­иные но­вос­ти друг друж­ке пе­реда­ют.

Что бы на све­те ни слу­чилось, пас­тух обо всём знал. Ся­дет на при­гороч­ке на сол­нышке пог­реть­ся, пос­лу­ша­ет, о чём пти­цы ще­бечут, о чём по­левые мы­ши пи­щат, а тут Жуч­ка тяв­кнет, ов­цы заб­ле­ют, миш­ка ко­сола­пый за­рычит — вот он все но­вос­ти и зна­ет.

Но ска­зать об этом он ни­кому не мог. Ска­зал бы и тот­час умер.

Не всег­да пас­тух в го­рах овец пас. Бы­ло вре­мя, жил он в до­лине и зем­лю па­хал. Но, на бе­ду, по­палась ему же­на злая да лю­бопыт­ная. И вот до то­го дош­ло, что от­сте­гал он её ве­рёв­кой, вчет­ве­ро сло­жен­ной, и в го­ры ушёл овец пас­ти.

А де­ло бы­ло так. Па­шет он од­нажды своё по­ле. Плуг две ло­шади тя­нут: Гнед­ко и Бу­лан­ка — и пе­рего­вари­ва­ют­ся меж­ду со­бой по-ло­шади­ному. Кресть­янин слу­ша­ет, о чём они го­ворят, и по­мал­ки­ва­ет. Тут на по­ле же­на при­ходит, обед при­носит.

— На­конец-то яви­лась злая ба­ба! — го­ворит Бу­лан­ка. — Мож­но ма­лость пе­редох­нуть.

— Всё бы те­бе, лен­тяй­ке, от­ды­хать, — от­ве­ча­ет Гнед­ко. — И плуг ты для ви­да толь­ко тя­нешь, а я за дво­их ра­ботаю, над­ры­ва­юсь.

— Что я, ду­ра — жи­лы из се­бя тя­нуть? Вон лю­ди го­ворят: ло­шади и те от ра­боты око­лева­ют. А мне око­левать не­охо­та.

— Иди, не бол­тай глу­пос­тей! — рас­сердил­ся ра­ботя­га Гнед­ко.

Ус­лы­хал му­жик ло­шади­ный раз­го­вор и зас­ме­ял­ся.

— Ты че­го сме­ёшь­ся? — спра­шива­ет лю­бопыт­ная же­на.

— Да так прос­то, — го­ворит кресть­янин, что­бы от­де­лать­ся от неё. Уж очень он врать не лю­бил.

— Нет, ска­жи, по­чему сме­ял­ся? — прис­та­ёт же­на.

А он мол­чит, слов­но в рот во­ды наб­рал. Зна­ет: вы­даст тай­ну — и тот­час ум­рёт. Но чем упор­ней он мол­чит, тем упор­ней прис­та­ёт к не­му же­на: «Ска­жи да ска­жи!»

— Пос­лу­шай, — го­ворит кресть­янин, — ес­ли ска­жу, по­чему я сме­ял­ся, то тот­час ум­ру.

— Ум­ри, да ска­жи! Не то я са­ма от лю­бопытс­тва ум­ру, — не уни­ма­ет­ся же­на.

Ус­лы­шал это Гнед­ко и го­ворит Бу­лан­ке:

— Хо­роший у нас хо­зя­ин, толь­ко глу­пый.

— По­чему? — спра­шива­ет ко­была.

— То­го и гля­ди, про­бол­та­ет­ся же­не, что зве­риный язык по­нима­ет.

— Ну и пусть! По­дума­ешь, ка­кое де­ло!

— Да раз­ве ты не слы­хала, как он тол­ко­вал ей, что ум­рёт, ес­ли ска­жет.

— Ой-ой! Жал­ко хо­зя­ина! — зар­жа­ла ко­была.

— Ещё бы! Зна­ешь, что бы я на его мес­те сде­лал?

— Ну?

— Взял бы ве­рёв­ку по­тол­ще да от­сте­гал хо­рошень­ко хо­зяй­ку. Дурь из неё бы вы­бил.

Му­жик ус­лы­хал это и опять зас­ме­ял­ся.

А же­на пу­ще преж­не­го прис­та­ёт к не­му: «Ска­жи, по­чему сме­ёшь­ся?»

— Как же я ска­жу, ес­ли мне смерть за это гро­зит?

А же­на знай твер­дит своё:

— Хоть ум­ри, но ска­жи! Не то я са­ма от лю­бопытс­тва ум­ру.

Слу­ша­ют ло­шади и ти­хонь­ко ржут: над хо­зя­ином пос­ме­ива­ют­ся.

— Ну и глу­пый у нас хо­зя­ин! — пов­то­ря­ет Гнед­ко. — Я на его мес­те от­сте­гал бы лю­бопыт­ную ба­бу.

— Лад­но, будь по-тво­ему, — го­ворит кресть­янин же­не. — Ве­чером ска­жу. А что­бы уми­рать мне бы­ло лег­че, ты пос­тель пос­те­ли, бе­лую ру­баху при­готовь и гроб в се­нях пос­тавь.

— Всё сде­лаю, как ты ве­лишь, му­женёк! — об­ра­дова­лась же­на и пом­ча­лась до­мой — го­товить му­жу бе­лую ру­баху, пос­тель да гроб.

Па­шет кресть­янин по­лосу и ду­ма­ет: «До ве­чера опом­нится моя жё­нуш­ка. Во­рочусь до­мой, она и ска­жет: «Му­женёк, не го­вори мне ни­чего. Не хо­чу, что­бы ты уми­рал».

Так па­хал он до за­хода сол­нца и, о чём раз­го­вари­ва­ют ло­шади, слу­шал.

Гнед­ко всё пов­то­рял ко­быле, что на мес­те хо­зя­ина взял бы ве­рёв­ку по­тол­ще, сло­жил вчет­ве­ро да от­сте­гал хо­рошень­ко лю­бопыт­ную ба­бу.

Во­ротил­ся кресть­янин ве­чером до­мой, ло­шадей рас­пряг, вхо­дит в из­бу и ви­дит: кро­вать бе­лой прос­ты­нёй зас­те­лена, на прос­ты­не ру­баха ле­жит, ря­дом на та­бурет­ке све­ча го­рит.

— Ло­жись пос­ко­рей, му­женёк, — го­ворит же­на, — да ска­жи, по­чему сме­ял­ся. Весь день про­ма­ялась, сил нет тер­петь!

Кресть­янин снял сер­мя­гу, ра­зул­ся, бе­лую ру­баху на­дел и на кро­вать лёг. А же­на от не­го не от­хо­дит: нев­терпёж ей уз­нать, по­чему он сме­ял­ся.

— Пос­лу­шай, же­на! Ис­полни мою пос­леднюю прось­бу, — го­ворит кресть­янин. — Возь­ми ве­рёв­ку по­тол­ще, вчет­ве­ро сло­жи, в ки­пяток оку­ни да мне при­неси. Тог­да я те­бе всё ска­жу.

Оп­ро­метью ки­нулась же­на в чу­лан за ве­рёв­кой. А кресть­янин на смер­тном од­ре ле­жит и слу­ша­ет, о чём Гнед­ко с Бу­лан­кой во дво­ре пе­рего­вари­ва­ют­ся. И слы­шит: не толь­ко ло­шади, во­робьи и те рас­чи­рика­лись, что он по­мира­ет. От во­робь­ев уз­на­ли про это со­роки-сплет­ни­цы, крик­ли­вые ку­ры и пе­тух. И каж­дый на свой лад му­жика жа­ле­ет.

Во все сто­роны раз­ле­телись с пе­чаль­ной вестью гал­ки. На кры­ше жа­лоб­но чи­рика­ют во­робьи, ку­ры го­рес­тно ку­дах­чут, а пе­тух взле­тел на пле­тень да как зак­ри­чит:

— Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ну и рас­тя­па наш хо­зя­ин. Я с двад­цатью ку­рами один уп­равля­юсь, а он с од­ной ба­бой не сла­дит. Я бы ей так всы­пал — перья бы по­лете­ли! Бед­ный, бед­ный хо­зя­ин!

— Бед­ный хо­зя­ин! — вто­рит ему Гнед­ко. — Хо­роший че­ловек, а из-за бабь­его лю­бопытс­тва по­гибать дол­жен. Я бы то­же ей всы­пал.

— Ах, ку­дах-тах-тах! Ах, ку­дах-тах-тах! Бед­ный хо­зя­ин! — ку­дах­чут ку­ры.

— Жить бы ему, жить, жить! — чи­рика­ют во­робьи.

— Хо­зя­ин умер! Мы ви­дели, его ду­ша в бе­лой ру­бахе из тру­бы вы­лете­ла, да, да! Ви­дели! Ви­дели! — гал­де­ли гал­ки и раз­но­сили пе­чаль­ную весть по ок­ру­ге.

А кресть­янин слу­шал и ус­ме­хал­ся. На­конец в из­бу вле­та­ет же­на с ве­рёв­кой, вчет­ве­ро сло­жен­ной, в ки­пят­ке на­мочен­ной, и го­ворит:

— На, дер­жи, му­женёк! Да го­вори пос­ко­рей, от­че­го ты сме­ял­ся, не то я ум­ру от лю­бопытс­тва.

Му­жик взял ве­рёв­ку и да­вай же­ну сте­гать, как ему пе­тух да Гнед­ко со­вето­вали. По­том соб­рал свои по­жит­ки и нав­сегда ушёл из до­ма. Не за­хотел под од­ной кры­шей со злой, лю­бопыт­ной же­ной жить.