Ведьминский шабаш

У од­ной по­мещи­цы на фоль­вар­ке бы­ла скот­ни­ца, она же всей че­ляди на­чаль­ни­ца. Скот­ни­ца эта бы­ла ведь­ма, толь­ко о том ник­то не до­гады­вал­ся. Каж­дый чет­верг на но­волунье она о по­луно­чи на­тира­ла се­бе под­мышки мож­же­вело­вой мазью, са­дилась на ко­чер­гу, слов­но вер­хом на ко­ня, и от­прав­ля­лась на Лы­сую го­ру ве­селить­ся с чер­тя­ми. А под ут­ро воз­вра­щалась, как ни в чем не бы­вало, бра­лась за ра­боту. По­мещи­ца бы­ла очень до­воль­на этой ба­бой: ко­ровы мо­лока да­вали пом­но­гу, и те­лята у ней рос­ли хо­рошо.

Сре­ди дво­ровой че­ляди, за ко­торой прис­матри­вала ведь­ма, был один бат­рак пос­ме­лей про­чих, споз­нался он с ней и как-то раз уг­ля­дел, что она ночью про­пада­ет. Лю­бопыт­но ему ста­ло, ку­да же это она де­ва­ет­ся. И вот в чет­верг на но­волунье при­шел он к ней ве­чер­ком и прит­во­рил­ся, что зас­нул. А она, ду­мая, что дру­жок спит, пос­ту­чала в пол­ночь три ра­за о печь и зак­ли­нание про­бор­мо­тала. Вы­ехал из пе­чи гор­шок с мазью, она ею под­мышки по­маза­ла, схва­тила ко­чер­гу и вы­лете­ла в окош­ко. Бат­рак смек­нул, что к че­му, три ра­за пос­ту­чал о печь и ска­зал те же сло­ва. И к не­му гор­шок вы­ехал, на­мазал он мазью под­мышки, схва­тил пест и — фр-р-р! — за нею в ок­но.

При­летел на Лы­сую го­ру, а там — ве­селье вов­сю, ведь­мы с чер­тя­ми тан­цу­ют, и все ра­зоде­ты, слов­но прек­расные па­ны и па­ни. Сто­лы зас­тавле­ны се­реб­ром и зо­лотом, и пол­но на них вся­кой еды и питья. Чер­ти гос­тя пот­чу­ют, ведь­мы с ним лю­без­ни­ча­ют, на­ел­ся, на­пил­ся он до от­ва­ла. И вот по­дошел ша­баш к кон­цу, по­ра им до­мой ехать, ко­ни их сто­ят в стой­лах сы­тые. Вы­шел са­мый стар­ший черт, каж­до­му из гос­тей по­дал крас­ную шап­ку да ве­лел не сни­мать ее с го­ловы, по­ка до­ма не ока­жут­ся. Толь­ко на­дели гос­ти те крас­ные кол­па­ки — ми­гом ока­зались до­ма, а ко­ни их опять прев­ра­тились в пес­ты, ко­чер­ги да мет­лы. Бат­рак со скот­ни­цей то­же до до­му доб­ра­лись бла­гопо­луч­но и с ут­ра за ра­боту при­нялись. Бат­рак, од­на­ко, не удер­жался и да­вай пох­ва­лять­ся пе­ред дру­гими, где был, что ви­дел и что слы­шал. Осо­бен­но рас­пи­сывал, как их там уго­щали, что за вы­пив­ка бы­ла и ка­кая за­кус­ка. Но вся че­лядь над ним пос­ме­ялась, ник­то ему не по­верил.

В сле­ду­ющий чет­верг на но­волунье он опять за скот­ни­цей по­тянул­ся на дь­яволь­ское ве­селье. Опять гу­лян­ка пош­ла, а бат­рак и ду­ма­ет: «Те­перь-то я не оп­ло­шаю. Ма­ло по­есть да по­пить, на­до что-ни­будь и с со­бой прих­ва­тить». С тол­ком вы­бирал: та­щил не то, что под ру­ку по­пало, а од­но се­реб­ро да зо­лото — ста­каны, лож­ки, но­жи.

На­ут­ро стал он пох­ва­лять­ся вдвое про­тив преж­не­го, а в до­каза­тель­ство ре­шил по­казать, что на­воро­вал. Вы­вер­нул кар­ма­ны, а там вмес­то се­реб­ра да зо­лота — ро­га, ко­пыта да ког­ти. Выб­ро­сил в сер­дцах все это, все вок­руг от сме­ха над­ры­ва­ют­ся, а его тут как за­тош­нит! Все­го на­из­нанку вы­вер­ну­ло, дерь­мо во­нючее изо рта по­лез­ло, да­же смот­реть про­тив­но.
По­бежал он к ведь­ме, да­вай ее ру­гать, а она хлесть его по мор­де и го­ворит:
— Ду­рень, че­го пле­тешь! Мы то́ же едим и пь­ем, что и все.

Обоз­лился бат­рак, по­шел к ксен­дзу и рас­ска­зал ему, что ба­ба эта — ведь­ма.
Ба­ба со­об­ра­зила, чем де­ло пах­нет, са­ма при­бежа­ла и ксен­дзу, поп­ро­силась к ис­по­веди: мол, ре­шила по­винить­ся и от ведь­минс­тва от­ре­ка­ет­ся.

Ксендз был мо­лодой, лю­бопыт­ный до всех мир­ских дел, вот он и го­ворит ба­бе:
— По­годи от­ре­кать­ся-то. Дай и мне той ма­зи, я ту­да с то­бой ра­зок сле­таю.
— Хо­рошо, — го­ворит ба­ба, — ко­ли так, то пан ксендз, при­готовь­тесь, за­едут за ва­ми ко­ни с по­воз­кой, вы в них и са­дитесь.

Да­ла ксен­дзу ма­зи, и в чет­верг на но­волунье о по­луно­чи за­вер­ну­ли за ним ко­ни с по­воз­кой. Сел он в по­воз­ку, едет, а ба­ба сле­дом на ко­чер­ге. И учит его, что­бы не сни­мал он до воз­вра­щения той крас­ной шап­ки, что да­дут ему на Лы­сой го­ре. Пон­ра­вилась ксен­дзу та­мош­няя гу­лян­ка. Мно­го раз он там по­бывал и всег­да воз­вра­щал­ся бла­гопо­луч­но, не сни­мая шап­ки по пу­ти. Но од­нажды вве­ло его в ис­ку­шение и сдер­нул он кол­пак, си­дя в по­воз­ке. И тут же выш­вырну­ло его из по­воз­ки, и ока­зал­ся он во Фран­ции, где пе­рец и ви­ног­рад рас­тут, у од­но­го куп­ца в вин­ном под­ва­ле меж­ду боч­ка­ми. Смот­рит — а он в чем мать ро­дила. Кру­гом лю­ди хо­дят, а ему и нос вы­сунуть стыд­но. Дол­го он там пря­тал­ся за боч­ка­ми, как мышь, — толь­ко по но­чам вы­пол­зал от­ту­да и ел, что под ру­ку по­пада­ло: мин­даль, изюм, фи­ги — и ви­ном за­пивал, его-то вдос­таль бы­ло. И на его счастье заш­ли как-то в под­вал ксен­дзы ви­но по­купать. Об­ра­довал­ся он, мол, свои братья, спа­сут. Вы­лез из-за боч­ки и го­ворит по-ла­тыни:
— Frater, спа­си!

Ну, до­гово­рились они. Уз­нал от них ксендз, что до его при­ход­ской цер­кви от­сю­да трис­та миль — за го­лову схва­тил­ся. А те ксен­дзы да­ли ему одеж­ду и уве­ли с со­бой в та­мош­ний мо­нас­тырь. Ссу­дили день­га­ми на до­рогу и от­пра­вили до­мой. Три ме­сяца он до­мой до­бирал­ся, и как толь­ко ока­зал­ся в сво­ем при­ходе, пер­вым де­лом спро­сил про ту ведь­му. Ве­лел ее схва­тить и спа­лить на кос­тре.

Свя­зали ба­бу, ки­нули в кос­тер, она и за­вопи­ла:
— Ро­кита, спа­сай!

И дь­явол ее с кос­тра сбро­сил.

Три ра­за так пов­то­рялось, по­ка ксендз не до­гадал­ся ок­ро­пить огонь свя­той во­дой и осе­нить его крес­тным зна­мени­ем. Тут уж дь­явол от­сту­пил­ся, и ведь­ма дот­ла сго­рела на кос­тре.