Тремил

Да­леко-да­леко, там, где гря­да от­весных скал вы­сит­ся, а вок­руг дре­мучий лес шу­мит, есть пе­щеры глу­бокие. И в трёх са­мых глу­боких три от­шель­ни­ка жи­ли, три муд­ре­ца.

Вда­ли от су­еты люд­ской, от пе­сен да пля­са слу­шали они, как тра­ва рас­тёт, сле­дили, как лу­на по не­бу хо­дит, и учё­ные кни­ги пи­сали.

Лес их гри­бами и яго­дами кор­мил, ручьи по­или сту­дёной во­дой, а во­рон под­не­бес­ный из се­лений хлеб при­носил.

Вот од­нажды идут три от­шель­ни­ка ле­сом и слы­шат — кто-то пи­щит в кус­тах. Раз­дви­нули вет­ки, смот­рят — на зем­ле маль­чон­ка ле­жит, ку­лачок в рот за­сунул, со­сет и пла­чет. Знать, есть хо­чет.

Один от­шель­ник под­нял ре­бён­ка с зем­ли, дру­гой ук­рыл по­лой пла­ща, тре­тий при­заду­мал­ся, чем бы его на­кор­мить. Ведь его, как яг­нёнка или но­ворож­дённо­го зай­чон­ка, мо­локом по­ить нуж­но. А где в ле­су мо­локо взять? Жа­ле­ют от­шель­ни­ки маль­чон­ку, ози­ра­ют­ся бес­по­мощ­но, а мла­денец пла­чет-за­лива­ет­ся.

Тот от­шель­ник, ко­торый за сол­нцем, лу­ной и звёз­да­ми наб­лю­дал, под­нял квер­ху ли­цо и вос­клик­нул:

— По­моги нам, сол­нце зо­лотое в не­бе вы­соком!

Вто­рой от­шель­ник, ко­торый все тра­вы знал, цве­ты и де­ревья, обер­нулся ли­цом к ле­су и вос­клик­нул:

— По­моги нам, зе­лёный лес!

А тре­тий — друг лес­но­го зверья и птах не­бес­ных — вос­клик­нул:

— При­ди, мать зве­риная, на­кор­ми че­лове­чес­ко­го де­тёны­ша!

И сол­нце выг­ля­нуло из-за туч и по­золо­тило по­ляну, за­шелес­те­ли, рас­сту­пились бе­рес­клет, бар­ба­рис и дрок, и сер­на выш­ла из ча­щи зе­лёной. Выш­ла, ос­та­нови­лась на сол­нечной по­ляне и про­гово­рила че­лове­чес­ким го­лосом:

— Вот приш­ла я! Де­тёны­ша мо­его вол­ки заг­рызли. Вы­мя у ме­ня пол­ное, по­кор­млю это­го маль­чи­ка.

Ска­зала и лег­ла на тра­ву.

Под­нёс от­шель­ник мла­ден­ца к сер­не, и стал он жад­но со­сать тёп­лое мо­локо. Со­сёт и, как ко­тёнок, ти­хо ур­чит от удо­воль­ствия. От­шель­ни­ки ря­дом на тра­ве си­дят, гла­дят сер­ну и ра­ду­ют­ся.

— Как же мы его на­зовём? — спро­сил один.

— Втро­ём мы его наш­ли, и всем тро­им он нам оди­нако­во до­рог и мил, — ска­зал дру­гой.

— Тог­да на­зовём его Тре­мил, — пред­ло­жил тре­тий.

На том и по­реши­ли и ста­ли звать най­дё­ныша Тре­милом.

Дни идут, ме­сяцы, го­ды…

Рас­тёт маль­чик не по дням, а по ча­сам. Сер­на его не за­быва­ет — на­веща­ет, де­тёны­шей сво­их при­водит. Тре­мил бе­га­ет с ни­ми, пры­га­ет, рез­вится.

Прош­ло ещё сколь­ко-то лет. Вы­рос маль­чик боль­шой: умён, при­гож, мо­лодец мо­лод­цом. И от­шель­ни­ки ре­шили: хва­тит ему по лу­гам, по ле­сам бе­гать, на ска­лы ка­раб­кать­ся, по­ра за ученье при­нимать­ся.

Пер­вый от­шель­ник рас­ска­зывал ему, по­чему сол­нце зо­лотое и го­рячее, по­чему лу­на то ху­де­ет, то тол­сте­ет, по­чему звёз­ды на не­бе мер­ца­ют.

Вто­рой на­учил его рас­те­ния уз­на­вать по листь­ям и цве­там, а зи­мой, ког­да листь­ев нет, по ко­ре и вет­вям де­рево уга­дывать. И ещё на­казал он Тре­милу бе­речь и лю­бить каж­дую бы­лин­ку, каж­дую тра­вин­ку.

Тре­тий от­шель­ник поз­на­комил его с оби­тате­лями ле­сов, гор и рав­нин — от кро­хот­но­го жуч­ка до ог­ромно­го ту­ра. И ска­зал: каж­дое жи­вое су­щес­тво хо­чет жить, сол­нышку ра­довать­ся.

Дни идут, ме­сяцы, го­ды…

И вот как-то вес­ной сол­нце уже вы­соко под­ня­лось на не­бе, а от­шель­ни­ки из сво­их пе­щер не вы­ходят. Чуд­но это по­каза­лось Тре­милу, и он по­шёл их бу­дить.

В три пе­щеры заг­ля­нул и над рас­кры­тыми кни­гами трёх мёр­твых от­шель­ни­ков уви­дел.

И у каж­до­го в ру­ке гу­синое пе­ро. Один пи­сал, не до­писал про ко­мету длин­нохвос­тую — вес­тни­цу вой­ны и мо­ра. Вто­рой — про страш­ный гриб, что смертью гро­зит то­му, кто его сор­вёт. Тре­тий — про ядо­витую змею.

Как жи­ли вмес­те, так и умер­ли в од­но­часье.

Кто зна­ет, мо­жет, по­ве­яло на них смертью от этих гроз­ных слов?

По­хоро­нил Тре­мил от­шель­ни­ков под ста­рым ду­бом в ле­су и за­думал­ся над сво­ей оди­нокой судь­бой: «Что де­лать? В го­рах ос­тать­ся? Или к лю­дям ид­ти?»

Тут из ча­щи вы­ходит сер­на и го­ворит:

— Я ухо­жу на дру­гую сто­рону гор и боль­ше сю­да не вер­нусь. Ты уже вы­рос, и я те­бе не нуж­на. Те­бе вер­ный быс­тро­ногий конь ну­жен. Я приш­лю те­бе из сте­пи та­кого ко­ня. По­ез­жай на нём в да­лёкий мир ис­кать счас­тли­вую до­лю.

Ска­зала и скры­лась в ча­ще.

Про­ходит день, дру­гой, а на тре­тий прис­ка­кал к Тре­милу конь-кра­савец. Шерсть, как спе­лый каш­тан, блес­тит, зо­лотом от­ли­ва­ет. Конь ве­щий, че­лове­чес­ким го­лосом раз­го­вари­ва­ет.

Вско­чил Тре­мил на ко­ня и го­ворит:

— Не­си ме­ня, конь, че­рез го­ры и ле­са, че­рез бо­лота и лу­га к счас­тли­вой до­ле.

Конь в зем­лю ко­пыта­ми уда­рил и пос­ка­кал.

Мчит­ся конь, как вихрь в чис­том по­ле, не­сёт­ся, как гор­ный по­ток вес­ной, ле­тит, как быс­трок­ры­лая лас­точка в под­не­бесье. Всё впе­рёд и впе­рёд… Толь­ко пыль за ним об­ла­ком клу­бит­ся.

Ис­чез быс­тро­ногий конь в го­лубой да­ли, рас­та­ял в ту­мане.

Мчит­ся конь день, мчит­ся ночь, без ос­та­нов­ки, без от­ды­ха. По­зади ле­са и го­ры ос­та­лись, впе­реди рав­ни­на ле­жит.

Пос­ре­ди рав­ни­ны ли­па вет­ки ши­роко рас­ки­нула, ты­сячью листь­ев ше­лес­тит.

— Стой, мой вер­ный конь! — го­ворит Тре­мил. — Зе­лёной тра­вой под­кре­пись, сту­дёной во­дой ох­ла­дись. И я от­дохну под ли­пой.

Ос­та­новил­ся конь под де­ревом.

Сол­нце дав­но заш­ло. За се­рыми су­мер­ка­ми спе­шила вдо­гон­ку чёр­ная ночь. По не­бу плы­ли об­ла­ка и га­сили звёз­ды по пу­ти.

Нас­та­ла ночь. Кро­меш­ная ть­ма оку­тала зем­лю.

Вдруг с по­луноч­ной сто­роны не­бо ста­ло свет­леть. Рас­тёт узень­кая по­лос­ка све­та, на гла­зах ши­рит­ся. И вот раз­ли­ва­ет­ся по все­му не­бу зо­лотое си­яние.

Под­нял го­лову быс­тро­ногий конь, уша­ми пря­дёт, на зо­лотое си­яние смот­рит.

Встал с зем­ли Тре­мил. На не­бо гля­дит, ди­ву да­ёт­ся.

Что это? Сол­нце? Нет, не вре­мя ещё сол­нцу всхо­дить. Да и за­ря за­нима­ет­ся на вос­то­ке, а не на се­вере. Мо­жет, ме­сяц? Нет, не на­родил­ся ещё ме­сяц. Мо­жет, лес го­рит? Или мол­нии на не­бе вспых­ну­ли и не гас­нут?

А си­яние по все­му не­бу раз­ли­лось, буд­то зорь­ка алая го­рит-пы­ла­ет.

Тут да­леко-да­леко над кра­ем зем­ли по­каза­лась Жар-пти­ца. Это от неё свет идёт. Это её перья, точ­но жар­кое пла­мя, го­рят, не­бо и зем­лю ос­ве­ща­ют.

Ста­ло сре­ди но­чи свет­ло, точ­но пол­днем и­юль­ским. Каж­дую бу­каш­ку на зем­ле раз­гля­дишь, каж­дый лис­тик, что на де­реве тре­пещет.

При­лете­ла Жар-пти­ца и се­ла на ли­пу.

А Тре­мил и ве­щий конь в зо­лотом си­янии сто­ят и на чу­до-пти­цу ди­вят­ся.

«Дай-ка я её пой­маю», — ду­ма­ет Тре­мил. Под­крал­ся по­тихонь­ку и хвать пти­цу.

Да не тут-то бы­ло! Жар-пти­ца крыль­ями взмах­ну­ла, рва­нулась в вы­шину и по­лете­ла на се­вер. А за Жар-пти­цей по зем­ле свет­лая по­лос­ка тя­нет­ся. Вот она блед­не­ет, мер­кнет и рас­тво­рилась во ть­ме. Ис­чезла Жар-пти­ца.

А Тре­мил сто­ит под ли­пой и пе­ро Жар-пти­цы в ру­ке сжи­ма­ет.

Спря­тал он пе­ро на гру­ди под ло­синым каф­та­ном и на­ут­ро даль­ше в путь от­пра­вил­ся.

Дни яс­ные сме­ня­ют­ся тём­ны­ми но­чами, а Тре­мил всё в пу­ти. На­конец при­ез­жа­ет он в сто­лицу.

Вот и ко­ролев­ский за­мок. Гля­нул Тре­мил на сте­ны, точ­но ска­лы вы­сокие, на рвы глу­бокие, на мос­ты подъ­ём­ные и на­думал в ко­ролев­ское вой­ско ид­ти, го­сударс­тво-царс­тво от вра­гов обо­ронять.

Вы­сок, стро­ен Тре­мил, ли­цом при­гож, в гла­зах сме­лость да ум све­тят­ся, вот и при­шёл­ся он по ду­ше ко­ролю.

— Наз­на­чаю те­бя сво­им те­лох­ра­ните­лем, — го­ворит ко­роль. — Каж­дую третью ночь бу­дешь в мо­ей опо­чиваль­не на стра­же сто­ять.

По­зави­дова­ли прид­ворные кра­сиво­му юно­ше.

— Как? Бро­дяга без ро­ду без пле­мени — и сра­зу ко­ролев­ской ми­лос­ти удос­то­ил­ся!

— Я вон сколь­ко лет ко­ролю ве­рой-прав­дой слу­жу…

— А я? На ко­ролев­ской служ­бе сос­та­рил­ся, а в опо­чиваль­не ни­ког­да не бы­вал.

— На­до, брат­цы, от это­го приб­лу­ды из­ба­вить­ся.

— Чем ско­рей, тем луч­ше…

Вот нас­та­ёт че­рёд Тре­мила в опо­чиваль­не на стра­же сто­ять.

Спит ко­роль. На сте­не в же­лез­ном коль­це лу­чина го­рит. На по­лу — ку­ча смо­лис­тых ще­пок. Од­на лу­чина до­горит — дру­гую за­жигай. Ко­роль при­казал, чтоб в опо­чиваль­не всю ночь нап­ро­лёт свет­ло бы­ло.

Нев­до­мёк Тре­милу, что в со­сед­нем по­кое за за­навес­кой при­та­ил­ся за­вис­тник и ждёт, ког­да его сон смо­рит.

Ждал, ждал и дож­дался.

Уро­нил Тре­мил го­лову на грудь и зад­ре­мал. А прид­ворно­му толь­ко то­го и на­до: сгрёб он щеп­ки в охап­ку, схва­тил го­рящую лу­чину и выс­ко­чил в ок­но.

«Ну, — ра­ду­ют­ся нед­ру­ги Тре­мила, — те­перь его пе­сен­ка спе­та! Прос­нётся ко­роль — в опо­чиваль­не тем­но! Не ми­новать дер­зко­му выс­кочке тюрь­мы, а то и ви­сели­цы. Из­вес­тно, ка­кие из­верги ко­роли. Для них ли­шить че­лове­ка жиз­ни, что све­чу за­дуть».

В опо­чиваль­не тем­но. Спит ко­роль. Спит Тре­мил. Вдруг под ок­ном ти­хо конь зар­жал — по­чу­ял бе­ду и при­бежал из ко­нюш­ни.

— Прос­нись! Прос­нись, Тре­мил! — зо­вёт он хо­зя­ина.

И Тре­мил прос­нулся.

Бе­да! Лу­чина до­горе­ла. В опо­чиваль­не тем­но, хоть глаз вы­коли.

Ша­рит Тре­мил по по­лу, хо­чет лу­чину зас­ве­тить, а лу­чины-то нет! Что за на­пасть, ведь с ве­чера тут це­лая охап­ка ле­жала. Ну на­шёл бы он лу­чину, а как за­жечь её? Ни тру­та, ни ог­ни­ва. Что де­лать? Как быть? Прос­нётся ко­роль, рас­пра­вит­ся с ним. Ждёт его тюрь­ма, а то и пла­ха. Луч­ше до рас­све­та бе­жать от­сю­да.

Да как убе­жишь? В ка­ра­уль­не — стра­жа, во­рота на за­поре, мос­ты под­ня­ты.

У Тре­мила хо­лод­ный пот на лбу выс­ту­пил. По­лез он за па­зуху — тря­пицу дос­тать, пот со лба вы­тереть, да на­щупал ру­кой пе­ро Жар-пти­цы. Пе­ро, что са­мо све­тит, не гас­нет.

Вы­дер­нул он пос­ко­рей пе­ро. И зо­лотое си­яние оза­рило за­мок, ос­ве­тило двор, во­ду во рвах по­золо­тило.

Стра­жа к ок­нам ки­нулась.

— Что слу­чилось? По­жар?! За­мок го­рит?!

Нет, это не по­жар. Это из ко­ролев­ской опо­чиваль­ни стру­ит­ся чу­додей­ный свет. И по­тонул в яр­ком све­те мрак, как то­нет ка­мень в глу­боком ому­те.

Прос­нулся ко­роль. Гла­за трёт, от яр­ко­го све­та жму­рит­ся. Что та­кое? Не­уж­то сто лу­чин го­рит? Нет, это Тре­мил го­рящее пе­ро в ру­ке дер­жит.

— Где взял? От­ку­да? Го­вори! — до­пыты­ва­ет­ся ко­роль.

— Это пе­ро Жар-пти­цы, — го­ворит Тре­мил.

Об­ра­довал­ся ко­роль и наз­на­чил юно­шу на­чаль­ни­ком ко­ролев­ской стра­жи.

Пу­ще преж­не­го воз­не­нави­дели Тре­мила прид­ворные.

— Слы­хали? Его на­чаль­ни­ком стра­жи наз­на­чили!

— Мы его по­губить хо­тели, а ему это на поль­зу пош­ло.

— Этот бро­дяга бу­дет вер­хо­водить над на­ми! Не дож­дётся он это­го! На­до его из­вести.

— Да­вай­те ска­жем ко­ролю: пох­ва­лял­ся, мол, он, буд­то Жар-пти­цу мо­жет пой­мать. Пус­кай его ко­роль за Жар-пти­цей пош­лёт. У­едет он и на­зад не вер­нётся. Не ро­дил­ся ещё на свет че­ловек, ко­торый бы Жар-пти­цу пой­мал.

И до тех пор на Тре­мила ко­ролю на­гова­рива­ли, по­ка ко­роль не по­верил.

Вот при­зыва­ет он Тре­мила и го­ворит:

— Сос­лу­жи-ка мне, Тре­мил, служ­бу, пой­май Жар-пти­цу и при­вези её жи­вую во дво­рец. При­везёшь — наг­ра­жу, не при­везёшь — лю­той смертью каз­ню.

Тре­милу — го­ре, его нед­ру­гам — ра­дость.

Идёт Тре­мил к сво­ему ко­ню и го­ворит:

— Конь мой вер­ный, бе­да со мной прик­лю­чилась. По­сыла­ет ме­ня ко­роль за Жар-пти­цей.

А конь в от­вет:

— Не пе­чаль­ся, хо­зя­ин! Это ещё чет­верть бе­ды, а бе­да впе­реди бу­дет. Нар­ви-ка на лу­гу сон-тра­вы да ко мне пос­ко­рей воз­вра­щай­ся.

Сде­лал Тре­мил, как ему конь ве­лел.

По­том вско­чил в сед­ло и пос­ка­кал из зам­ка прочь.

А нед­ру­ги на двор вы­сыпа­ли и ну над ним сме­ять­ся да из­де­вать­ся:

— Что ж ты клет­ку не прих­ва­тил? В чём Жар-пти­цу об­ратно по­везёшь?

— Мо­жет, ещё нын­че ночью с до­бычей во­ротишь­ся?

— Гла­за чёр­ной тряп­кой за­вяжи, не то ос­лепнешь от блес­ка!

Уж кон­ский то­пот за­тих, а они не рас­хо­дят­ся, над Тре­милом глу­мят­ся.

Вот при­ехал Тре­мил на рав­ни­ну, что вширь и вдоль рас­ки­нулась, ос­та­новил ко­ня под вы­сокой ли­пой, сон-тра­ву по зем­ле раз­бро­сал и ждёт.

Сол­нце за­кати­лось. За се­рыми су­мер­ка­ми спе­шила вдо­гон­ку чёр­ная ночь. По не­бу плы­ли об­ла­ка и по пу­ти звёз­ды га­сили.

Нас­та­ла ночь. Кро­меш­ная ть­ма оку­тала зем­лю.

Вдруг с по­луноч­ной сто­роны ста­ло не­бо свет­леть. Рас­тёт, ши­рит­ся на гла­зах узень­кая по­лос­ка све­та, и вот по все­му не­бу зо­лотое си­яние раз­ли­лось.

Это да­леко-да­леко над кра­ем зем­ли под­ня­лась Жар-пти­ца.

И ста­ло свет­ло, как и­юль­ским пол­днем. Каж­дую бу­каш­ку на зем­ле раз­гля­дишь, каж­дый лис­тик, что тре­пещет на де­реве.

При­лете­ла Жар-пти­ца и на ли­пу се­ла. Не прош­ло мно­го вре­мени, смо­рила-одур­ма­нила её сон-тра­ва.

Зак­ры­ла пти­ца гла­за, сло­жила крылья. Зас­ну­ла, и по­мерк свет.

Тут под­крал­ся Тре­мил к Жар-пти­це и схва­тил её. А Жар-пти­ца го­ворит че­лове­чес­ким го­лосом:

— Ко­ли су­мел ты ме­ня пой­мать, бу­ду я те­бе слу­жить.

Тре­мил на ко­ня вско­чил и пос­ка­кал в за­мок. Над ним Жар-пти­ца ле­тит, свер­ка­ющи­ми крыль­ями ма­шет, зем­лю, как и­юль­ское сол­нце, ос­ве­ща­ет.

Так в зо­лотом си­янии подъ­ехал Тре­мил к ко­ролев­ско­му зам­ку.

Тут сбе­жал­ся на­род пог­ля­деть на ди­во. Сам ко­роль на крыль­цо выс­ко­чил без ко­роны, без ман­тии — в од­ной жи­лет­ке.

Тре­мил спе­шил­ся и с низ­ким пок­ло­ном го­ворит ко­ролю:

— Ис­полнил я твой на­каз: при­вёз жи­вую Жар-пти­цу.

— Ко­ли ты та­кой знат­ный охот­ник, быть те­бе глав­ным лов­чим.

Жар-пти­ца с ве­чера до рас­све­та ко­ролев­ский за­мок ос­ве­ща­ет. Вер­ный конь уда­че сво­его хо­зя­ина ра­ду­ет­ся. А за­вис­тни­ки к Тре­милу лю­той не­навистью пы­ла­ют. Од­на у них за­бота, как бы его из­вести.

Прош­ло с той по­ры вре­мени ни ма­ло ни мно­го.

И вот как-то ве­чером — на не­бе ни об­лачка, звёз­ды мер­ца­ют, ме­сяц ль­ёт на зем­лю се­реб­ря­ный свет, да та­кой яр­кий, что Жар-пти­ца сло­жила свер­ка­ющие крылья и зас­ну­ла на то­поле, — вдруг по­тем­не­ло, по­мерк свет. Это ме­сяц спря­тал­ся за ог­ромный чёр­ный щит.

На­род вы­сыпал на ули­цу, в стра­хе на не­бо гля­дит: по­чему ме­сяц по­гас? Мо­жет, на лю­дей прог­не­вал­ся?

Прос­ну­лась Жар-пти­ца, но свер­ка­ющих крыль­ев не рас­кры­ла, ть­му не ос­ве­тила — не ста­ла пе­речить ме­сяцу.

Так всю ночь и не выг­ля­нул ме­сяц из-за чёр­но­го щи­та. На зем­ле неп­рогляд­ная ть­ма ца­рила, лю­ди в стра­хе по до­мам поп­ря­тались, по уг­лам за­бились, бе­ды ве­ликой жда­ли — кон­ца све­та.

А на­ут­ро соб­ра­лись прид­ворные, нед­ру­ги Тре­мила, шу­шука­ют­ся, про­тив не­го сго­вари­ва­ют­ся:

— Вот уда­ча-то! Да­вай­те ска­жем ко­ролю: Тре­мил, мол, пох­ва­лял­ся, буд­то мо­жет уз­нать, от­че­го ме­сяц чёр­ным щи­том от зем­ли зас­ло­нил­ся.

— Пус­кай ко­роль пош­лёт это­го бро­дягу на лу­ну.

— До­рога-то ту­да даль­няя и всё вверх да вверх…

— Не под си­лу это че­лове­ку. Сги­нет он, про­падёт.

— Вот и хо­рошо! Уй­дёт и не во­ротит­ся на­зад.

По­верил ко­роль лгу­нам. Приз­вал Тре­мила и го­ворит:

— Сос­лу­жи-ка мне служ­бу! Уз­най, от­че­го ме­сяц чёр­ным щи­том от зем­ли зас­ло­нил­ся?

Опе­чалил­ся Тре­мил. Об­ра­дова­лись его за­вис­тни­ки.

Вот идёт он на ко­нюш­ню и го­ворит сво­ему ко­ню:

— Друг мой вер­ный, конь быс­тро­ногий, бе­да прик­лю­чилась. Ве­лит мне ко­роль к ме­сяцу ехать, уз­нать, по­чему он щи­том от зем­ли за­горо­дил­ся.

А конь в от­вет:

— Не пе­чаль­ся, хо­зя­ин. Это ещё пол­бе­ды — бе­да впе­реди бу­дет. Клик­ни Жар-пти­цу да са­дись на ме­ня вер­хом.

Вот от­пра­вил­ся Тре­мил в путь. Под ним вер­ный конь ко­пыта­ми сту­чит, над ним Жар-пти­ца крыль­ями шу­мит.

А зло­деи-нед­ру­ги на сте­ны влез­ли, вслед пут­ни­ку гля­дят, глу­мят­ся, нас­ме­ха­ют­ся. Ещё бы им не ра­довать­ся! Не ро­дил­ся ещё на свет че­ловек, ко­торый бы до лу­ны доб­рался и жи­вым ос­тался.

При­бежал вер­ный конь на ши­рокую по­ляну и го­ворит:

— Над этой по­ляной ме­сяц во двор­це жи­вёт. Я здесь ос­та­нусь, а ты ту­да на Жар-пти­це ле­ти.

Сел Тре­мил на Жар-пти­цу и по­летел квер­ху. Под­ня­лись они вы­ше об­ла­ков, вы­ше звёзд, боль­ших и ма­лень­ких. Ле­тели, ле­тели и при­лете­ли в лун­ное царс­тво.

А тут всё се­реб­ря­ное! Вдоль се­реб­ря­ной до­роги се­реб­ря­ные то­поля рас­тут, на по­лях се­реб­ря­ная пше­ница ко­лышет­ся, на се­реб­ря­ном при­гор­ке се­реб­ря­ный дво­рец сто­ит.

Вхо­дит Тре­мил во дво­рец. Там ста­руш­ка, мать ме­сяца, се­реб­ря­ное по­лот­но ткёт. Пок­ло­нил­ся ей юно­ша, а ста­руш­ка спра­шива­ет:

— Ты за­чем к нам по­жало­вал? Ско­ро мой сын до­мой вер­нётся, уви­дит те­бя и съ­ест.

Не ис­пу­гал­ся Тре­мил, рас­ска­зал ей всю прав­ду. Толь­ко рас­ска­зать ус­пел — стук пос­лы­шал­ся. Это две­над­цать птиц над се­реб­ря­ной до­рогой ле­тят, дву­кол­ку тя­нут. А в дву­кол­ке ме­сяц си­дит. Всё не­бо объ­ехал и до­мой по­чивать-от­ды­хать во­ротил­ся.

Тре­мил мор­гнуть не ус­пел — ста­руш­ка его в свой чел­нок об­ра­тила.

Вхо­дит в гор­ни­цу ме­сяц-ве­ликан, но­сом по­вёл и мол­вит:

— Чую, чую дух че­лове­чес­кий!

— Это, сы­нок, ве­тер с зем­ли ду­ет, дух че­лове­чес­кий к нам не­сёт. От­дохни, по­ешь. Ума­ял­ся не­бось всю ночь по не­бу бро­дить.

По­ел ме­сяц, а ста­руш­ка и спра­шива­ет:

— Ска­жи, сы­нок, от­че­го ты ночью за чёр­ный щит схо­ронил­ся, зем­лю не за­хотел ос­ве­щать?

— Ох, ма­туш­ка, горь­кая у ме­ня до­ля! По­любил я од­ну пан­ну, по­люби­ла и она ме­ня. Каж­дую ночь, толь­ко я на не­бе по­кажусь, она из до­му на до­рогу вы­бега­ет, на ка­мень са­дит­ся и си­дит до ут­ра. Я на неё свер­ху гля­жу, она — сни­зу. Вот и бы­ли мы счас­тли­вы. Да про­ведал про то отец её, злой вол­шебник, и раз­гне­вал­ся. Он её за ста­рого бо­гача за­муж про­чил. «Не поз­во­лю, го­ворит, те­бе ме­сяц лю­бить. По­годи, спря­чу я те­бя так да­леко, что он те­бя боль­ше не уви­дит».

Об­ра­тил он её пан­ной мор­ской и в мо­ре жить по­велел. Хо­тел я на свою су­женую пог­ля­деть. Соб­рал со всей зем­ли се­реб­ря­ные лу­чи, в пу­чок свя­зал и в мо­ре бро­сил. От­то­го и сде­лалось на зем­ле тем­но. Толь­ко не уви­дел я свою кра­сави­цу — пан­ну мор­скую. Мо­ре глу­бокое, до дна са­мым длин­ным лу­чом не дос­та­нешь.

— Не го­рюй, сы­нок! Дру­гую по­любишь.

— Нет, ма­туш­ка. Бы­ла она кра­сави­ца из кра­савиц. Век бы глаз от неё не от­вёл, всё бы смот­рел да смот­рел… Не най­ти дру­гой та­кой в це­лом све­те.

По­тус­кнел ли­ком ме­сяц, за­тума­нил­ся. Вздох­нул, ук­рылся об­ла­ком и зас­нул.

Ста­руш­ка прев­ра­тила опять чел­нок в Тре­мила и го­ворит:

— Слы­хал, что ме­сяц ска­зал? А те­перь на зем­лю жи­во сту­пай. Не то ве­тер на­летит, сду­ет об­ла­ко, сын озяб­нет и прос­нётся.

Пок­ло­нил­ся Тре­мил ста­руш­ке, на Жар-пти­цу сел и по­летел вниз, на рав­ни­ну, где его конь под­жи­дал. Опус­ти­лась Жар-пти­ца на зем­лю, Тре­мил на ко­ня пе­ресел и в за­мок пос­ка­кал, а чу­до-пти­ца над ним ле­тит, крыль­ями шу­мит.

Уз­нал ко­роль, от­че­го ме­сяц за щит схо­ронил­ся — воз­гордил­ся, воз­ра­довал­ся. Ещё бы! На всей зем­ле он один эту тай­ну зна­ет. А Тре­мил?.. Вот не­зада­ча! На­до от не­го пос­ко­рей из­ба­вить­ся.

Да как это сде­лать? День и ночь сте­режёт его Жар-пти­ца. А у Жар-пти­цы ког­ти, точ­но крючья же­лез­ные, клюв, точ­но мо­лот бь­ёт, свет от неё идёт, как от сол­нца в зной.

По­ка ко­роль го­лову ло­мал, как от Тре­мила из­ба­вить­ся, но­вость весь дво­рец об­ле­тела. А де­ло бы­ло так.

Зат­во­рил­ся ко­роль с Тре­милом за семью две­рями, на семь зам­ков зам­кнул­ся, а прид­ворный при­та­ил­ся за за­навес­кой и раз­го­вор под­слу­шал.

Хи­тёр ко­роль, а прид­ворные ещё хит­рее.

Вот при­ходят они к ко­ролю и го­ворят:

— Все­милос­ти­вый го­сударь, Тре­мил пох­ва­ля­ет­ся, буд­то со дна мор­ско­го мо­жет дос­тать кра­сави­цу пан­ну.

— А кра­соты она не­видан­ной…

— Ко­ли сам ме­сяц от люб­ви по­мерк, поб­леднел и с той по­ры еле све­тит, зна­чит, так оно и есть.

— Ме­сяц в кра­соте толк зна­ет. Кто боль­ше не­го кра­савиц по­видал?.. В кор­чме ли ве­селье, в усадь­бе ли пир, во двор­це ли бал или свадь­ба, он тут как тут, в окош­ко всю ночь до рас­све­та гля­дит. А об­лю­бовал се­бе од­ну, зна­чит, и впрямь она кра­сави­ца из кра­савиц.

— Пус­кай Тре­мил со дна мор­ско­го её до­будет и в за­мок при­ведёт.

На все ла­ды рас­хва­лива­ли кра­сави­цу, и вот вдо­вый ко­роль ре­шил на ней же­нить­ся. Об­ра­дова­лись прид­ворные. В пер­вый раз от Тре­мила не уда­лось из­ба­вить­ся, во вто­рой не уда­лось, авось в тре­тий раз он се­бе шею свер­нёт.

На­ут­ро зо­вёт ко­роль Тре­мила и го­ворит:

— Хо­чу я на кра­сави­це, на пан­не мор­ской, же­нить­ся. Дос­тань её со дна мор­ско­го и при­вези в за­мок.

Опе­чалил­ся Тре­мил. Идёт в ко­нюш­ню и го­ворит ко­ню:

— Конь мой быс­тро­ногий, друг мой вер­ный, при­казал мне ко­роль пан­ну со дна мор­ско­го дос­тать.

А конь в от­вет:

— Вот ког­да бе­да приш­ла. Мо­ре по доб­рой во­ле пан­ну не от­даст. Ну, да де­лать не­чего, или по­гиб­нем, или с до­бычей на­зад во­ротим­ся. Клик­ни Жар-пти­цу — да в путь!

Вот от­пра­вил­ся Тре­мил в до­рогу. Вер­ный конь под ним ко­пыта­ми сту­чит, Жар-пти­ца над ним крыль­ями шу­мит.

Еха­ли они три дня и три но­чи и при­еха­ли на бе­рег си­него мо­ря.

Воз­ле бе­рега на вол­нах лод­ка ка­ча­ет­ся. Взо­шёл конь с се­доком в лод­ку. Лод­ка от бе­рега са­ма от­ча­лила, а Жар-пти­ца по­вер­ху ле­тит, мо­ре зо­лотым све­том ос­ве­ща­ет.

— Ты, — го­ворит конь Жар-пти­це, — по­вер­ху ле­ти и нам све­ти. А ты, Тре­мил, мор­скую пан­ну зо­ви. Де­вять раз кли­кай — не от­зо­вёт­ся она на де­вятый раз — по­гиб­ли мы. Лод­ку вол­ны зах­лес­тнут, а Жар-пти­ца с го­ря уто­пит­ся.

Вот прип­лы­ли они на се­реди­ну мо­ря. Жар-пти­ца над ни­ми ле­тит и так яр­ко све­тит, что на дне каж­дый ка­мешек, каж­дая рыб­ка вид­на.

Раз­гля­дел Тре­мил мор­скую пан­ну и поз­вал её.

Мо­ре си­нее раз­гне­валось, пан­ну ещё глуб­же спря­тало, лод­ку за­кача­ло, за­шуме­ло гроз­но.

Вот в дру­гой раз на­ходит Жар-пти­ца пан­ну, в тре­тий, в чет­вёртый. И так во­семь раз: Жар-пти­ца её най­дёт, Тре­мил по­зовёт, а мо­ре в глу­бину спря­чет — пан­на не от­зы­ва­ет­ся, не слы­шит.

Бу­шу­ет мо­ре си­нее, ре­вёт, вол­ны до не­ба взды­ма­ет, лод­ку, как скор­лупку оре­ховую, швы­ря­ет — вот-вот оп­ро­кинет.

Соб­рался с си­лами Тре­мил и зак­ри­чал в пос­ледний, в де­вятый раз, да так гром­ко, что си­нее мо­ре пе­рек­ри­чал.

Ус­лы­шала пан­на, под­ня­лась со дна на ко­рал­ло­вой ло­доч­ке и го­ворит:

— Ты че­го ме­ня звал?

— Ко­роль при­казал те­бя в за­мок при­вез­ти — хо­чет он на те­бе же­нить­ся.

— Ко­ролев­ский при­каз мне не указ, — го­ворит пан­на. — Спер­ва я с ним си­лами по­меря­юсь. Кто по­бедит — тот и при­казы­вать ста­нет. Вот те­бе мой пер­стень и меч. По­ез­жай к ко­ролю и сло­ва мои пе­редай.

Ус­по­ко­илось мо­ре, улег­лись вол­ны и при­били лод­ку к бе­регу.

Про­ходит день, дру­гой, а на тре­тий при­ез­жа­ет в за­мок мор­ская пан­на. Дос­пе­хи на ней се­реб­ря­ные, конь под ней, как ночь, чёр­ный, стяг над ней, как пла­мя, алое.

— Вы­ходи, ко­роль, на бой! — кри­чит пан­на. — Бу­дем си­лами ме­рить­ся. Кто по­бедит, тот и при­казы­вать ста­нет.

Вы­ходит ко­роль, пос­ме­ива­ет­ся. В два счё­та, ду­ма­ет, её одо­лею.

Свер­кну­ли ме­чи, со зво­ном уда­рились — поз­до­рова­лись.

Пан­на взмах­ну­ла ме­чом — ко­роль на­земь упал.

Сту­пила она но­гой на грудь ему и го­ворит:

— Не­дос­то­ин ты быть ко­ролём! К те­бе в за­мок ге­рой по­жало­вал, ве­щий конь его но­сит, Жар-пти­ца ему слу­жит. А ты его мощь не на­роду на поль­зу об­ра­тил, а на при­хоти свои. По­губить его за­думал, вмес­те с прид­ворны­ми за­вис­тни­ками со све­та сжить. Сту­пай прочь с глаз мо­их! От­ны­не ко­ролевс­твом тво­им Тре­мил бу­дет пра­вить.

Прог­на­ли ко­роля со дво­ра, и по­шёл он ски­тать­ся по све­ту — где ночь пе­рено­чу­ет, где две, а на третью и но­чевать нег­де.

Так стал Тре­мил ко­ролём, а мор­ская пан­на — ко­роле­вой.

Ме­сяц хоть и зас­матри­ва­ет­ся на кра­сави­цу ко­роле­ву, но Тре­мил на не­го не сер­дится. Пус­кай гля­дит, всё рав­но на зем­лю не спус­тится.