Удивительная история про Ясноглазку

В не­кото­ром царс­тве, в не­кото­ром го­сударс­тве жи­ла од­на доб­рая де­вуш­ка по проз­ва­нию Яс­ноглаз­ка.

И ещё жил в том го­сударс­тве пас­тух по име­ни Кар­лу­ша, бла­город­ный и от­важный юно­ша.

А ещё — злой и бес­сердеч­ный ко­роле­вич.

Отец это­го ко­роле­вича был мо­гущес­твен­ным влас­те­лином. Зем­ли его прос­ти­рались от мо­ря до мо­ря, и там ни­ког­да не за­ходи­ло сол­нце. Но не бо­гатс­твом, не си­лой сла­вил­ся ко­роль, а жес­то­костью. Не знал он, не ве­дал, что та­кое жа­лость и доб­ро­та. Под­данных сво­их оби­жал, при­тес­нял, на­казы­вал без­винно, а ви­селиц в его го­сударс­тве бы­ло что де­ревь­ев в ле­су.

Юный ко­роле­вич ни в чём не ус­ту­пал от­цу. Без ви­ны, без по­вода, а по­техи ра­ди из­би­вал он хлыс­том зо­лочё­ным слуг и прид­ворных, вон­зал зо­лотые шпо­ры в бо­ка вер­но­го сво­его ко­ня, по­ка кровь не брыз­нет. Но боль­ше все­го лю­бил он за­лезть на вы­сокое де­рево и выб­ра­сывать из гнёзд бес­по­мощ­ных птен­цов.

Не­пода­лёку от ко­ролев­ско­го зам­ка в рас­писной хат­ке жи­ла доб­рая вол­шебни­ца. Она жа­лела лю­дей, по­мога­ла им. Кор­ми­ла зи­мой го­лод­ных си­ничек. А под кры­шей её до­мика каж­дую вес­ну лас­точки гнез­ди­лись.

Вот как-то ска­чет ко­роле­вич на во­роном ко­не. На ду­ше у не­го не­весе­ло, от­то­го что не зна­ет он, ко­го бы оби­деть, ко­му зло при­чинить. И вдруг смот­рит — рас­писная хат­ка, на окош­ке фук­сии цве­тут, в са­ду ро­зы, ли­лии, маль­вы пёс­трым ков­ром рас­ки­нулись. Об­ра­довал­ся ко­роле­вич, ко­ня приш­по­рил, че­рез низ­кую из­го­родь пе­рес­ко­чил и да­вай топ­тать цве­ты. До тех пор ко­ня плетью нах­лёсты­вал да шпо­рами ко­лол, по­ка все цве­ты не вы­топ­тал. А ког­да ро­зы, ли­лии и маль­вы на зем­ле не­живые ле­жали, он к окош­ку подъ­ехал, гор­шки с фук­си­ей на зем­лю сбро­сил и то­же по­топ­тал. А сам сме­ёт­ся, рад-ра­дёше­нек: злое сер­дце своё по­тешил.

Доб­рая вол­шебни­ца цве­ты по­щадить про­сит, но он в от­вет толь­ко сме­ёт­ся злоб­но да по сто­ронам ози­ра­ет­ся: что бы ещё нат­во­рить.

И тут по­пались ему на гла­за лас­точки­ны гнёз­да. Встал он на стре­менах и да­вай сби­вать их хлыс­том зо­лочё­ным. А ког­да на зем­лю всё пос­би­вал, слез с ко­ня и стал зо­лотым кин­жа­лом птен­цам гла­за вы­калы­вать. Ма­тери-лас­точки с жа­лоб­ным пис­ком ле­та­ют вок­руг, ме­чут­ся. А ко­роле­вич злоб­но сме­ёт­ся.

Не стер­пе­ла вол­шебни­ца — схва­тила ко­роле­вича за ру­ку.

— Пош­ла прочь, ведь­ма! — вскри­чал он, взмах­нул хлыс­том и уда­рил ста­руш­ку.

Тог­да доб­рая вол­шебни­ца рас­серди­лась и ска­зала:

— Чтоб ты ос­леп в на­каза­ние за своё зло­дей­ство!

И как ска­зала, так и сде­лалось.

Гла­за ко­роле­вича за­волок­ло ту­маном, ту­ман ста­новил­ся всё гу­ще и гу­ще, и вот ко­роле­вич уже ни­чего не ви­дит. Нап­расно он гро­зил­ся, кри­чал и пла­кал. Вол­шебни­ца бы­ла не­умо­лима. И во­роной конь во­ротил­ся в за­мок со сле­пым се­доком.

Вре­мя шло. Свет­лый день сме­нял­ся тём­ной ночью, тём­ная ночь — свет­лым днём, но ко­роле­вич не за­мечал это­го: для не­го во­царил­ся веч­ный мрак.

Вый­дет он ощупью на бал­кон, пос­лу­ша­ет шум вет­ра, пти­чий го­мон, да­лёкую пас­тушью пес­ню, и из нез­ря­чих глаз поль­ют­ся слё­зы. Прид­ворные и слу­ги ви­дят, как пла­чет ко­роле­вич, но ник­то его не жа­ле­ет.

Лишь жес­то­кое сер­дце от­ца сжи­малось от жа­лос­ти и бо­ли.

В тот день, ког­да с сы­ном прик­лю­чилась бе­да, ве­лел ко­роль при­вес­ти в за­мок вол­шебни­цу. И пок­лялся по­весить её на са­мой вы­сокой ви­сели­це, ес­ли ко­роле­вич не проз­ре­ет. Пос­ланцы вер­ну­лись и до­нес­ли ко­ролю: ни вол­шебни­цы, ни рас­писной хат­ки на преж­нем мес­те нет.

Вол­шебни­ца бес­след­но ис­чезла, слов­но её и не бы­вало.

День шёл за днём, се­дых во­лос у жес­то­кого ко­роля ста­нови­лось всё боль­ше, а доб­ро­ты в сер­дце не при­бав­ля­лось.

Ко­го он толь­ко не при­зывал в свой за­мок: и муд­ре­цов, и кол­ду­нов, и зна­харей! Про­сил, гро­зил, бо­гатс­тво су­лил — всё нап­расно. Ник­то не знал, как по­мочь ко­роле­вичу. Вот ус­лы­шал ко­роль: в со­сед­нем ко­ролевс­тве есть учё­ный звез­до­чёт, ко­торый по звёз­дам, как по кни­ге, чи­та­ет. И ве­лел его при­вез­ти.

Учё­ный звез­до­чёт при­ехал, на сле­пого гля­нул, го­ловой по­качал и ни сло­ва не про­мол­вил. Три но­чи смот­рел он на звёз­ды, три дня ду­мал, а на чет­вёртый го­ворит:

— Ва­ше ве­личес­тво! По звёз­дам вы­ходит, вол­шебни­цу на­до най­ти. Кро­ме неё, ко­роле­вичу ник­то не по­может.

— А где её ис­кать? — спра­шива­ет ко­роль.

— Про то звёз­ды не ве­да­ют, — мол­вил звез­до­чёт и у­ехал.

Ра­зос­лал ко­роль гон­цов во все кон­цы клич кли­кать: «Кто вол­шебни­цу най­дёт, то­го по­чёт-бо­гатс­тво ждёт».

Разъ­еха­лись ры­цари по все­му све­ту, ис­ка­ли, ис­ка­ли вол­шебни­цу, да так и не наш­ли.

Прош­ло сколь­ко-то вре­мени, опять прос­лы­шал ко­роль: жи­вёт за три­девять зе­мель звез­до­чёт, ко­торый всех звез­до­чётов муд­ростью пре­вос­хо­дит.

— При­вез­ти его сю­да! — при­казал ко­роль.

Вот при­ехал в зо­лочё­ной ка­рете муд­рец. Се­дая бо­рода — до зем­ли, на но­су оч­ки ог­ромные, вы­сокий кол­пак рас­шит за­тей­ли­вым узо­ром — звёз­да­ми, лу­ной да зна­ками кол­дов­ски­ми, не­понят­ны­ми. Под мыш­кой — под­зорная тру­ба. Ма­лень­кий арап­чо­нок тол­стен­ную кни­гу за ним не­сёт.

— Ска­жи, учё­ный муж, как най­ти вол­шебни­цу? — спра­шива­ет ко­роль.

— Спер­ва три но­чи на звёз­ды бу­ду гля­деть и три дня по кни­ге чи­тать, а по­том ска­жу! — от­ве­ча­ет звез­до­чёт.

Про­ходят три дня и три но­чи. На чет­вёртый день звез­до­чёт мол­вит:

— Где вол­шебни­ца, звёз­ды не ска­зали, и в кни­ге об этом не на­писа­но. За­то уз­нал я, кто её най­дёт.

— Кто? Не по­жалею для смель­ча­ка зо­лота и дра­гоцен­ных кам­ней!

— Най­дёт её от­важный юно­ша с бла­город­ным сер­дцем. И ни зо­лота, ни дра­гоцен­ных кам­ней ему не на­до. В мла­ден­чес­тве ка­чали его в ко­лыбе­ли, а сде­лана она из ли­пы, что на рас­путье, вы­рос­ла, по­сере­дине тво­его ко­ролевс­тва. И по тво­ему при­казу по­веси­ли на той ли­пе не­вин­но­го че­лове­ка. И вот в па­мять о не­вин­но за­губ­ленном зац­ве­тала каж­дую вес­ну та ко­лыбель ли­повым цве­том. Ве­ли отыс­кать юно­шу, ко­торо­го в той ко­лыбе­ли ка­чали.

Ска­зал, в ка­рету сел и за три­девять зе­мель ука­тил.

Ра­зос­лал ко­роль гон­цов во все кон­цы го­сударс­тва клич кли­кать, юно­шу ис­кать.

Гон­цы вдоль и по­перёк изъ­ез­ди­ли го­сударс­тво, ох­рипли от кри­ка и так усер­дно ду­ли в свои изог­ну­тые тру­бы, что они сов­сем ра­зог­ну­лись. А юно­шу, ко­торо­го в ди­ковин­ной ко­лыбе­ли ка­чали, так и не наш­ли.

Ни­кому нев­до­мёк, что он ко­ролев­ских сви­ней па­сёт и зо­вут его Кар­лу­шей.

Вот си­дит как-то Кар­лу­ша на вы­гоне и на ду­доч­ке иг­ра­ет. Вдруг ви­дит — го­нец в алом пла­ще ми­мо ска­чет, щё­ки на­дул — вот-вот лоп­нут — и в зо­лочё­ную тру­бу тру­бит, да так силь­но, что тру­ба сов­сем и ра­зог­ну­лась.

— Ко­го в ко­лыбе­ли ка­чали, ко­торая каж­дую вес­ну ли­повым цве­том зац­ве­тала, пусть к ко­ролю явит­ся! — кри­чит го­нец ох­рипшим го­лосом.

Ус­лы­хал Кар­лу­ша и го­ворит:

— Ме­ня в той ко­лыбе­ли ка­чали.

— Те­бя, сви­нопас? — пе­рес­про­сил го­нец и зас­ме­ял­ся.

— А ко­лыбель из ли­пы сде­лана, что на рас­путье, по­сере­дине стра­ны вы­рос­ла, и по­веси­ли на ней по ко­ролев­ско­му при­казу не­вин­но­го че­лове­ка, — до­кон­чил Кар­лу­ша.

Уди­вил­ся го­нец и по­вёл сви­нопа­са во дво­рец. Не отош­ли они да­леко от вы­гона, за­бес­по­ко­ил­ся Кар­лу­ша, как бы свиньи не раз­бе­жались. И ве­лел ко­ролев­ско­му гон­цу сви­ней сто­рожить да на зо­лотой тру­бе им иг­рать.

Во­ротил­ся го­нец на вы­гон, а сви­нопас во дво­рец от­пра­вил­ся.

Уви­дел ко­роль сви­нопа­са и об­ра­довал­ся:

— Най­дёшь вол­шебни­цу, зо­лотом осып­лю!

— Не нуж­но мне, ко­роль, твоё зо­лото, — от­ве­ча­ет Кар­лу­ша.

— Тог­да го­вори, чем те­бя наг­ра­дить? Хо­чешь по­лови­ну ко­ролевс­тва?

— И по­лови­ны ко­ролевс­тва не на­до мне, — го­ворит Кар­лу­ша.

— Че­го хо­чешь, тре­буй, ни­чего для те­бя не по­жалею.

Тут Кар­лу­ша ос­ме­лел и го­ворит:

— Не на­до мне ни зо­лота, ни дра­гоцен­ных кам­ней, ни по­лови­ны ко­ролевс­тва, а ве­ли все ви­сели­цы, ка­кие есть на тво­ей зем­ле, сру­бить-по­валить — это для ме­ня бу­дет луч­шей наг­ра­дой.

— Ах ты наг­лец! — гром­ко вскри­чал ко­роль да так стук­нул по сто­лу ски­пет­ром, что ал­ма­зы го­рохом по­сыпа­лись. — Да я те­бя, дер­зкий пас­тух, при­кажу на ви­сели­цу вздёр­нуть! Ишь че­го за­хотел! Где это ви­дано, без ви­селиц ко­ролевс­твом пра­вить, под­данных в стра­хе и по­вино­вении дер­жать!

— Во­ля твоя, ко­роль! — от­ве­ча­ет сви­нопас. — Каз­нишь ме­ня — ко­роле­вич ос­та­нет­ся сле­пым. Хо­чешь, что­бы твой сын проз­рел, сру­би все ви­сели­цы в ко­ролевс­тве. Сог­ла­сен?

Дол­го ду­мал ко­роль, со­пел от злос­ти, ко­лотил по сто­лу ски­пет­ром, так что пос­ледние ал­ма­зы из не­го по­высы­пались и по по­лу рас­ка­тились, за усы, за бо­роду се­бя дёр­гал, в за­тыл­ке че­сал и, на­конец, сог­ла­сил­ся.

— Будь по-тво­ему! Проз­ре­ет сын — ве­лю сру­бить все ви­сели­цы в го­сударс­тве. Но од­ну ос­тавлю!

— Уж не для се­бя ли, ми­лос­ти­вый ко­роль? — спра­шива­ет сви­нопас.

Тут ко­роль как вско­чит с тро­на да как за­мах­нётся на пас­ту­ха ски­пет­ром, но пас­тух в сто­рону от­ско­чил и го­ворит спо­кой­но:

— Слы­шишь, ко­роль, как твой сын пла­чет? — и по­казы­ва­ет ру­кой на от­кры­тое ок­но, из ко­торо­го до­носи­лись плач и жа­лоб­ные при­чита­ния.

— Ах я нес­час­тный! Где мои гла­за со­коли­ные? Бед­ный я, бед­ный! — при­читал ко­роле­вич.

Ус­лы­хал ко­роль, и его ка­мен­ное сер­дце чуть не рас­ко­лолось на мел­кие ос­колки.

— Сог­ла­сен! — ска­зал он, но за­та­ил на дер­зко­го сви­нопа­са оби­ду.

От­пра­вил­ся Кар­лу­ша в путь-до­рогу.

Дол­го ли, ко­рот­ко ли, при­шёл он к тём­но­му ле­су. В ле­су — боль­шая по­ляна, на по­ляне лев, орёл и му­равей о чём-то спо­рят. Лев со злос­ти хвос­том по зем­ле бь­ёт, орёл под­пры­гива­ет и кле­кочет, а му­равей все­ми шестью нож­ка­ми то­па­ет.

— О чём вы спо­рите? — спра­шива­ет Кар­лу­ша.

А лев ему:

— Из-за мёр­тво­го зай­ца. Орёл го­ворит, за­яц при­над­ле­жит ему, му­равей до­казы­ва­ет, что ему, а я счи­таю — за­яц мой! Рас­су­ди нас, по­жалуй­ста! Да смот­ри по спра­вед­ли­вос­ти, не то я вмес­то зай­ца съ­ем те­бя на ужин.

Сел Кар­лу­ша на ка­мень и го­ворит:

— Лев боль­ше всех — ему дос­та­нет­ся це­лый за­яц, но без го­ловы. У ор­ла клюв ос­трый — от­дай­те ему го­лову. А му­равей — са­мый ма­лень­кий, с не­го хва­тит и за­ячь­его гла­за.

Об­ра­дова­лись лев, орёл и му­равей и при­нялись де­лить до­бычу. А по­том спра­шива­ют у Кар­лу­ши, ку­да он путь дер­жит.

Кар­лу­ша рас­ска­зал им, что ищет вол­шебни­цу.

Лев не знал, где она жи­вёт. Му­равей то­же не знал. А орёл ска­зал: на­до ид­ти в ту сто­рону, где сол­нышко са­дит­ся, и там да­леко-да­леко, за си­ним мо­рем жи­вёт вол­шебни­ца.

На про­щание лев дал Кар­лу­ше во­лос из сво­ей гри­вы.

— Ког­да по­надоб­люсь я те­бе, при­ложи во­лос к гру­ди, и я тот­час при­бегу, — ска­зал он.

Орёл выр­вал пе­ро из кры­ла, про­тянул Кар­лу­ше и го­ворит:

— Ока­жешь­ся в бе­де, при­ложи пе­ро к гру­ди, и я тот­час при­лечу.

— Нет у ме­ня ни гри­вы ль­ви­ной, ни крыль­ев ор­ли­ных, — про­мол­вил му­равей, — за­то есть шесть но­жек. Од­ну я от­дам те­бе. Ког­да бу­дешь в бе­де, при­ложи её к гру­ди и тот­час прев­ра­тишь­ся в му­равья. И до тех пор ос­та­нешь­ся му­равь­ём, по­ка за­хочешь.

Кар­лу­ша веж­ли­во поб­ла­года­рил ль­ва, ор­ла и му­равья и по­шёл сво­ей до­рогой.

Идёт он день, дру­гой, а на ис­хо­де треть­его дня из кус­тов вдруг выс­ка­кива­ют злые раз­бой­ни­ки с но­жами и пал­ка­ми.

Две­над­цать раз­бой­ни­ков! Ро­жи у них сви­репые, пе­реко­шен­ные, шра­мами ис­по­лосо­ван­ные, но­сы, как свёк­ла, крас­ные, вих­ры во все сто­роны тор­чат.

— Ко­шелёк или жизнь! — за­вопи­ли они, ок­ру­жили Кар­лу­шу — пал­ка­ми раз­ма­хива­ют, зу­бами скре­жещут, гла­зища­ми гроз­но вра­ща­ют.

— Нет у ме­ня ни гро­ша, — го­ворит Кар­лу­ша, а са­мого смех раз­би­ра­ет, гля­дя на них.

— На сук его! — ряв­кнул ата­ман и зав­ра­щал од­ним гла­зом: дру­гого не бы­ло — пус­тая глаз­ни­ца пуч­ком со­ломы зат­кну­та.

Тут Кар­лу­ша вспом­нил про ль­ви­ный во­лос, при­ложил его к гру­ди, и в тот же миг на до­рогу выс­ко­чил разъ­ярён­ный лев и за­рычал.

Уви­дали раз­бой­ни­ки ль­ва, пал­ки поб­ро­сали — раз-два! — на де­ревья вска­раб­ка­лись. Вы­ше всех ата­ман за­лез. Си­дят раз­бой­ни­ки на де­ревь­ях, за вет­ки уце­пились, зу­бами от стра­ха сту­чат и пла­чут.

Лев к Кар­лу­ше под­бе­жал, га­лан­тно шар­кнул пра­вой ла­пой, по­махал хвос­том и под­мигнул пра­вым гла­зом. По­том под­на­тужил­ся да как за­рычит — по­лови­на раз­бой­ни­ков с де­ревь­ев сва­лилась. И да­вай уле­пёты­вать, толь­ко пят­ки свер­ка­ют. А лев — за ни­ми. До­гонит, цап зу­бами за шта­ны, и шта­ны — в клочья!

С вер­сту, а мо­жет, боль­ше гнал­ся за ни­ми лев. Идёт на­зад, от­ду­ва­ет­ся, от­плё­выва­ет­ся. Вид­но, не по вку­су рва­ные раз­бой­ничьи шта­ны. Толь­ко соб­рался лев от­дохнуть, ви­дит — ещё шесть раз­бой­ни­ков на де­ревь­ях си­дят, мел­кой дрожью дро­жат. Тут он опять под­на­тужил­ся и за­рычал гром­че преж­не­го. И раз­бой­ни­ки по­сыпа­лись с де­ревь­ев, слов­но пе­рез­ре­лые гру­ши. Шлёп­нутся на зем­лю, вско­чат как встрё­пан­ные — и дё­ру! А лев — за ни­ми! До­гонит, цап зу­бами за шта­ны, и шта­ны — в клочья!

Гнал­ся за ни­ми лев вер­сты две, а мо­жет, боль­ше. На­зад идёт, от­ду­ва­ет­ся и плю­ёт­ся. Вид­но, не по вку­су рва­ные раз­бой­ничьи шта­ны. Хо­тел он дух пе­ревес­ти, глядь — на вер­хушке са­мого вы­соко­го де­рева ата­ман си­дит, как оси­новый лист дро­жит и мо­лит­ву от стра­ха бор­мо­чет. Тут лев под­на­тужил­ся, на­дул­ся — ни дать ни взять слон — да так за­рычал, что по все­му ле­су гул по­шёл. Ата­ман с де­рева упал, на лбу шиш­ку на­бил, язык при­кусил — и бе­жать! Бе­жит и то­вари­щам кри­чит: «По­моги­те! По­моги­те!» А им слы­шит­ся: «Бе­гите! Бе­гите!», вот они и по­бежа­ли ещё быс­трей.

Но лев не стал за ним гнать­ся. Сел на хвост, ла­пами за жи­вот схва­тил­ся и да­вай хо­хотать.

— На­дол­го от­бил я у них охо­ту раз­бой­ни­чать, — го­ворит он сквозь смех.

Пос­ме­ял­ся вмес­те с ним Кар­лу­ша, а по­том спра­шива­ет:

— А по­чему ты их не съ­ел?

— Да ты что! Ведь ими от­ра­вить­ся мож­но! Они вод­кой, как губ­ка, про­пита­лись. Ну, те­перь иди спо­кой­но, а по­падёшь опять в бе­ду, по­зови ме­ня, я тот­час яв­люсь.

Кар­лу­ша поб­ла­года­рил ль­ва за по­мощь и по­шёл в путь за сол­нцем. Вот за­кати­лось сол­нце, в ле­су стем­не­ло, ве­тер на­летел. «Бу­дет гро­за», — ду­ма­ет Кар­лу­ша. А где гро­зу пе­реж­дать и пе­рено­чевать, ког­да кру­гом дре­мучий лес? Бре­дёт Кар­лу­ша в кро­меш­ной ть­ме, об кор­ни спо­тыка­ет­ся, на де­ревья на­тыка­ет­ся. Вдруг ви­дит — в ча­ще ого­нёк мер­ца­ет. Тут ве­тер ещё силь­ней раз­гу­лял­ся, де­ревья гнут­ся, шу­мят, да, как на бе­ду, дождь хлы­нул. Что тут ста­нешь де­лать, ког­да да­же зон­ти­ка нет? И Кар­лу­ша по­шёл на ого­нёк. Под­хо­дит поб­ли­же, смот­рит — в пе­щере кос­тёр го­рит, у кос­тра ве­ликан си­дит, а изо рта у не­го волчьи клы­ки тор­чат. У Кар­лу­ши ду­ша в пят­ки уш­ла — до то­го ве­ликан стра­шен да гро­зен. Но от­сту­пать уже поз­дно — ве­ликан его за­метил.

— Здравс­твуй­те, хо­зя­ин! — го­ворит Кар­лу­ша. — Пус­ти­те пе­рено­чевать!

Вып­ря­мил­ся ве­ликан во весь свой ве­лика­ний рост, рас­пра­вил мо­гучие пле­чи и за­пищал этак то­нень­ко да лас­ко­во:

— Ми­лос­ти про­шу, са­дись поб­ли­же к огонь­ку, обог­рей­ся да по­чивать ло­жись.

Толь­ко Кар­лу­ша на брев­но у ог­ня при­сел, ве­ликан вход в пе­щеру ог­ромным кам­нем, с дом ве­личи­ной, за­валил.

— Ага, по­пал­ся, го­луб­чик! — зак­ри­чал ве­ликан гру­бым го­лосом. — Сей­час я те­бя на вер­тел на­дену да на кос­тре за­жарю. А то у ме­ня киш­ки от го­лода под­ве­ло. По­ужи­наю я се­год­ня на сла­ву, — го­ворит ве­ликан, по жи­воту се­бя пог­ла­жива­ет и об­ли­зыва­ет­ся.

Стал ве­ликан вер­тел ис­кать. Кар­лу­ша ви­дит — де­ло пло­хо. Из-за па­зухи му­равь­иную нож­ку дос­тал, при­ложил к гру­ди и тот­час в му­равья об­ра­тил­ся. По­полз к за­вален­но­му кам­нем от­вер­стию, прош­мыгнул в щёл­ку — и был та­ков!

Ве­ликан обер­нулся — нет Кар­лу­ши! Толь­ко что у ог­ня си­дел и как сквозь зем­лю про­валил­ся. За­выл от ярос­ти ве­ликан, по пе­щере за­метал­ся, по тём­ным уг­лам ша­рит, а Кар­лу­ши и след прос­тыл.

По­ка глу­пый ве­ликан по пе­щере ме­тал­ся да по­пус­ту вре­мя те­рял, Кар­лу­ша в за­рос­лях па­порот­ни­ка бе­жал. А ут­ром в че­лове­ка об­ра­тил­ся и по­шёл сво­ей до­рогой. С ут­ра до ве­чера шёл и к си­нему мо­рю при­шёл.

Раз­ли­лось пе­ред ним си­нее мо­ре — ши­рокое, раз­доль­ное. Как на дру­гой бе­рег пе­реп­лыть, где доб­рая вол­шебни­ца жи­вёт? Тут вспом­нил Кар­лу­ша ор­ла. Дос­тал из-за па­зухи ор­ли­ное пе­ро, при­ложил к гру­ди, и в тот же миг за­шуме­ли над ним крылья, и на мор­ской бе­рег опус­тился орёл.

— Знаю, ты на тот бе­рег хо­чешь пе­реле­теть, — го­ворит орёл.

— Да, — от­ве­ча­ет Кар­лу­ша. — По­моги мне, по­жалуй­ста.

— Из­воль, по­могу, — мол­вил орёл, клю­нул ле­гонь­ко Кар­лу­шу в лоб, и Кар­лу­ша в ор­ла об­ра­тил­ся.

Не стал Кар­лу­ша да­ром вре­мя те­рять и по­летел над си­ним мо­рем. Ле­тит ночь, ле­тит день, ещё ночь, ещё день, по­том ещё ночь и ут­ро. А бе­рега всё не вид­но. Вдруг кру­гом по­тем­не­ло, мо­ре гроз­но за­шуме­ло — на­лете­ла бу­ря. Гром гре­мит, мол­нии свер­ка­ют. Вол­ны взды­ма­ют­ся до са­мого не­ба. Вихрь но­ровит швыр­нуть Кар­лу­шу в без­донную глу­бину, а мол­нии — ос­ле­пить. Но как ни ста­рал­ся вихрь сбро­сить его в ре­вущее мо­ре, мол­ния — ос­ле­пить, гром — ог­лу­шить, Кар­лу­ша ле­тел всё впе­рёд и впе­рёд. Ведь ес­ли он уто­нет, на его род­ной зем­ле ос­та­нут­ся ви­сели­цы, и жес­то­кий ко­роль бу­дет ве­шать на них не­вин­ных лю­дей.

Ле­тит Кар­лу­ша из пос­ледних сил и ви­дит — лас­точка с вих­рем бь­ёт­ся. Но где ей, ма­лень­кой птич­ке, про­тив вих­ря ус­то­ять? Вот на­летел на неё вихрь, зак­ру­жил и швыр­нул в мор­скую пу­чину. Бесс­траш­но ри­нул­ся Кар­лу­ша за лас­точкой, под­хва­тил её у са­мой во­ды и взмыл вмес­те с ней в вы­шину.

Под ве­чер уви­дел он су­шу. По­шел кни­зу и опус­тился на бе­рег. Вот си­дят ря­дыш­ком орёл да лас­точка, за­пыха­лись, от­ды­шать­ся не мо­гут.

— Спа­сибо, Кар­лу­ша! — за­гово­рила на­конец лас­точка. — Ты мне жизнь спас.

— Не за что… — от­ве­ча­ет Кар­лу­ша. — А от­ку­да ты зна­ешь, как ме­ня зо­вут?

— Доб­рая вол­шебни­ца ска­зала.

— Зна­чит, ты зна­ешь, где она жи­вёт! — об­ра­довал­ся Кар­лу­ша.

— Ещё бы! У неё под кры­шей моё гнез­до, а в гнез­де — пя­теро птен­цов.

— Что ты го­воришь! Вот так уда­ча! И ты по­кажешь мне до­рогу?

— Ко­неч­но! Я всё для те­бя сде­лаю.

— Са­дись ко мне на хвост, — го­ворит Кар­лу­ша, — да дер­жись пок­репче клю­вом за перья. Я по­лечу, а ты мне бу­дешь до­рогу по­казы­вать.

Как Кар­лу­ша ве­лел, так лас­точка и сде­лала.

Взмыл орёл вмес­те с лас­точкой в под­не­бесье и по­летел. Лас­точка на спи­не у не­го си­дит и на ухо ще­бечет: «Пря­мо, те­перь на­лево… Вон там за седь­мой го­рой, за седь­мой ре­кой…»

Шесть рек, шесть гор по­зади ос­та­лись. А за седь­мой ре­кой рас­писная хат­ка вид­не­ет­ся. Сол­нышко при­ос­та­нови­лось на не­бе и све­тит Кар­лу­ше зо­лотым фо­нарём.

— Вон там жи­вёт доб­рая вол­шебни­ца! — про­щебе­тала лас­точка и стре­лой по­лете­ла впе­рёд.

Под­ле­та­ет орёл к рас­писной хат­ке, смот­рит — лас­точка на пле­че у вол­шебни­цы си­дит и что-то на ухо ей ще­бечет. А ста­руш­ка лас­ко­во улы­ба­ет­ся и го­ловой ки­ва­ет.

Уда­рил­ся орёл оземь и сно­ва че­лове­ком стал.

— Здравс­твуй, ба­буш­ка, — го­ворит Кар­лу­ша с пок­ло­ном. — Ты — доб­рая вол­шебни­ца?

— Здравс­твуй, Кар­лу­ша! Да, это я. А ты за­чем по­жало­вал?

Кар­лу­ша рас­ска­зал ей, как сле­пой ко­роле­вич день и ночь пла­чет и судь­бу свою кля­нёт; как звез­до­чёт ве­лел юно­шу най­ти — его в ко­лыбе­ли ка­чали из ли­пово­го де­рева, что по­сере­дине стра­ны вы­рос­ло, и на нём не­вин­но­го че­лове­ка по ко­ролев­ско­му при­казу по­веси­ли. И как ко­роль по­обе­щал Кар­лу­ше сру­бить все ви­сели­цы в го­сударс­тве, ес­ли сын его проз­ре­ет. Толь­ко од­ну-единс­твен­ную ви­сели­цу хо­чет ос­та­вить, вер­но, для се­бя.

Ус­лы­хала это вол­шебни­ца, улыб­ну­лась и го­ворит:

— Не мо­гу я, Кар­лу­ша, те­бе по­мочь. Из­ба­вить ко­роле­вича от злых чар не в мо­ей влас­ти. Но сде­ла­ет это…

— Кто? Пос­ко­рей го­вори, ба­буш­ка!

— Яс­ноглаз­ка!

— Яс­ноглаз­ка? — пе­рес­про­сил удив­лённый Кар­лу­ша.

— Так од­ну де­вуш­ку проз­ва­ли с доб­ры­ми яс­ны­ми гла­зами.

— А как её най­ти?

— Это­го я не знаю. Од­но те­бе ска­жу: ищи её во вла­дени­ях жес­то­кого ко­роля. Ищи и най­дёшь. И все лас­точки, ка­кие есть на бе­лом све­те, бу­дут те­бе по­могать за то, что ты сес­трич­ку их спас.

— Ска­жи, ба­буш­ка, а как зо­вут эту де­вуш­ку? — спро­сил до­гад­ли­вый Кар­лу­ша.

— Да­нутой.

«Кра­сивое имя!» — по­думал Кар­лу­ша и вслед за вол­шебни­цей по­шёл в ха­ту.

Ста­руш­ка угос­ти­ла его пи­рож­ком из цве­точ­ной пыль­цы, на­по­ила птичь­им мо­локом и спать уло­жила. Вы­ходит он на­ут­ро во двор и ви­дит — по не­бес­ной до­роге бе­жит-то­ропит­ся сол­нышко с зо­лотым фо­нарём. А то­ропи­лось оно не­даром: ведь вче­ра ему приш­лось за­дер­жать­ся, что­бы пос­ве­тить Кар­лу­ше с лас­точкой, и поз­же спать лечь. Вот се­год­ня оно и зас­па­лось.

Пе­ред хат­кой — маль­вы, ро­зы, ли­лии, ма­ки, буд­то пёс­трый ко­вёр рас­ки­нут, и как ал­ма­зы кап­ли ро­сы блес­тят. Ра­ду­ясь теп­лу и сол­нцу, ве­село ще­бечут лас­точки.

Доб­рая вол­шебни­ца да­ла Кар­лу­ше на до­рогу пи­рожок из цве­точ­ной пыль­цы да крин­ку птичь­его мо­лока. Кар­лу­ша об­ра­тил­ся в ор­ла и по­летел в ту сто­рону, от­ку­да сол­нышко всхо­дит. До шес­той го­ры, до шес­той ре­ки про­вожа­ли его лас­точки и пе­ли свои са­мые кра­сивые пес­ни, се­реб­ря­ными ко­локоль­чи­ками зве­нели жа­ворон­ки, а си­нич­ки под­пе­вали то­нень­ки­ми го­лоса­ми.

Ни­ког­да не слы­хал Кар­лу­ша та­кого кра­сиво­го пе­ния.

За седь­мой го­рой, за седь­мой ре­кой раз­ли­лось мо­ре — си­нее, ши­рокое, раз­доль­ное. Три дня и три но­чи ле­тел Кар­лу­ша над си­ним мо­рем, а на чет­вёртый день бе­рег уви­дел.

Сел он на зем­лю, пи­рож­ком из цве­точ­ной пыль­цы за­кусил, птичь­им мо­локом за­пил и даль­ше по­летел.

Вот и ко­ролев­ский за­мок! На тер­ра­се си­дит ко­роле­вич и горь­ко пла­чет. Кру­гом — ку­да ни глянь — ви­сели­цы, а на ви­сели­цах не­вин­ные лю­ди ви­сят, чёр­ные во­роны клю­вы ос­трят да зло­веще кар­ка­ют.

Впор­хнул Кар­лу­ша в от­кры­тое ок­но, об пол уда­рил­ся и опять стал че­лове­ком. По­дивил­ся ко­роль та­кому чу­ду, а по­том и спра­шива­ет:

— Ну, пас­тух, на­шёл, че­го ис­кал?

— На­шёл, ми­лос­ти­вый ко­роль! От злых чар из­ба­вит ко­роле­вича де­вуш­ка с доб­ры­ми яс­ны­ми гла­зами по име­ни Да­нута.

«Ага! — по­думал ко­роль, и мыс­ли его ста­ли чёр­ны­ми, как те во­роны, что на ви­сели­цах си­дели. — Те­перь я знаю, как зо­вут де­вуш­ку, ко­торая из­ба­вит ко­роле­вича от злых чар, и пас­тух мне не ну­жен. Пусть прид­ворные и ры­цари по всем го­родам, по всем де­рев­ням едут, клич кли­чут, де­вуш­ку ищут. А глу­пого пас­ту­ха ве­лю-ка я в тем­ни­цу бро­сить. Не то проз­ре­ет ко­роле­вич, и все ви­сели­цы при­дёт­ся сру­бить. Толь­ко не дож­дёшь­ся ты это­го, глу­пый пас­тух!»

Хлоп­нул ко­роль в ла­доши — при­бежа­ли прид­ворные. И ко­роль при­казал за­точить Кар­лу­шу в тем­ни­цу.

За­пер­ли бед­но­го юно­шу в под­зе­мелье, цепью к ка­мен­но­му стол­бу при­кова­ли.

Вдоль и по­перёк ис­хо­дили-изъ­ез­ди­ли ко­ролевс­тво гон­цы, а Яс­ноглаз­ку не наш­ли. И в тру­бы тру­били и ко­ролев­ский указ чи­тали, и зо­лото в наг­ра­ду су­лили, но всё нап­расно.

Раз­ные по­пада­лись им де­вуш­ки: и дур­нушки, и кра­сави­цы, с гла­зами боль­ши­ми и ма­лень­ки­ми, го­лубы­ми и чёр­ны­ми, ка­рими и зе­лёны­ми, со взгля­дом смыш­лё­ным и ту­пым, ве­сёлым и грус­тным; у ко­го гла­за, как у тёл­ки, у ко­го — как у сер­ны, у ко­го ко­сые, у ко­го вы­тара­щен­ные, а вот яс­ных, доб­рых ни у од­ной нет. При­ходи­ла де­вуш­ка с гла­зами не доб­ры­ми, а над­менны­ми, и зва­ли её не Да­нутой, а Эдель­тра­удой, и бы­ла она до­черью па­лача. По­том при­ходи­ла Пет­ро­нел­ла, Ро­замун­да, Баль­би­на и мно­го-мно­го дру­гих, но Да­нуты сре­ди них не бы­ло.

В стра­хе вер­ну­лись гон­цы во дво­рец. И док­ла­дыва­ют ко­ролю: так, мол, и так, мно­го раз­ных де­вушек по­вида­ли, но Яс­ноглаз­ки не наш­ли. При­ходи­ли об­манщи­цы, что на бо­гатс­тво поль­сти­лись, гла­за свои ка­зали, но у од­ной — злые, у дру­гой — ко­сые, у треть­ей — зе­лёные, как у кош­ки, у чет­вёртой — глу­пые, как у тёл­ки, но яс­ных, доб­рых ни у ко­го не ока­залось.

Рас­сердил­ся ко­роль, приг­ро­зил по­весить гон­цов.

По­том соб­рал муд­ре­цов со все­го ко­ролевс­тва и спра­шива­ет: где де­вуш­ка с яс­ны­ми, доб­ры­ми гла­зами?

Три дня и три но­чи ду­мали муд­ре­цы, лы­сины че­сали, го­лова­ми ка­чали, а на чет­вёртый день го­ворят ко­ролю: «На­до пас­ту­ха из тем­ни­цы вы­пус­тить, толь­ко он мо­жет най­ти Яс­ноглаз­ку».

Де­лать не­чего, при­казал ко­роль пас­ту­ха из тем­ни­цы при­вес­ти. При­бега­ют пе­репу­ган­ные па­лачи, пе­ред ко­ролём на ко­лени бу­ха­ют­ся и, за­ика­ясь, док­ла­дыва­ют: же­лез­ная цепь це­ла, ка­мен­ный столб как сто­ял, так и сто­ит, а пас­тух ис­чез.

Пу­ще преж­не­го рас­сердил­ся ко­роль.

— Най­ти пас­ту­ха жи­вого или мёр­тво­го! — зак­ри­чал он. — Не то по­вешу всех до од­но­го!

Раз­бе­жались прид­ворные, ры­цари и па­лачи по дво­рам и са­дам пас­ту­ха ис­кать. А он как ни в чём не бы­вало на тра­ве по­сижи­ва­ет, на ду­доч­ке на­иг­ры­ва­ет, а ря­дом — ко­ролев­ский го­нец, что за не­го сви­ней пас, си­дит и ра­зинув рот слу­ша­ет.

Об­сту­пили прид­ворные Кар­лу­шу и го­ворят:

— Бе­ги ско­рей к ко­ролю!

— А сви­ней кто бу­дет сто­рожить?

— Го­нец!

Вот го­нец сви­ней па­сёт, на зо­лотой тру­бе им иг­ра­ет, а сви­нопас во дво­рец идёт.

— Те­бя кто из тюрь­мы вы­пус­тил? — наб­ро­сил­ся ко­роль на Кар­лу­шу.

— Ник­то. Я в му­равья об­ра­тил­ся и в щё­лоч­ку про­лез.

— Ах, ты кол­дун! — зак­ри­чал ко­роль и но­гами за­топал. — Да я те­бя живь­ём на кос­тре сож­гу и пе­пел по вет­ру раз­вею!

— Во­ля твоя! Но тог­да ко­роле­вич ос­та­нет­ся сле­пым, — го­ворит пас­тух.

— Ну, так и быть, по­милую те­бя — най­ди толь­ко Да­нуту.

— А обе­щан­ная наг­ра­да? Ведь ты дал ко­ролев­ское сло­во все ви­сели­цы сру­бить, ес­ли твой сын проз­ре­ет.

— По­дума­ешь, ко­ролев­ское сло­во! Луч­ше с по­лови­ной ко­ролевс­тва рас­ста­нусь, чем с ви­сели­цами.

— От по­лови­ны ко­ролевс­тва я, по­жалуй, не от­ка­жусь, но ви­сели­цы всё рав­но те­бе при­дёт­ся унич­то­жить.

— Ах ты наг­лец! Как ты сме­ешь мне ука­зывать? Да я те­бе го­лову от­рублю, на са­мой вы­сокой ви­сели­це по­вешу! — кри­чит ко­роль и ски­пет­ром изо всех сил по сто­лу ко­лотит.

— Во­ля твоя — ру­би го­лову, ве­шай! А ко­роле­вич ос­та­нет­ся сле­пым.

— Лад­но, будь по-тво­ему! — сог­ла­сил­ся хит­рый ко­роль, а сам ре­шил во что бы то ни ста­ло об­ма­нуть пас­ту­ха.

Но Кар­лу­ша слов­но до­гадал­ся, о чём ду­ма­ет ко­роль, и го­ворит:

— Один раз ты ме­ня об­ма­нул, и боль­ше я те­бе не ве­рю. Пи­ши гра­моту!

Ко­роль чуть не лоп­нул от злос­ти. Чуть не убил дер­зко­го пас­ту­ха. Но тут пос­лы­шал­ся плач сле­пого сы­на, и ко­роль сми­рил­ся: приз­вал прид­ворно­го пи­саря и по­велел на­писать на ос­ли­ной шку­ре:

— «Я, не божь­ей, а собс­твен­ной ми­лостью, ко­роль Ка­ласан­тий XXII, вла­дыка зе­мель, что прос­ти­ра­ют­ся от мо­ря до мо­ря, где ни­ког­да не за­ходит сол­нце, обе­щаю…»

Три дня пи­сал пи­сарь ко­ролев­скую гра­моту. Боч­ку чер­нил ис­тра­тил, пол­бочки виш­нё­вой на­лив­ки вы­пил, шесть­де­сят три дю­жины гу­синых перь­ев из­вёл. А ког­да кон­чил, ко­роль гра­моту под­пи­сал по­золо­чен­ным гу­синым пе­ром, а Кар­лу­ша — обык­но­вен­ным.

Спря­тал Кар­лу­ша гра­моту под кам­нем у кре­пос­тной сте­ны и от­пра­вил­ся по све­ту Яс­ноглаз­ку ис­кать.

Мир ши­рок, мно­го в нём до­рог, по ка­кой ид­ти — не­ведо­мо.

Вот ле­тит лас­точка и ви­дит — под де­ревом Кар­лу­ша си­дит, при­горю­нил­ся.

— О чём го­рю­ешь? — про­щебе­тала лас­точка.

— Как же мне не го­ревать! — от­ве­ча­ет Кар­лу­ша. — Ко­роль при­казал най­ти Яс­ноглаз­ку, а я не знаю, где её ис­кать.

Лас­точка ко­гот­ком пра­вой лап­ки по­чеса­ла го­лов­ку, нап­ра­во-на­лево, вверх-вниз пос­мотре­ла, за­щебе­тала ве­село — вид­но, до­гада­лась, как Кар­лу­ше по­мочь.

— Да­нута то­мит­ся в не­воле у ве­лика­на, у ко­торо­го изо рта клы­ки волчьи тор­чат. А жи­вёт ве­ликан в неп­риступ­ном зам­ке на вы­сокой го­ре. Це­лый год и ещё два дня на­до ид­ти в ту сто­рону, где сол­нце вы­ше все­го на не­бе сто­ит, и при­дёшь к зам­ку ве­лика­на.

Поб­ла­года­рил Кар­лу­ша лас­точку, из-за па­зухи ор­ли­ное пе­ро дос­тал, к гру­ди при­ложил, и тот­час за­шуме­ли ог­ромные крылья и опус­тился ря­дом орел.

— Прев­ра­ти ме­ня в ор­ла! — про­сит Кар­лу­ша.

— Бу­дет сде­лано!

Орёл ле­гонь­ко клю­нул Кар­лу­шу в лоб. И Кар­лу­ша взвил­ся ввысь и по­летел в ту сто­рону, где сол­нце вы­ше все­го на не­бе сто­ит.

Ле­тит он день, ле­тит ночь. Ещё день, ещё ночь. На тре­тий день уви­дел вы­сочен­ную го­ру, а на го­ре — неп­риступ­ный за­мок. А там в баш­не вы­сокой у ок­на — кра­сави­ца. Гла­за у неё яс­ные, доб­рые, а ли­цо пе­чаль­ное.

— Да­нута! — зак­ри­чал Кар­лу­ша.

Де­вуш­ка го­лову под­ня­ла, зас­ло­нила ла­донью гла­за от сол­нца, улыб­ну­лась и сра­зу по­весе­лела.

Кар­лу­ша опи­сал круг над зам­ком и стал мед­ленно спус­кать­ся. Толь­ко он хо­тел сесть на вет­ку цве­тущей яб­ло­ни, вдруг кто-то сеть гус­тую на не­го на­кинул и стал вя­зать. Ни кры­лом, ни но­гой не по­шеве­лить.

— По­пал­ся, го­луб­чик! — раз­дался чей-то хрип­лый го­лос.

По­вер­нул Кар­лу­ша го­лову и уви­дел ве­лика­на с волчь­ими клы­ками. То­го са­мого, от ко­торо­го он, об­ра­тясь в му­равья, убе­жал.

— Сей­час вер­тел при­несу и за­жарю те­бя. По­лаком­люсь я се­год­ня ор­ля­тин­кой!

По­ка ве­ликан за вер­те­лом на кух­ню бе­гал, Кар­лу­ша опять в му­равья об­ра­тил­ся. А му­равью са­мая час­тая сеть не страш­на. Вы­путал­ся он из неё и по от­весной сте­не по­полз к окош­ку, у ко­торо­го Да­нута сто­яла. Пол­зёт и над ве­лика­ном пос­ме­ива­ет­ся.

Вер­нулся ве­ликан с вер­те­лом, а сеть пус­тая. Тут стал он орать, по зем­ле ка­тать­ся и во­лосы рвать на се­бе. Вид­но, очень уж ему ор­ля­тины за­хоте­лось.

А Да­нута всё ви­дит из сво­его окош­ка: и как орёл му­равь­ём стал и по сте­не пря­мо к ней по­полз, и как ве­ликан по зем­ле ка­та­ет­ся и во­лосы на се­бе рвёт. И страш­но ей сде­лалось. Зна­ет она: не­лег­ко с ве­лика­ном сла­дить.

А му­равей на по­докон­ни­ке уже. На пол упал и в кра­сав­ца юно­шу прев­ра­тил­ся.

— Да­нута! — вос­клик­нул он и ру­ки к ней про­тяги­ва­ет.

— Кар­лу­ша! — вос­клик­ну­ла де­вуш­ка и ру­ки к не­му про­тяги­ва­ет.

Не ус­пе­ли они поз­до­ровать­ся, как вни­зу слов­но гром заг­ре­мел. Это ве­ликан их в окош­ке уви­дел и зак­ри­чал, да так гром­ко, что баш­ня за­шата­лась.

— Ах ты мо­шен­ник! Ну по­годи ж у ме­ня!

Ве­ликан по лес­тни­це бе­жит — баш­ня дро­жит.

Рас­те­рял­ся Кар­лу­ша. Что де­лать? В ор­ла прев­ра­тить­ся и уле­теть с де­вуш­кой? А вдруг он не удер­жит её в ког­тях, она упа­дет и ра­зобь­ёт­ся?

Уже слыш­но, как ве­ликан по лес­тни­це са­пожи­щами сту­чит, пых­тит-от­ду­ва­ет­ся и злоб­но хо­хочет. Вот вор­вался он в гор­ни­цу.

— По­пал­ся, го­луб­чик! Ха-ха-ха! Те­перь-то ты от ме­ня не уй­дёшь. За­жарю те­бя на вер­те­ле и съ­ем!

Тут Кар­лу­ша ль­ви­ный во­лос к гру­ди при­ложил, и в тот же миг за­рычал сви­репый лев, на ве­лика­на ки­нул­ся, щёлк зу­бами — и пе­рег­рыз ему гор­ло. А по­том под­та­щил к ок­ну и в глу­бокую про­пасть сбро­сил. Так при­шёл ко­нец зло­му ве­лика­ну. И Яс­ноглаз­ка ста­ла сво­бод­на.

Выш­ли из зам­ка Кар­лу­ша, Да­нута и лев. Лев к де­вуш­ке лас­тится, об но­ги трёт­ся, в гла­за заг­ля­дыва­ет.

Се­ли они от­дохнуть на зе­лёной лу­жай­ке под вы­сокой ска­лой. Да­нута воз­ле Кар­лу­ши, у бо­сых Да­нути­ных нот лев раз­лёгся и ли­жет их шер­ша­вым язы­ком. Да­нута об­ня­ла ль­ва за шею, лас­ко­во пот­ре­пала по гри­ве и чмок­ну­ла пря­мо в чёр­ный, хо­лод­ный нос.

Лев очень уди­вил­ся.

«Сколь­ко лет на све­те жи­ву, и ник­то ме­ня не гла­дил, не лас­кал, — ду­ма­ет он. — Ведь я хищ­ник! Царь зве­рей! И лю­ди, и зве­ри бо­ят­ся ме­ня. А Да­нута не по­бо­ялась — в нос по­цело­вала. И не поб­резго­вала, хо­тя я иной раз па­даль ем».

Вдруг лев схва­тил­ся ла­пой за сер­дце и ти­хонь­ко ска­зал: «Ойх». Он по­чувс­тво­вал, как его хищ­ное жес­то­кое сер­дце ста­новит­ся мяг­ким, доб­рым и слад­ким, как мар­ци­пан.

Но Да­нута с Кар­лу­шей не слы­шали, как ой­кнул лев. Они си­дели ря­дом на тра­ве и раз­го­вари­вали.

— От­ку­да ты уз­на­ла, как ме­ня зо­вут? — спро­сил Кар­лу­ша.

— К мо­ему окош­ку при­лете­ла лас­точка и про­щебе­тала, что ско­ро при­дёт Кар­лу­ша и ос­во­бодит ме­ня из не­воли.

— А ещё что она те­бе ска­зала?

— Что я вер­ну ко­роле­вичу зре­ние.

— Как?

— По­целую его в гла­за, и, ес­ли сер­дце у не­го ста­ло доб­рое, он проз­ре­ет.

— А ес­ли не ста­ло?

— Тог­да он нав­сегда ос­та­нет­ся сле­пым.

— Ска­жи, а как ты по­пала к зло­му ве­лика­ну?

— Моя ма­туш­ка по­лос­ка­ла в реч­ке ко­ролев­ское бельё: она слу­жила при дво­ре прач­кой. А я спа­ла в пле­тёной ко­лыбе­ли. Тут при­шёл ве­ликан и унёс ме­ня. Ма­туш­ка с го­ря умер­ла. И с тех пор я то­милась в не­воле, по­ка ты, Кар­лу­ша, ме­ня не ос­во­бодил.

— А за­чем он ук­рал те­бя?

— Я са­ма дол­го не зна­ла. Но как-то он про­гово­рил­ся. А бы­ло это так. Кор­ми­ла я зи­мой го­лод­ных си­ничек, ве­ликан прог­нал их и го­ворит: «Про­тив­ная дев­чонка, при­ходит­ся те­бя вза­пер­ти дер­жать, не то вся моя ра­бота пой­дёт нас­марку».

— Ка­кая ра­бота? — уди­вил­ся Кар­лу­ша.

— Ви­дишь ли, у ве­лика­на в гру­ди вмес­то сер­дца был боль­шой ка­мень. И он хо­тел, что­бы у всех лю­дей сер­дца ока­мене­ли. Как у ко­роля и ко­роле­вича. Вот он и бо­ял­ся мо­их глаз. Бо­ял­ся, как бы от мо­его взгля­да не ожи­ли ока­менев­шие сер­дца, не ста­ли го­рячи­ми и доб­ры­ми.

Кар­лу­ша пос­мотрел Да­нуте в гла­за, и его доб­рое, от­важное сер­дце ста­ло ещё от­важней и доб­рей.

По­сиде­ли, по­гово­рили — и в путь по­ра. Лев, у ко­торо­го сер­дце слад­кое бы­ло те­перь, как мар­ци­пан, го­ворит Да­нуте:

— Са­дись ко мне на спи­ну и дер­жись за гри­ву. А ты, Кар­лу­ша, об­ра­тись в ор­ла и ле­ти над на­ми.

Так они и сде­лали.

Лев с Да­нутой на спи­не мчит­ся во весь опор по до­роге. Орёл над ни­ми ле­тит.

Днём сол­нышко све­тит им зо­лотым фо­нарём, ночью путь ос­ве­ща­ет се­реб­ря­ным фо­нарём ме­сяц. А звёз­ды смот­рят с не­ба и от удив­ле­ния ми­га­ют.

В пол­день, ког­да сол­нце ста­ло при­пекать, Да­нута поп­ро­сила Кар­лу­шу:

— Ле­ти, по­жалуй­ста, так, что­бы тень от крыль­ев на нас со ль­вом па­дала.

Она бо­ялась, как бы на ли­це у неё не вы­сыпа­ли вес­нушки и Кар­лу­ша не раз­лю­бил её.

Ум­ный Кар­лу­ша до­гадал­ся, в чём де­ло, и по­думал про се­бя: «Будь у неё хоть ты­ща вес­ну­шек, все рав­но на све­те нет де­вуш­ки кра­ше».

Так странс­тво­вали они два дня и две но­чи, а на тре­тий день уви­дали вда­ли ко­ролев­ский за­мок.

Те­перь и от­дохнуть мож­но. Толь­ко при­сели они в те­ни — при­лете­ла лас­точка и про­щебе­тала:

— Здравс­твуй­те, стран­ни­ки!

— Здравс­твуй, лас­точка! — хо­ром от­ве­тили лев, Кар­лу­ша и Да­нута.

— Я от доб­рой вол­шебни­цы ле­чу. Ви­дите вон тот вы­сокий дуб? Ему ты­ща лет, три го­да и ров­но семь ме­сяцев. А под ду­бом в ку­че прош­ло­год­них листь­ев ле­жит моя сес­тра. Жес­то­кий ко­роль не поз­во­лил лю­дям кор­мить её, и она умер­ла зи­мой.

— Поз­воль, ведь лас­точки на зи­му уле­та­ют в тёп­лые края, — ска­зал Кар­лу­ша.

— У мо­ей сес­тры бы­ло сло­мано кры­лыш­ко, и она не мог­ла уле­теть. Доб­рые лю­ди хо­тели её при­ютить и на­кор­мить, но ко­роль не поз­во­лил, и она умер­ла. И те­перь ле­жит под тем ду­бом. Вол­шебни­ца ска­зала, что­бы ты, Да­нута, взя­ла её и пош­ла во дво­рец. При­ложи к гру­ди ко­роле­вича мёр­твую лас­точку, и, ес­ли лас­точка ожи­вёт, зна­чит, ка­мен­ное сер­дце ко­роле­вича прев­ра­тилось…

— В мар­ци­пано­вое! — вскри­чал об­ра­дован­ный лев.

— Не в мар­ци­пано­вое, а в нас­то­ящее че­лове­чес­кое сер­дце — доб­рое и го­рячее. Ес­ли лас­точка ожи­вёт и вы­летит в от­кры­тое ок­но, по­целуй ко­роле­вича в нез­ря­чие гла­за, и он проз­ре­ет.

— А ес­ли лас­точка не ожи­вёт?

— Тог­да ко­роле­вичу до кон­ца жиз­ни суж­де­но быть сле­пым, — ска­зала лас­точка, про­щебе­тала на про­щание «Ки-ви!.. Ки-ви!..» и уле­тела.

Вот от­ко­пали они под вы­соким ду­бом в прош­ло­год­ней лис­тве мёр­твую лас­точку и от­пра­вились во дво­рец. По до­роге Кар­лу­ша вы­нул из-под кам­ня у кре­пос­тной сте­ны ко­ролев­скую гра­моту.

Ко­роль уви­дел ль­ва и за трон спря­тал­ся.

— Не бой­ся, ко­роль! Вы­ходи! — го­ворит Кар­лу­ша. — Это мой друг. Он те­бя не съ­ест. Я при­вёл Яс­ноглаз­ку.

Вы­сунул ко­роль го­лову из-за тро­на, на Да­нуту взгля­нул и заж­му­рил­ся.

— Ой, ой, не гля­ди на ме­ня так! — кри­чит ко­роль и за сер­дце хва­та­ет­ся. — Моё ко­ролев­ское сер­дце ста­новит­ся мяг­ким…

— …и слад­ким, как мар­ци­пан, — ска­зал лев и об­лизнул­ся.

— Мол­чи, наг­лец! Как ты сме­ешь пе­реби­вать ме­ня! Да я те­бя!.. — зак­ри­чал ко­роль и за­топал но­гами.

Да­нута на ми­нуту от­верну­лась от ко­роля, и сер­дце его сно­ва ока­мене­ло.

— Р-р-рр! — за­рычал лев. — Рас­терзал бы я те­бя, мер­зкий ко­ролиш­ка, будь у ме­ня, как рань­ше, ль­ви­ное сер­дце.

— Ус­по­кой­ся, глу­пый! — ска­зала Да­нута и пот­ре­пала ль­ва по спи­не.

— Сей­час же пе­рес­тань смот­реть на ме­ня, гад­кая дев­чонка! — за­вопил разъ­ярён­ный ко­роль и трах по сто­лу ски­пет­ром. А го­ловой так мот­нул, что ко­рона упа­ла и, дре­без­жа, по­кати­лась под но­ги ль­ву.

Лев об­ню­хал её и сплю­нул.

— Ть­фу! Как от неё пах­нет нес­пра­вед­ли­востью и люд­ски­ми оби­дами, — ска­зал лев, на­под­дал ко­рону ла­пой, и она по­кати­лась об­ратно к тро­ну.

Ко­роль на­дел ко­рону и сно­ва стал жес­то­ким, по­тому что Да­нуте бы­ло про­тив­но на не­го смот­реть.

— Я от­ве­ду те­бя, ма­лень­кая кол­дунья, к сы­ну! Но ес­ли он не проз­ре­ет, бе­регись! Всех вас при­кажу по­весить.

Лев опять ос­ка­лил­ся и за­рычал, а ко­роль опять спря­тал­ся за трон. Кар­лу­ше на­до­ело по­пус­ту те­рять вре­мя, и он сам по­вёл Да­нуту и ль­ва к сле­пому ко­роле­вичу. Най­ти ко­роле­вича бы­ло нет­рудно: из его ком­на­ты слы­шались плач и жа­лоб­ные при­чита­ния.

Вот вхо­дят они в зо­лотую гор­ни­цу и ви­дят — в зо­лотом крес­ле си­дит ко­роле­вич и горь­ко пла­чет.

— Не плачь, ко­роле­вич! — го­ворит Да­нута. — Я при­нес­ла те­бе из­бавле­ние. Твои гла­за сно­ва бу­дут зор­ки­ми, как у со­кола…

Ко­роле­вич пе­рес­тал пла­кать и прос­тёр к Да­нуте ру­ки.

— …твои гла­за сно­ва бу­дут зор­ки­ми, как у со­кола, ес­ли твоё ка­мен­ное сер­дце пе­рес­та­ло быть ка­мен­ным.

— Ка­мен­ное сер­дце?.. — про­шеп­тал ко­роле­вич. — Я не знаю, ка­кое у ме­ня сер­дце…

— Сей­час мы это уви­дим! Ко­роль, — ска­зала Да­нута, — со­зови всех прид­ворных, ры­царей и муд­ре­цов.

Ко­роль не ос­ме­лил­ся ос­лу­шать­ся и тот­час ис­полнил её прось­бу.

Но прид­ворных, прис­лужни­ков и про­чих без­дель­ни­ков ока­залось столь­ко, что они не по­мес­ти­лись в ком­на­те. А пос­мотреть на чу­до всем охо­та. И вот зад­ние на­пира­ют на пе­ред­них, вы­тяги­ва­ют шеи, вста­ют на цы­поч­ки. Ти­хо-ти­хо, толь­ко слыш­но, как му­ха жуж­жит да ко­роль взды­ха­ет.

Под­хо­дит Да­нута к ко­роле­вичу и кла­дёт ему мёр­твую лас­точку на грудь. Ник­то не ше­лох­нётся: все ждут, что бу­дет. Лев про­лез впе­рёд и да­же язык вы­сунул от не­тер­пе­ния.

Вдруг лас­точка вздрог­ну­ла, го­лов­ку под­ня­ла, но гла­за у неё ещё мут­ные, не­живые… По­том встре­пену­лась, рас­пра­вила кры­лыш­ки, ска­зала «Ки­ви!.. Ки-ви!..» и порх в от­кры­тое ок­но.

— Лас­точка ожи­ла! Лас­точка ожи­ла! — пов­то­ряли изум­лённые прид­ворные.

А Да­нута по­цело­вала ко­роле­вича в гла­за: спер­ва в пра­вый, по­том в ле­вый.

И пе­чаль­ное ли­цо ко­роле­вича оза­рилось ра­достью.

— Ви­жу! — гром­ко зак­ри­чал он. — Лю­ди, я ви­жу!

Тут на­чалось та­кое ве­селье, что опи­сать не­воз­можно. Бо­рода­тые муд­ре­цы в пляс пус­ти­лись с прид­ворны­ми да­мами, ры­цари и знат­ные вель­мо­жи кри­чали «Ура!». Толь­ко ко­роль сто­ял в сто­рон­ке и мол­чал.

Кар­лу­ша под­бе­жал к не­му и го­ворит:

— Ко­роль, вот твоя гра­мота! Ко­роле­вич проз­рел. Те­перь, по уго­вору, при­кажи все ви­сели­цы сру­бить!

— Ни за что! — ряв­кнул ко­роль и топ­нул но­гой.

— А ко­ролев­ское сло­во как же?

Тут по­дош­ла Да­нута и взгля­нула ко­ролю пря­мо в гла­за. А тот зак­рыл ли­цо ру­ками и, рас­талки­вая прид­ворных, ры­царей и муд­ре­цов, как уго­релый вон выс­ко­чил. Бе­жит, буд­то по пя­там за ним сам дь­явол го­нит­ся. Но до­гонять его ник­то не со­бирал­ся. Не до не­го бы­ло. Ведь в гру­ди у ко­роле­вича бь­ёт­ся го­рячее сер­дце. Зна­чит, го­рю и сле­зам ко­нец.

Прид­ворные ок­ру­жили ко­роле­вича: всем не тер­пе­лось заг­ля­нуть в его яс­ные, зор­кие гла­за. Ко­роле­вич бла­года­рит Да­нуту с Кар­лу­шей и чуть не пла­чет от счастья. А лев си­дит в зо­лотом крес­ле, всхли­пыва­ет и слё­зы хвос­том ути­ра­ет.

Ра­дос­тная весть раз­неслась по го­роду. Зво­нили во все ко­локо­ла, в за­мок сбе­жались го­рожа­не, пос­мотреть на ко­роле­вича, у ко­торо­го в гру­ди би­лось жи­вое, го­рячее сер­дце. Тут в раз­гар ве­селья при­бежал за­пыхав­ший­ся паж.

— Ста­рый ко­роль по­весил­ся! — прок­ри­чал он.

Все ки­нулись к ок­нам и ви­дят: на зо­лотом шну­ре, в съ­ехав­шей на­бок ко­роне, ви­сит жес­то­кий ко­роль.

Но ник­то его не по­жалел, сле­зин­ки не про­ронил: уж боль­но он всем до­садил.

— Да здравс­тву­ет мо­лодой ко­роль! — гря­нул крик.

Крик про­летел по ули­це, про­катил­ся по го­роду, его под­хва­тили лас­точки и жа­ворон­ки, сквор­цы и си­ницы, ве­тер и эхо и раз­несли по всей стра­не.

И вот от края до края, от мо­ря и до мо­ря, по все­му ко­ролевс­тву ле­тит ра­дос­тная весть: умер жес­то­кий ко­роль с ка­мен­ным сер­дцем. Да здравс­тву­ют сво­бода и ра­дость!

На бе­лых ко­нях и в бе­лых пла­щах ска­чут во все кон­цы ко­ролевс­тва ге­роль­ды, тру­бят в зо­лотые тру­бы и воз­ве­ща­ют гром­ко: ко­роле­вич при­казал ви­сели­цы ру­бить.

Зас­кри­пели пи­лы, зас­ту­чали то­поры. Это на­род ва­лил ви­сели­цы. Чёр­ной ту­чей кру­жили во­роны над по­вален­ны­ми ви­сели­цами и кар­ка­ли зло­веще. А лас­точки, жа­ворон­ки, си­ницы, щег­лы и мно­го-мно­го раз­ных птиц на все ла­ды, кто как умел, вос­пе­вали ра­дость. Не до­жида­ясь но­чи, средь бе­ла дня за­щёл­ка­ли, зас­висте­ли, рас­сы­пались се­реб­ря­ными, брил­ли­ан­то­выми тре­лями со­ловьи. За­гого­тали гу­си, зак­ря­кали ут­ки, за­кудах­та­ли ку­ры. Ов­цы бле­яли, ло­шади ржа­ли. Ры­бы вы­совы­вались из во­ды и улы­бались ра­дос­тно. «Буль-буль-буль…» — пус­ка­ли они под во­дой се­реб­ря­ные пу­зыри, и это на­поми­нало див­ную иг­ру на ар­фе. Зво­нили ко­локо­ла, и на­род кри­чал «ура». А лев ку­выр­кался в двор­цо­вых по­ко­ях.

Но это ещё не всё.

На дру­гой день сол­нышко вста­ло по­рань­ше, на­ряди­лось в свой са­мый рос­кошный зо­лотой плащ, взя­ло са­мый яр­кий фо­нарь и от­пра­вилось в странс­твие по не­бу. Смот­рит свер­ху на зем­лю и ди­вит­ся: по­чему спо­заран­ку пыль на до­рогах клу­бит­ся? А это на бе­лых ко­нях, в бе­лых пла­щах ко­ролев­ские ге­роль­ды ска­чут. В зо­лотые тру­бы тру­бят, на­род скли­ка­ют и но­вый указ чи­та­ют: что­бы все от ма­ла до ве­лика вы­ходи­ли и са­жали на мес­те ви­селиц мо­лодые лип­ки.

Ещё пыль не осе­ла, не утих кон­ский то­пот, а по до­рогам уж ге­роль­ды в го­лубых пла­щах ска­чут. В зо­лотые тру­бы тру­бят и но­вый указ чи­та­ют: всем гон­ча­рам лас­точки­ны гнёз­да ле­пить. А сто­лярам и плот­ни­кам скво­реч­ни мас­те­рить и на ли­пы ве­шать.

Но и это ещё не всё. Смот­рит сол­нышко на зем­лю и от удив­ле­ния зо­лотые гла­за свои про­тира­ет. Из ко­ролев­ско­го зам­ка зо­лочё­ная ка­рета вы­ез­жа­ет, вось­мёр­ка бе­лых ко­ней её мчит. А в ка­рете в зо­лотом пла­ще ко­роле­вич си­дит, спра­ва от не­го — Да­нута в платье из се­реб­ря­ной пар­чи, сле­ва — Кар­лу­ша, быв­ший пас­тух, а ны­не её же­них и ко­роле­вичу друг. Де­вуш­ки глаз с Кар­лу­ши не сво­дят: до то­го он со­бой хо­рош. А на­род, что по обе­им сто­ронам до­роги тол­пится, ра­зоб­рать не мо­жет, кто из дво­их ко­роле­вич, кто пас­тух.

Оба ко­роле­вичи! Как же так? Да очень прос­то! Ко­роле­вич раз­де­лил свои зем­ли по­полам, од­ну по­лови­ну се­бе взял, дру­гую Кар­лу­ше от­дал. А Да­нута? Да­нута по­вен­ча­лась с Кар­лу­шей и ста­ла ко­роле­вой. Доб­рая вол­шебни­ца вер­ну­лась из-за си­него мо­ря. Лас­точки встре­тили её ра­дос­тным ще­бета­ни­ем, а цве­ты кла­нялись ей до са­мой зем­ли.

Це­лый ме­сяц пи­рова­ли, це­лый ме­сяц свадь­бу праз­дно­вали. А по­том поп­ро­щались мо­лодые с ко­ролём Бо­нифа­ци­ем II (так зва­ли те­перь ко­роле­вича) и от­пра­вились в собс­твен­ное царс­тво-го­сударс­тво.

Тут и сказ­ке ко­нец. А кто слу­шал — мо­лодец.