Пять ове­чек

За тре­мя го­рами, за тре­мя ле­сами, над быс­трой реч­кой за­мок сто­ял. И в зам­ке том бо­гатый и знат­ный ры­царь жил — гро­за всех вра­гов.

Бо­гатс­тву его не бы­ло счё­та. Ты­сячи меш­ков зер­на со­бира­ли под­не­воль­ные кресть­яне с его не­обоз­ри­мых по­лей. Та­буны ло­шадей, ста­да овец и ко­ров пас­лись на бес­край­них его лу­гах. Ве­ликое мно­жес­тво зве­рей и птиц во­дилось в его ле­сах.
По быс­трой реч­ке плы­ли в сто­лицу су­да под бе­лыми па­руса­ми, гру­жён­ные ме­хами, шерстью, зер­ном, боч­ка­ми с коп­чё­ным мя­сом, сы­ром и мё­дом. Сплав­ля­ли по реч­ке ду­бы да бу­ки, ели да сос­ны. А из сто­лицы в сок­ро­вищ­ни­цу ры­царя ре­кой тек­ло зла­то и се­реб­ро.

Бы­ла у ры­царя и дру­жина бра­вых мо­лод­цов — ли­хих удаль­цов.

Ког­да враг от­чизне уг­ро­жал и ко­роль гра­моты рас­сы­лал — за­щит­ни­ков со­зывал, ры­царь пер­вый в ко­ролев­ский за­мок с дру­жиной яв­лялся. Пер­вый ки­дал­ся в жар­кий бой, жиз­ни не ща­дил.

Всё у не­го есть: и власть, и сла­ва, и бо­гатс­тво, и же­на-кра­сави­ца, толь­ко де­тей нет.

— Кто уте­шит, при­лас­ка­ет нас в ста­рос­ти? — го­рю­ет же­на.
— Ус­лы­шу ли ми­лое сер­дцу сло­во «отец»? — се­ту­ет ры­царь.

Шли го­ды.

И вот неж­данно-не­гадан­но под­сту­пил к гра­ницам ко­ролевс­тва мо­гучий враг. Гро­зит­ся неп­ри­ятель всех лю­дей ис­тре­бить, все го­рода и сё­ла ог­нём спа­лить.

Ко­роль клик­нул клич: на вой­ну всем ид­ти, род­ную зем­лю за­щищать.
Прос­тился ры­царь с лю­бимой же­ной и на да­лёкую вой­ну от­пра­вил­ся. Пол­го­да спит он в сед­ле, од­ной ру­кой лож­ку с пох­лёбкой ко рту не­сёт, дру­гую — на ру­ко­яти ме­ча дер­жит.
Раз­би­ли вра­га на­голо­ву, и пос­пе­шил ры­царь со сво­ей дру­жиной в об­ратный путь. Едут они, едут, а кру­гом рав­ни­на бес­край­няя, кам­ня­ми усе­яна, су­хой тра­вой по­рос­ла. Ни де­рев­ца, ни кус­ти­ка. Сол­нце жжёт-па­лит, а схо­ронить­ся нег­де, жаж­ду уто­лить не­чем.

Едут они день, едут вто­рой, вот и тре­тий день на ис­хо­де. Чуть жи­вые ко­ни, чуть жи­вые лю­ди. Храб­рые во­ины при­уны­ли, го­ловы по­веси­ли. Ко­ни еле бре­дут, об ос­трые кам­ни спо­тыка­ют­ся. А сол­нце знай па­лит, го­рячий ве­тер в ли­цо ту­чи пес­ка ме­тёт.

Во­ды! Во­ды! В ней спа­сение!
А тут ни реч­ки, ни озер­ца, ни са­мого что ни на есть ма­лень­ко­го род­ничка.
Де­лать не­чего, приш­лось ос­та­новить­ся — даль­ше ехать нев­мо­готу. Не по­гиб­ли на вой­не от вра­жес­кой саб­ли, знать, от жаж­ды по­гиб­нуть суж­де­но. Рас­ки­нули во­ины шат­ры и упа­ли на зем­лю за­мер­тво. Ко­ни го­ловы по­нури­ли, ды­шат с прис­вистом.
Вот ры­царь по­сыла­ет во­ина во­ду ис­кать — тот ни с чем воз­вра­ща­ет­ся. По­сыла­ет дру­гого — опять ни с чем воз­вра­ща­ет­ся. Во­семь раз по­сылал, во­семь раз во­ины без во­ды воз­вра­щались, а на де­вятый он сам по­шёл. «Мо­жет, — ду­ма­ет, — мне пос­час­тли­вит­ся».

Толь­ко взо­шёл он на пес­ча­ный холм, све­жестью, прох­ла­дой по­ве­яло.
Смот­рит — вни­зу ко­лодец! До кра­ёв во­дой по­лон, а по­вер­ху пла­ва­ет зо­лотой ков­шик.
Хо­чет ры­царь ков­ши­ком во­ду за­чер­пнуть, а ков­шик ус­коль­за­ет, в ру­ки не да­ёт­ся.
Раз поп­ро­бовал, дру­гой, тре­тий — не да­ёт­ся ков­шик в ру­ки, да и толь­ко!
«Лад­но, — ду­ма­ет ры­царь, — без ков­ши­ка обой­дусь».

Снял с го­ловы шлем и над сру­бом нак­ло­нил­ся. А куд­ри по пле­чам рас­сы­пались и в во­ду упа­ли.
Пь­ёт ры­царь, пь­ёт, ни­как не напь­ёт­ся. От сту­дёной, проз­рачной во­ды сер­дце, точ­но пти­ца, встре­пену­лось в гру­ди, кровь быс­трей зас­тру­илась по жи­лам. Чу­ет ры­царь, воз­вра­ща­ет­ся к не­му преж­няя си­ла.
На­конец уто­лил он жаж­ду. Те­перь дру­жину на­до поз­вать.

Хо­чет ры­царь ус­та от во­ды отор­вать, го­лову под­нять, пле­чи рас­пра­вить, да не тут-то бы­ло! Слов­но дер­жит его кто-то креп­ко за во­лосы и вниз тя­нет. Мо­жет, куд­ри за сруб за­цепи­лись?
Ух­ва­тил­ся он дву­мя ру­ками за ко­лодез­ный сруб, ко­лен­ка­ми упёр­ся, под­на­тужил­ся и го­лову над во­дой при­под­нял. При­под­нял — и от ужа­са обом­лел.

Из ко­лод­ца, гла­за в гла­за, чу­дище на не­го гля­дит: го­лова жабья с ушат, рот от уха до уха, гла­зищи как лу­кош­ки, вмес­то рук — клеш­ни рачьи.
Вот эти­ми-то клеш­ня­ми и вце­пилось чу­дище ры­царю в во­лосы, дер­жит и не пус­ка­ет.
— Пус­ти! — взмо­лил­ся ры­царь.
— Ква-ква-ква! — зас­ме­ялось чу­дище. — Ишь че­го за­хотел! Так лег­ко от ме­ня не от­де­ла­ешь­ся. Я дав­но те­бя тут под­жи­даю. Ты мою во­ду пил, те­перь пла­ти.
— Го­вори, кто ты та­ков и чем те­бе за во­ду зап­ла­тить?
Вы­суну­лось чу­дище из ко­лод­ца на­поло­вину — ры­жая бо­роди­ща рас­ки­нулась по во­де, точ­но ржа­вые во­дорос­ли, каж­дый во­лосок по­оди­ноч­ке ше­велит­ся.

— Я — Ко­щей Мед­но­боро­дый, вла­дыка под­земно­го царс­тва. От­дай мне, че­го до­ма не зна­ешь.
При­заду­мал­ся ры­царь: «Че­го бы это я до­ма не знал? Ка­жет­ся, всё знаю. Мо­жет, из сто­лицы ме­шок се­реб­ра или ко­шель зо­лотых прис­ла­ли? Не до де­нег сей­час, на­до свою жизнь спа­сать, дру­жину из бе­ды вы­ручать».
Взял да и сог­ла­сил­ся.
— От­пусти ме­ня, — го­ворит, — сде­лай ми­лость. От­дам те­бе, че­го до­ма не знаю.
— Ква-ква-ква, ви­жу, ты че­ловек сго­вор­чи­вый. Дай мне пер­стень в за­лог, тог­да от­пу­щу.
Сни­ма­ет ры­царь с паль­ца зо­лотой пер­стень, а на перс­тне — герб ро­довой: три се­реб­ря­ные звез­ды в изум­рудном по­ле, и про­тяги­ва­ет Мед­но­боро­дому.
Чу­дище пер­стень в жабью пасть хва­та­ет и го­ворит:
— По­ка пер­стень у ме­ня, ты мой дол­жник.
Ска­зало и вы­пус­ти­ло из клеш­ней куд­ри ры­царя.
— Доз­воль и дру­жине мо­ей на­пить­ся из тво­его ко­лод­ца, — про­сит ры­царь.
— Пей­те на здо­ровье, ква-ква-ква! — зак­ва­кала жа­ба и ис­чезла в ко­лод­це.
Раз­гла­дилась во­да, а зо­лото­го ков­ши­ка как не бы­вало. От во­ды прох­ла­дой и све­жестью ве­ет, ве­село поб­лёски­ва­ет она на сол­нце.
Ры­царь обер­нулся к шат­рам да как крик­нет зыч­ным го­лосом:
— Во­да! Во­да!
Зас­лы­шав вол­шебное сло­во, вско­чили во­ины на но­ги — от­ку­да толь­ко си­ла взя­лась — и к ко­лод­цу. Са­ми на­пились и ко­ней на­по­или.
И в путь пус­ти­лись. На дру­гой день к ве­черу подъ­ез­жа­ют к зам­ку.
А их с до­зор­ной баш­ни ещё из­да­ли за­мети­ли.
На­род к во­ротам бе­жит: «Едут! Едут!»
Ба­раба­ны зас­ту­чали, тру­бы зат­ру­били, все во­рота нас­тежь рас­пахну­лись, все мос­ты опус­ти­лись, зна­мёна раз­верну­лись.
Спе­шит под­ко­морий навс­тре­чу по­беди­телям с хле­бом-солью. От­ро­ки в два ря­да выс­тро­ились, го­рящие фа­келы дер­жат. Вок­руг на­род тол­пится.
А на крыль­це же­на ры­царя в кру­гу прид­ворных дам си­дит и дер­жит на ко­ленях в пу­ховом оде­яль­це доч­ку, что не­делю на­зад на­роди­лась.
Въ­еха­ли во­ины во двор. На­род цве­ты под ко­пыта ко­ней бро­са­ет. Ры­царь спе­шил­ся и по цве­там к же­не бе­жит.
— Муж до­рогой, у нас доч­ка на­роди­лась! — го­ворит ему же­на, а са­ма от ра­дос­ти так и све­тит­ся.
Ос­та­новил­ся ры­царь как вко­пан­ный, по­шат­нулся, зак­рыл ру­ками ли­цо и зап­ла­кал.
Смол­кли го­мон и шум. Ти­хо сде­лалось, буд­то вок­руг ни жи­вой ду­ши. Толь­ко плач ры­царя в ти­шине слы­шит­ся.
«Что та­кое? — ди­вит­ся на­род. — Вид­но, с го­ря, что не сын, а дев­чонка…»
От­че­го храб­рый ры­царь горь­ко так пла­чет, ни­кому нев­до­мёк.
Толь­ко он зна­ет прав­ду страш­ную. Толь­ко он ви­дел, как из ко­лод­ца жабья пасть выг­ля­дыва­ла, как ры­жая бо­роди­ща, точ­но во­доросль, по во­де пла­вала, а рачьи клеш­ни в во­лосы вце­пились и дер­жа­ли креп­ко, не от­пуска­ли. Толь­ко он своё обе­щание пом­нит: «От­дам те­бе, че­го до­ма не знаю».

Наз­ва­ли де­воч­ку Ра­дуней — ведь она ра­дость в дом при­нес­ла.
Плы­вут по не­бу об­ла­ка, стру­ит­ся во­да в реч­ке, дни за дня­ми бе­гут.
Вот Ра­дуня уж на нож­ки вста­ла, по ком­на­те се­менит. А вот и по до­рож­кам са­довым бе­га­ет. А там и шерсть мо­тать по­мога­ет ма­тери, с от­цом в по­ле ска­чет на ко­не.
Лет с де­сяток прош­ло, и Ра­дуня по­беди­телей на тур­ни­рах наг­ражда­ет и крас­не­ет, как ма­ков цвет, ког­да ры­царь пе­ред ней на ко­лено опус­ка­ет­ся.
Вош­ла Ра­дуня в ле­та, по­мол­ви­ли её с ры­царем по име­ни Ра­дос­лав.
На­зав­тра — свадь­ба. В за­мок гос­ти съ­еха­лись.
А нын­че — де­вич­ник. В пос­ледний раз ве­селит­ся не­вес­та со сво­ими под­ружка­ми.
Зав­тра по­садят её на де­жу, ко­су рас­пле­тут, че­пец на­денут и ука­жут мес­то сре­ди жен­щин. Не пля­сать ей боль­ше, не ве­селить­ся с под­ружка­ми.

На кух­не ва­рят-жа­рят, сва­деб­ный пир го­товят.
А в осо­бой гор­ни­це тёт­ка Ра­дуни с по­мощ­ни­цами-ка­равай­ни­цами ка­равай ме­сит. Ме­сят они тес-то, а са­ми пля­шут, пес­ни по­ют, сме­ют­ся, шу­тят.
По­тому при­мета есть: ес­ли ве­село ка­раваю в кваш­не, ес­ли ра­дос­тно ка­раваю в пе­чи — вся жизнь мо­лодой в ра­дос­ти и ве­селье прой­дёт.

Вдруг у во­рот — шум и крик. Му­зыка иг­ра­ет, ко­ни ржут, кну­ты щёл­ка­ют — это дру­жина Ра­дос­ла­ва за не­вес­той при­еха­ла.
Под­ружки пе­рес­та­ли вен­ки плес­ти, пе­рес­та­ли петь, пля­сать, к во­ротам бе­гут. И, как древ­ний обы­чай ве­лит, Ра­дос­ла­ва от во­рот про­гоня­ют, не хо­тят ему Ра­дуню от­да­вать.

Друж­ки же­ниха за во­рота­ми по­ют:
От­во­ряй-ка, ба­тюш­ка, во­ро́та,
На не­вес­ту нам взгля­нуть охо­та.
Креп­кие за­поры от­мы­кай,
Же­ниху не­вес­ту от­да­вай.

А под­ружки не­вес­ты то­нень­ки­ми го­лоса­ми в от­вет:
А мы вас не зна­ем что-то,
Не от­во­рим вам во­рота,
От­прав­ляй­тесь-ка до­мой,
А не то мы вас мет­лой.

Опять по­ют дру́жки:
От­во­ряй-ка, ма­туш­ка, во­ро́та,
Кон­чи­лась те­перь твоя за­бота,
Про­гони под­ру­жек от две­рей,
От­да­вай нам доч­ку пос­ко­рей.

А под­ружки хо­ром в от­вет:
За­муж на­ша де́ви­ца не хо­чет,
Пусть она в вен­ке ещё по­ходит,
Не приш­ла, ви­дать, её по­ра,
У­ез­жай­те с на­шего дво­ра.

Опять дру́жки по­ют:
Луч­ше от­во­рите,
А не то ме­чом
Мы во­рота ми­гом
В щеп­ки ис­се­чём.
Ис­се­чём во­рота,
Сте­ну раз­не­сём,
Крыль­цо рас­писное
Си­лой отоп­рём.

Ра­дуня си­дит од­на в гор­ни­це. Слы­шит пес­ни и улы­ба­ет­ся. Зна­ет: во­рота не за­пер­ты, толь­ко па­лоч­кой за­ложе­ны. Тол­кнёт­ся конь мор­дой, они и рас­пахнут­ся нас­тежь.
Въ­едет дру­жина же­ниха на двор с кри­ком, с шу­мом, буд­то во вра­жес­кий за­мок вор­ва­лись. А под­ружки пе­репо­лошат­ся и с виз­гом к Ра­дуне ки­нут­ся.
Тут и вен­ки раз­да­вать по­ра. А вен­ков нап­ле­ли они с под­ружка­ми — не счесть! Все сте­ны уве­шаны. Са­мый кра­сивый — ка­лино­вый, зо­лотой нитью пе­реви­тый, се­реб­ря­ными блёс­точка­ми усы­пан­ный — для лю­бимо­го же­ниха.
Ра­дуня од­на в гор­ни­це. Окош­ко нас­тежь рас­кры­то, под окош­ком реч­ка жур­чит, вдоль бе­рега ли­пы цве­тут. На во­де иг­ра­ют лу­чи за­кат­но­го сол­нца, в вет­вях су­етят­ся птич­ки — на ноч­лег ус­тра­ива­ют­ся.
Вдруг во­да в ре­ке взвол­но­валась, вол­ны о бе­рег уда­рились. Пти­цы в стра­хе раз­ле­телись в раз­ные сто­роны. Зат­ре­щали кус­ты, и пос­лы­шал­ся го­лос скри­пучий, в зам­ке до той то­ры нес­лы­хан­ный:
— Ква-ква-ква, иди-ка сю­да! Ты мне обе­щана, по доб­рой во­ле от­да­на!
Идёт Мед­но­боро­дый, как ут­ка, впе­ревал­ку. Гла­зищи вы­пучил, клеш­ни выс­та­вил. Идёт — ры­жей бо­родой зем­лю ме­тёт.
К ок­ну по­дошёл, Ра­дуню клеш­ня­ми схва­тил и в ре­ку ута­щил.
И ник­то ни­чего не ви­дал, ник­то ни­чего не слы­хал. Вбе­га­ют дру́жки в гор­ни­цу с пес­ней:
Мы во­рота креп­кие сло­мали,
На ко­нях на бор­зых прис­ка­кали,
Де­вице пок­лон от удаль­цов:
— Нап­ле­ла ли ты для нас вен­ков?
— Спле­ла из ду­шис­тых цве­тов,
Оде­вай­тесь-на­ряжай­тесь,
На свадь­бу со­бирай­тесь.
А ве­нок из зе­лёной ка­лины
На­денет же­них лю­бимый!

— А где же не­вес­та?
— Ра­дуня! Ра­дуня!
Ни от­зы­ва, ни от­кли­ка.
И стар, и млад, и бе­ден, и бо­гат, сколь­ко ни есть в зам­ке лю­дей, все ки­нулись не­вес­ту ис­кать.
Жен­щи­ны в гор­ни­цах ищут, во все уг­лы-за­ко­ул­ки заг­ля­дыва­ют. В са­ду, во дво­ре Ра­дуню кли­чут.
Муж­чи­ны на ко­ней вско­чили — по ок­рес­тным по­лям, ле­сам ры­щут.
Ры­баки на лод­ках по ре­ке плы­вут, баг­ра­ми дно об­ша­рива­ют.
Псы още­тини­лись, рвут­ся с ла­ем к ре­ке и в во­ду ны­ря­ют. По­чу­яли, вид­но, ку­да по­хити­тель со сво­ей до­бычей скрыл­ся.
— Где не­вес­та?
Ник­то не зна­ет, не ве­да­ет. Один толь­ко отец о страш­ной прав­де до­гады­ва­ет­ся.
Зас­ве­тил он лу­чину — на по­лу сле­ды ог­ромных клеш­ней вид­не­ют­ся. А за ра­му длин­ный ры­жий во­лос за­цепил­ся, по вет­ру вь­ёт­ся, мол­ни­ей свер­ка­ет.
— Он был тут… В под­земное царс­тво её ута­щил…
Дол­го ли, ко­рот­ко ли, прип­лыл Мед­но­боро­дый в сто­лицу под­земно­го царс­тва.
При­вёл он Ра­дуню во дво­рец и го­ворит:
— От­ны­не бу­дешь ты мо­ей слу­жан­кой. Смот­ри не взду­май мне пе­речить, не то нес­добро­вать те­бе. Вот те­бе на се­год­ня урок: от­мой, отс­кре­би во двор­це все лес­тни­цы.
На дру­гой день Мед­но­боро­дый при­казы­ва­ет:
— Вы­мой во двор­це все ок­на!
На тре­тий день ве­лит он Ра­дуне с кры­ши ил счис­тить и ук­ра­сить её ра­куш­ка­ми.
Что ни день, за­да­ёт ей но­вую ра­боту.
Ра­ду­ет­ся Мед­но­боро­дый, что уво­лок че­лове­ка в под­земное царс­тво и слу­жить се­бе зас­та­вил.
На­дул­ся от важ­ности — то­го и гля­ди, лоп­нет, зад­рал жабью го­лову, на весь дво­рец ква­ка­ет, клеш­ня­ми щёл­ка­ет.
— Хоть нет у ме­ня ни сол­нца зо­лото­го, ни ме­сяца се­реб­ря­ного, ни звёзд мер­ца­ющих, как на зем­ле, а ты слу­жить мне дол­жна, во­ле мо­ей по­корять­ся. Вот ка­кой я мо­гучий, ква-ква! — пох­ва­ля­ет­ся Мед­но­боро­дый.
Ра­дуня все его при­каза­ния ис­полня­ет, не сме­ет ос­лу­шать­ся. Да и как его ос­лу­ша­ешь­ся? Ведь он в де­сять раз боль­ше её. Ведь он клеш­ня­ми, как цып­лёнка, её за­душит, как му­ху, прих­лопнет.
Спит Ра­дуня на чер­да­ке, объ­ед­ка­ми в кух­не кор­мится.
В го­лове у неё шу­мит, в гла­зах тем­но, от не­посиль­ной ра­боты ру­ки-но­ги отя­желе­ли, слов­но свин­цом на­лились. Но она не пла­чет, не от­ча­ива­ет­ся. Чу­ет сер­дце: из­бавле­ние близ­ко.
Сколь­ко прош­ло вре­мени, Ра­дуня не зна­ет: не всхо­дит и не за­ходит тут сол­нце. Тут веч­ный мрак ца­рит.
Не ше­лес­тят тут листья — тут во­да жур­чит. Ни де­рев­ца, ни птич­ки не уви­дишь. За ок­ном ди­ковин­ный ко­рал­ло­вый куст рас­ка­чива­ет­ся да пуг­ли­вые рыб­ки проп­лы­ва­ют. Нет тут ни со­баки, ни кош­ки. По по­лу урод­ли­вые ра­ки да сколь­зкие уг­ри пол­за­ют.
Тос­ку­ет Ра­дуня по яс­но­му сол­нышку, по свет­ло­му ме­сяцу, по зе­лёной трав­ке, по до­му ро­дитель­ско­му. Да де­лать не­чего, при­ходит­ся чу­дище уб­ла­жать, при­казы его ис­полнять.
Вот как-то го­ворит ей Мед­но­боро­дый:
— Нын­че спаль­ню мою хо­рошень­ко при­бери. За­мети, отов­сю­ду сор выг­ре­би, толь­ко печ­ку смот­ри не тро­гай.
При­бира­ет Ра­дуня гор­ни­цу и ви­дит — над ло­жем чу­дови­ща ко­ралл ви­сит, на ко­рал­ле — зо­лотой пер­стень, на перс­тне — три се­реб­ря­ные звез­ды в изум­рудном по­ле.
Ра­дуня пыль с ко­рал­ла сма­хива­ет и с перс­тня глаз не сво­дит.
Чуд­но́ ей, от­ку­да этот пер­стень тут взял­ся. Ведь три се­реб­ря­ные звез­ды в изум­рудном по­ле — их ро­довой герб, что над во­рота­ми зам­ка ви­сит.
При­бира­ет Ра­дуня гор­ни­цу, а пер­стень с се­реб­ря­ными звёз­да­ми не вы­ходит у неё из го­ловы. Как он тут очу­тил­ся?
За­дума­лась она и по­забы­ла на­каз Мед­но­боро­дого печ­ку не тро­гать. Чис­тит она топ­ку, зо­лу выг­ре­ба­ет, за­печье об­ме­та­ет. А ста­ла по­ленья в пе­чи ук­ла­дывать, смот­рит — под ни­ми пять ве­ретён ле­жат.
Ра­дуня их вы­нула из пе­чи, об­тёрла, на по­лу по­ложи­ла ря­дом и го­ворит:
— Ве­ретён­ца то­чёные, что же вы зря в пе­чи про­пада­ете, пря­жу не пря­дёте?
Что за ди­во! Не ус­пе­ла до­гово­рить — ве­ретён­ца овеч­ка­ми обер­ну­лись. Сто­ят пять ове­чек. Од­на в од­ну: бе­лень­кие, куд­ря­вые. Ко­пыт­ца­ми ра­зом стук­ну­ли и го­ворят че­ловечь­им го­лосом:
— Доб­рая де­вуш­ка, ты нас от злых чар из­ба­вила.
— В наг­ра­ду мы по­кажем те­бе до­рогу из под­земно­го царс­тва на вер­хнюю зем­лю.
— Бе­жим вмес­те с на­ми, не то Мед­но­боро­дый вер­нётся и те­бя хва­тит­ся.
— Да пер­стень возь­ми с со­бой! По­ка пер­стень у Мед­но­боро­дого, ты слу­жить ему дол­жна.
Об­ра­дова­лась Ра­дуня, зас­ме­ялась, в ла­дош­ки зах­ло­пала. Пер­стень схва­тила и креп­ко-нак­репко за­вяза­ла в узе­лок плат­ка.
А как гля­нула на ове­чек — опе­чали­лась.
— Как же я за ва­ми пос­пею? — го­ворит она. — У вас по че­тыре нож­ки, а у ме­ня толь­ко две, и те еле хо­дят, тя­жёлые, как свин­цом на­литы.
— Не пе­чаль­ся! Толь­ко бы нам из двор­ца на ши­рокую до­рогу выб­рать­ся.
Бе­гут овеч­ки из гор­ни­цы в гор­ни­цу, ко­пыт­ца­ми по по­лу сту­чат. А вот и ши­рокая до­рога, что под мор­ским дном идёт и на вер­хнюю зем­лю ве­дёт.
Ос­та­нови­лись овеч­ки на до­роге, и пер­вая овеч­ка го­ворит Ра­дуне:
— Са­дись, мы те­бя по­несём!
— Вста­нем ря­дом, а ты нам на спи­ны, как на бе­лую ска­ме­еч­ку, са­дись да дер­жись пок­репче, не то упа­дёшь, — го­ворит дру­гая.
А третья мол­вит:
— Ты ху­день­кая, как пу­шин­ка лё­гонь­кая, та­кая но­ша нам под си­лу!
— Толь­ко бы Мед­но­боро­дый до вре­мени нас не хва­тил­ся, мо­рем за на­ми не пог­нался да не пой­мал нас, как ста­нем на бе­рег вы­ходить, — го­ворит чет­вёртая.
— На зем­ле он нас не пой­ма­ет. Где ему на сво­их ути­ных ла­пах за на­ми уг­нать­ся, — го­ворит пя­тая.
Вста­ли овеч­ки ря­дом. Ра­дуня се­ла им на спи­ны, как на бе­лую ска­ме­еч­ку, и овеч­ки пус­ти­лись бе­жать.
Бе­гут, бе­гут овеч­ки, а до­рога всё не кон­ча­ет­ся, ть­ма не про­яс­ня­ет­ся.
У Ра­дуни сер­дце от стра­ха за­мира­ет: «Вдруг до­рога на зем­лю не вы­ведет? При­дёт­ся нам или с го­лоду по­мирать, или к Мед­но­боро­дому воз­вра­щать­ся».
А овеч­ки знай бе­гут, не ос­та­нав­ли­ва­ют­ся.
Вот мрак ре­деть стал, свет впе­реди заб­резжил, а вон — и окон­це на зем­лю. В окон­це зо­лотое сол­нышко заг­ля­дыва­ет, де­ревья зе­лёны­ми вет­ка­ми ма­шут, с да­лёких по­лей за­пах спе­лых хле­бов до­носит­ся…
Выс­ко­чили овеч­ки че­рез окон­це на зем­лю и пом­ча­лись по­даль­ше от мо­ря. А Мед­но­боро­дый уже про­пажу за­метил и мо­ре пе­реп­лыл. Зна­ет он: по су­ше да­леко на ути­ных ла­пах не уй­дёшь. И плы­вёт вдо­гон­ку за бег­лянка­ми под­земны­ми озё­рами, ре­ками, про­тока­ми.
Овеч­ки по зем­ле бе­гут, а Мед­но­боро­дый под зем­лёй за ни­ми го­нит­ся, не от­ста­ёт.
Бе­гут овеч­ки час, и два, бе­гут тре­тий. Уже сол­нышко к за­кату кло­нит­ся.
А тут на пу­ти озе­ро раз­ли­лось, да та­кое боль­шое — дру­гой бе­рег чуть вид­не­ет­ся.
Как озе­ро пе­реп­лыть? Мед­но­боро­дый вот-вот их до­гонит.
Ра­дуня на зем­лю сос­ко­чила, к сол­нышку ру­ки про­тяну­ла и про­сит:
Сол­нце, сол­нце яс­ное,
Све­тишь ты на сла­ву!
Пе­рекинь над озе­ром
Зо­лотую ла­ву!

Ус­лы­хало сол­нце — пе­реки­нуло че­рез озе­ро зо­лотые мос­тки. Вот бе­гут по мос­ткам пять ове­чек в ряд, зве­нит под ко­пыт­ца­ми зо­лото, брыз­ги во все сто­роны раз­ле­та­ют­ся, ры­бы в стра­хе ша­раха­ют­ся.
Вот и дру­гой бе­рег! Бе­гут овеч­ки, то­ропят­ся. А Мед­но­боро­дый — раз-два! — озе­ро пе­реп­лыл и под зем­лёй за ни­ми го­нит­ся, не от­ста­ёт.
При­бега­ют овеч­ки на край про­пас­ти. Про­пасть ши­рокая — не пе­реп­рыгнешь, глу­бокая — дна не вид­но, а по дну по кам­ням с гро­хотом бе­шеный по­ток мчит­ся.
На зем­лю ночь спус­ти­лась. Из-за ле­са по­казал­ся ме­сяц и от­пра­вил­ся странс­тво­вать по не­бу. Звёз­ды пе­ред ним рас­сту­па­ют­ся, го­лубы­ми, зе­лёны­ми, крас­ны­ми фо­нари­ками вслед ему све­тят.
Как че­рез про­пасть пе­рес­ко­чить? Вот-вот их Мед­но­боро­дый до­гонит.
Ра­дуня на зем­лю сос­ко­чила, к ме­сяцу ру­ки про­тяну­ла и про­сит:
Ме­сяц, ме­сяц яс­ный,
Ты ко­роль средь звёзд!
Пе­рекинь над про­пастью
Се­реб­ря­ный мост!

Ус­лы­хал ме­сяц — пе­реки­нул че­рез про­пасть се­реб­ря­ный мост. Пять ове­чек по мос­ту в ряд бе­гут, под ко­пыт­ца­ми се­реб­ро зве­нит, гром­кое эхо от сте­ны к сте­не пе­река­тыва­ет­ся, ле­тучие мы­ши в стра­хе в раз­ные сто­роны раз­ле­та­ют­ся.
Вот и дру­гой край про­пас­ти! Бе­гут овеч­ки даль­ше, то­ропят­ся.
А Мед­но­боро­дый — раз-два! — по­ток пе­реп­лыл, что по дну про­пас­ти с гро­хотом мчит­ся, и опять под зем­лёй за бег­лянка­ми го­нит­ся.
Овеч­ки по зем­ле бе­гут, а он под зем­лёй плы­вёт, не от­ста­ёт.
Овеч­ки из сил вы­бились.
Что это там впе­реди тем­не­ет­ся?
Сто­ит пос­ре­ди до­роги вы­сочен­ная го­ра. И сни­зу на неё не под­нять­ся, и сбо­ку её не объ­ехать. И ни кус­ти­ка на ней, ни бы­лин­ки, да­же мох и тот не рас­тёт.
Вдруг ви­дят они — стая ди­ких уток ле­тит.
Ра­дуня на зем­лю пос­ко­рей сос­ко­чила, ру­ки к птичь­ей стае про­тяну­ла и про­сит:
Ут­ки, ут­ки быс­трые
Под си­зою ту­чей!
Одол­жи­те крылья нам,
Чтоб взле­теть над кру­чей!

Ус­лы­шали ди­кие ут­ки, по три раз­де­лились, под­ня­ли вверх по овеч­ке, под­ня­ли вверх Ра­дуню и по­нес­ли на крыль­ях.
Че­рез ту­чи про­бились, че­рез го­ры-ска­лы пе­реле­тели и опус­ти­лись на зем­лю по дру­гую сто­рону.
Выс­та­вил Мед­но­боро­дый из-под зем­ли жабью мор­ду, вы­пучил гла­зищи. Смот­рит — с гор по­токи не бе­гут, не бур­лят, не пе­нят­ся во­допа­ды.
Как че­рез го­ры пе­рей­ти?
Де­лать не­чего, стал Мед­но­боро­дый по от­весным ска­лам ка­раб­кать­ся.
Ры­жей бо­родой за ус­ту­пы цеп­ля­ет­ся, клеш­ня­ми под­пи­ра­ет­ся, зу­бами за кам­ни хва­та­ет­ся.
Да не пос­час­тли­вилось Мед­но­боро­дому — сор­вался он с по­лови­ны го­ры, по­летел в про­пасть и мел­ким пра­хом рас­сы­пал­ся.
При­бежа­ли овеч­ки в за­мок. Ра­дуня на зем­лю сос­ко­чила и от­цу с ма­терью на шею ки­нулась.
За­метил ры­царь у до­чери свой пер­стень, схва­тил его дро­жащей ру­кой и го­ворит:
— Пос­лу­шай­те, доч­ка до­рогая, же­на лю­бимая, рас­ска­жу я вам страш­ную прав­ду, ни­чего не утаю. Не да­вала она мне по­коя с той ми­нуты, как уви­дел я те­бя, Ра­дуня, на ко­ленях у ма­тери.
И рас­ска­зал, как дру­жина уми­рала от жаж­ды в пус­ты­не, как он ко­лодец на­шёл и по­обе­щал чу­дови­щу от­дать то, че­го до­ма не зна­ет.
— Те­перь я рас­став­лю стра­жу под­ле каж­до­го ко­лод­ца, пов­сю­ду, где во­да есть, — на реч­ке, на пру­ду, — го­ворит ры­царь.
А Ра­дуня в от­вет:
— Не тре­вожь­ся, отец, и стра­жу не рас­став­ляй, не нуж­на она боль­ше. Ди­кие ут­ки ви­дали: сор­вался Мед­но­боро­дый со ска­лы, упал в про­пасть и мел­ким пра­хом рас­сы­пал­ся. Ви­дали и мне рас­ска­зали.
Тут сыг­ра­ли ве­сёлую свадь­бу. И за­жили мо­лодые друж­но да хо­рошо в зам­ке Ра­дос­ла­ва, а бе­лые овеч­ки — с ни­ми.
Ра­дуня лю­бит их, точ­но сес­тёр род­ных.
Ра­но по­ут­ру Ра­дуня с овеч­ка­ми сол­нышко встре­ча­ют, а ве­чером — ме­сяц и ди­ким ут­кам навс­тре­чу вы­ходят, ког­да они ми­мо ле­тят. Сол­нышко бла­года­рят за мост зо­лотой, ме­сяц — за клад­ку се­реб­ря­ную, а уток — за то, что на крыль­ях пе­ренес­ли че­рез го­ры-ска­лы под­не­бес­ные.