Завещание и любопытство

Один бо­гатый че­ловек, ког­да сос­та­рил­ся и близ­кую смерть по­чу­ял, поз­вал сво­его сы­на и ска­зал ему:
— Ви­дишь, сын, я уже ста­рик, да еще и хво­рый. Пой­ди, пок­личь со­седей, я сде­лаю за­веща­ние, как те­бе мо­им доб­ром вла­деть.
Сын тем от­цов­ским сло­вам по­дивил­ся и спра­шива­ет:
— За­чем, отец, за­веща­ние де­лать? Ведь я же единс­твен­ный нас­ледник, мне и без то­го все ос­та­ет­ся. За­чем же со­седей звать?
Но отец от­ве­тил:
— Я хо­чу свое же­лание при двух сви­дете­лях выс­ка­зать. Ты мо­ей во­ле не про­тивь­ся, сту­пай за со­седя­ми.
Сын ви­дит, что отец упер­ся — по­шел, при­вел двух со­седей. Очень ему лю­бопыт­но бы­ло, ка­кое та­кое за­веща­ние отец хо­чет сде­лать. Заш­ли со­седи в дом, ста­рик их при­вет­ли­во встре­тил, уса­дил и та­кие сло­ва ска­зал:
— Доб­ро мое пос­ле смер­ти те­бе, сын, отой­дет. Но слу­шай мой на­каз и неп­ре­мен­но его ис­полни. За­пом­ни креп­ко: пер­вое — па­ну де­нег в долг не да­вай, вто­рое — в кор­чму хо­рошую одеж­ку не на­девай, третье — же­не сек­ре­та не рас­ска­зывай, чет­вертое — чу­жое ди­тя в дом не бе­ри. Вот те­бе мой на­каз.
А че­рез не­делю и по­мер ста­рик. По­хоро­ны бы­ли бо­гатые, доб­ра-то в до­ме бы­ло че­рез край и де­нег нес­четно. Пос­ле по­хорон соб­ра­лись со­седи, как обы­чай ве­лит, вы­пить, за­лить го­рюш­ко и оси­ротев­ше­го Фра­нека уте­шить. По­пива­ли се­бе, бе­седо­вали и на­конец к то­му приш­ли, что на­до бы ему оже­нить­ся. Же­нись, го­ворят, Фран­ти­шек, хо­зяй­ство у те­бя боль­шое, один не уп­ра­вишь­ся. Возь­ми се­бе в же­ны Ка­сю. Но Фран­ти­шек от­ве­тил, что Ка­сю не хо­чет. «Ну, возь­ми тог­да Вик­ту­сю», — со­вету­ют со­седи. Фран­ти­шек сог­ла­сил­ся и поп­ро­сил со­седей пос­ва­тать Вик­ту­сю. Пос­ва­тали ему Вик­ту­сю, по­ходил Фра­нек в же­нихах, а там и же­нил­ся. Спра­вили они свадь­бу, приш­ла в дом мо­лодая же­на и за­жили они, как па­ра го­луб­ков, в люб­ви и дос­татке.
Ме­сяца не прош­ло пос­ле свадь­бы, поз­вал их пан на ве­селый пир, а во вре­мя то­го ве­селья поп­ро­сил у мо­лодых взай­мы ты­сячу зло­тых ра­бот­ни­кам за жат­ву зап­ла­тить. По осе­ни, мол, как хлеб про­даст, тут и вер­нет он долг. А Фра­нек уж хмель­ной был, по­забыл он от­цов­ский на­каз и сог­ла­сил­ся.
Жизнь у мо­лодых ла­дилась, все­го у них бы­ло вдо­воль. Как-то раз по­ехал Фра­нек в го­род, воз­вра­ща­ет­ся на­зад, смот­рит — ди­тя си­дит у до­роги и пла­чет. Жаль ему ста­ло ди­тяти, пог­ля­дел он на не­го, пог­ля­дел вок­руг — ни­кого. Взял он ди­тя и при­вез до­мой. Маль­чик был при­гожий, наз­ва­ли его Яном, мать его не наш­лась, так и ос­тался он у Фра­нека в до­ме. За­был он про вто­рой от­цов­ский на­каз.
А даль­ше-то что выш­ло? Приг­ла­сили его раз в кор­чму, ра­зодел­ся он, при­наря­дил­ся, а там дра­ка выш­ла и пор­ва­ли ему ру­баш­ку-то. Тут при­пом­нил он от­цов­ский за­вет, и стук­ну­ло ему в го­лову, что он еще и па­ну де­нег в долг дал. Уж зи­ма на дво­ре, а пан-то о день­гах и не вспо­мина­ет.
По­шел Фран­ти­шек к па­ну на­пом­нить про ты­сячу зло­тых. Что и го­ворить — день­ги боль­шие! Встре­ча­ют его неп­ри­вет­ли­во. «Лад­но, — ду­ма­ет Фра­нек. — Я свою прав­ду знаю, де­неж­ки выт­ре­бую». И спра­шива­ет у па­на, ког­да тот долг от­даст. Пан ус­ме­ха­ет­ся, вро­де и не слы­шит. Тог­да Фра­нека злость взя­ла, он крик под­нял:
— От­да­вай день­ги!
А пан то­же в крик:
— Ду­рак ты, ду­рак! Это не я у те­бя в долг брал, это ты мне долг от­дал, как за­кон ве­лит! Ведь твой отец на мо­ей зем­ле свой дос­та­ток на­жил, мо­его доб­ра на­тас­кал! За­был ты, вер­но, что он те­бе на­казы­вал дол­жок этот мне уп­ла­тить! Про­вали­вай от­сю­да по­доб­ру-поз­до­рову!
Ушел Фран­ти­шек от па­на, при­горю­нил­ся, что де­лать не зна­ет, толь­ко от­цов­ский за­вет про се­бя твер­дит. Спро­сила до­ма же­на, от­че­го он та­кой пе­чаль­ный — он ей все рас­ска­зал: три-де от­цов­ских на­каза на­рушил.
От пан­ско­го под­во­ха он не обед­нел, но за­думал па­ну отом­стить и де­неж­ки вер­нуть. Был у па­на сын единс­твен­ный, трех­летнее ди­тя. Увез его Фран­ти­шек в Кра­ков, там зап­ла­тил лю­дям, что­бы они его учи­ли и оде­вали, как пан­ско­го сы­на. А сам пос­ко­рей до­мой вер­нулся. Же­на ему и рас­ска­зала, что, мол, от­ли­лись па­ну на­ши сле­зы, сын у не­го про­пал, го­ворят-де, что зверь лес­ной его ута­щил. Фра­нек ни­чего ей не от­ве­тил, толь­ко го­ловой по­качал, а сам по­думал: «Вот по­мучай­ся, пан, за мою крив­ду, а там вид­но бу­дет».
Те­перь он от­цов­ский за­вет пом­нил креп­ко: па­ну де­нег в долг не да­вай, в кор­чму не на­ряжай­ся, «Не­уже­ли же, — ду­ма­ет, — отец и в том прав был, что же­не сек­ре­та вы­давать нель­зя? На­до бы про­верить, впрямь ли у ба­бы нас­толь­ко во­лос до­лог, а ум ко­роток». Но же­на у не­го в это вре­мя на сно­сях бы­ла, и ре­шил он по­ка про­мол­чать, что­бы с ди­тятей че­го пло­хого не ста­лось.
Вот ро­дила же­на, от хво­рей оп­ра­вилась, и по­ехал Фра­нек в Кра­ков про­ведать пан­ско­го сы­на. Ви­дит — рас­тет пан­ский сын силь­ным да ум­ным. По­радо­вал­ся он, спа­сибо ска­зал доб­рым лю­дям, ко­торые его рас­ти­ли, и опять де­нег дал на уче­ние.
А у па­на в усадь­бе жизнь без­ра­дос­тная. Как же — единс­твен­но­го сы­на ли­шились, где ис­кать не зна­ют. Сын — как сквозь зем­лю про­валил­ся, сле­да не ос­та­лось. Сер­дце у па­на кровью ис­хо­дит, а Фра­нек ра­ду­ет­ся. «Ну, — ду­ма­ет, — по­ра пос­ледний от­цов­ский на­каз про­верить». При­кинул­ся он, буд­то с тос­ки чах­нет — же­на и го­ворит ему:
— Мы здо­ровы, в до­ме дос­та­ток, сы­нок у нас при­гожий, а ты все кру­чинишь­ся. Ска­жи, че­го те­бе еще на­доб­но? Ес­ли го­рю­ешь о день­гах, что за па­ном про­пали, бог с ни­ми, вам хва­та­ет.
А он ей от­ве­ча­ет:
— Есть у ме­ня тяж­кое де­ло на со­вес­ти, да от­цов­ский на­каз мол­чать ве­лит.
Же­ну лю­бопытс­тво ра­зоб­ра­ло, ка­кой та­кой сек­рет муж от нее скры­ва­ет. Вот она опять про то же тол­ку­ет:
— Жи­вем мы луч­ше не­куда, а ес­ли что с то­бой слу­чилось, так я те­бя ни­ког­да не вы­дам, я те­бе вер­ная же­на. Не бой­ся, ска­жи, ка­кая у те­бя бе­да.
— Как же не пе­чалить­ся мне? — муж от­ве­ча­ет. — Пан наш о сы­не го­рю­ет, а ведь это я сы­на его ута­щил, отом­стить хо­тел за на­ши день­ги. При­вязал ему ка­мень на шею, да и бро­сил в пруд на глу­боком мес­те.
Же­на страш­но пе­репу­галась, сло­ва вы­мол­вить не мо­жет. А по­том и го­ворит:
— Отец ви­новат, что день­ги на­ши не от­дал, а сын-то — без­винное ди­тя. За­чем же ты его по­губил? А ну, ес­ли бы с на­шим сы­ноч­ком кто-ни­будь та­кое зло­дей­ство сот­во­рил бы!
Но по­том дру­гую речь по­вела, и муж вро­де бы по­весе­лел. А сам скрыл, что неп­равду ска­зал, что сы­на пан­ско­го то­пить и не ду­мал.
Го­ды идут, а Фран­ти­шек с же­ной жи­вут без­бедно. Дож­да­лись они еще од­но­го сы­на и доч­ки, при­ем­ный сын рас­тет, пан­ский сын на их день­ги обу­ча­ет­ся.
Уж стал Фран­ти­шек по­думы­вать: не все-де от­цов­ские пред­ска­зания оп­равда­лись, бе­режет же­на сек­рет, жи­вут они в счастье и сог­ла­сии. Стал при­киды­вать, как бы па­ну сы­на вер­нуть.
По­ехал он раз в Кра­ков пан­ско­го сы­на про­ведать, вер­нулся до­мой сер­ди­тый и стал че­го-то же­ну ру­гать: и это ему не так, и то не этак. Же­на ра­зоз­ли­лась, крик­ну­ла:
— Ты что как с це­пи сор­вался? Че­го те­бе на­до?
И тут, как это бы­ва­ет, хвать его ку­лаком! А Фран­ти­шек в от­вет пал­кой ее по спи­не вы­тянул. Шум, крик! Выр­ва­лась же­на, об­ру­гала му­жа на чем свет сто­ит и вдруг как за­вопит:
— По­пом­нишь ты, как ме­ня бить! Вот пой­ду и рас­ска­жу, что ты пан­ско­го сы­на уто­пил!
И бе­гом в пан­скую усадь­бу.
— Пан, — кри­чит. — Это мой муж тво­его сы­на в пру­ду уто­пил!
Пан схва­тил Фран­ти­шека, за­ковал его в це­пи и на суд от­дал. Суд при­гово­рил: по­весить Фран­ти­шека. А па­лача в де­рев­не не бы­ло и ник­то ве­шать не брал­ся. Тог­да пан объ­явил:
— Кто его по­весит, дам сот­ню зло­тых.
Как толь­ко он ока­зал про сто зло­тых, вы­ходит при­ем­ный сын Фран­ти­шека и го­ворит:
— Я его по­вешу.
Тог­да и по­жалел Фран­ти­шек, что от­цов­ский за­вет не ис­полнил. Ди­вил­ся на­род Фран­тишко­ву при­ем­но­му сы­ну, как это он уду­мал за доб­ро злом от­пла­тить. А при­ем­ный сын тол­ку­ет: в до­ме свои де­ти есть, мне-де ни­чего не дос­та­нет­ся, а по­лучу сто зло­тых — свой хлеб есть бу­ду. Ви­дит Фран­ти­шек — смерть приш­ла. И го­ворит:
— Слу­шать на­до от­цов­ские за­веты. Вот отец Ме­ня ос­те­регал, я не пос­лу­шал, и воз­да­ет­ся мне за это. Пан, а пан, от­дай мне ты­сячу зло­тых — я те­бе сы­на вер­ну.
Уди­вил­ся пан.
— Как это — вер­нешь?
Фран­ти­шек от­ве­ча­ет:
— Я не шут­ки шу­чу, прав­ду го­ворю. От­дашь мне ты­сячу — я те­бе сы­на от­дам.
Пан ос­толбе­нел от ра­дос­ти. Еле вы­гово­рил:
— Слу­шай, со­сед, ес­ли это прав­да, жизнь те­бе да­рую, в ты­сячу зло­тых вер­ну с про­цен­та­ми.
Сей же час при­говор от­ме­нили, по­ехал Фра­нек с па­ном в Кра­ков и зас­та­ли там пан­ско­го сы­на в доб­ром здра­вии и на­укам раз­ным обу­чен­но­го.
Ус­тро­или в усадь­бе боль­шое ве­селье. Поз­вал пан на ра­дос­тях всех со­седей. Сто­лы ло­мились, че­го там толь­ко не бы­ло. Му­зыка иг­ра­ла, весь день и всю ночь пе­ли и пля­сали.
А пан ра­зошел­ся.
— Кто из вас, — кри­чит, — так сов­рать су­ме­ет, что ме­ня нын­че ра­зоз­лит, то­го наг­ра­жу.
И хлоп на стол пять­сот зло­тых!
Вот ка­кую за­дачу за­дал! Но и день­ги, что ни го­вори, не ма­лые. Ну, встал один му­жик, Юзеф, и го­ворит:
— Вель­мож­ный пан, слу­жил я у од­но­го хо­зя­ина, и ра­ботен­ку он мне за­дал — будь здо­ров! Каж­дое ут­ро на па­секе я пчел из уль­ев по сче­ту вы­пус­кал, а ве­чером, ког­да они воз­вра­щались, всех опять же дол­жен был пе­рес­чи­тать и хо­зя­ину до­ложить, сколь­ко ме­ду за день при­было. Вот как-то ве­чером счи­таю я пчел — од­ной не хва­та­ет. Как быть? По­шел я ее ис­кать. День шел, два шел — не ви­дать мо­ей пчел­ки. На тре­тий день до­шел я до Вис­лы. Слы­шу: на том бе­регу воз­ня и ур­чанье. А уж стем­не­ло. Приг­ля­дел­ся я — а там че­тыре вол­ка пчел­ку мою на час­ти рвут. Что де­лать? Вис­ла глу­бокая, бро­ду нет, пе­рево­зу нет, пла­вать я не умею. Ду­мал я, ду­мал, схва­тил се­бя за во­лосы и пе­реб­ро­сил на ту сто­рону. С неп­ри­выч­ки-то пе­рес­та­рал­ся, взле­тел вы­соко, упал да­леко — по шею в пес­ке увяз, не выб­рать­ся. Ну, по­шел к од­но­му му­жику, поп­ро­сил ло­пату, от­ко­пал­ся и бе­гу пче­лу спа­сать. Да упус­тил я вре­мя, вол­ки уж ее зад­ра­ли, еле от­нял у них че­тыре фун­та. По­ложил в ме­шок и до­мой по­шел. Иду, гля­жу — жер­ди­на сто­ит до са­мого не­ба. Я с раз­бе­гу по ней на не­бо и вска­раб­кался. По­ходил там, вся­ких чу­дес наг­ля­дел­ся, по­том ду­маю: «А ведь хо­зя­ин-то ждет!» Под­хо­жу к то­му мес­ту, где на не­бо влез, а жер­ди-то и не­ту. Ну, я ов­ся­ной по­ловы сыс­кал, свил ве­ревоч­ку и на­чал по ней спус­кать­ся. А ве­рев­ка-то ко­рот­ка. От­ре­зал я от нее ку­сок, над­ста­вил — опять ко­рот­ка, но­ги до зем­ли дос­та­ют, а ру­ки — ни­как. От­пустил я ко­нец — бух на зем­лю! Нас­мерть рас­шибся, еле сю­да при­шел, что­бы вам рас­ска­зать чис­тую прав­ду.
Улыб­нулся пан.
— Эту прав­ду мне еще по­кой­ный ба­тюш­ка рас­ска­зывал.
— Точ­но так, — го­ворит Юзеф. — Я его на не­бе встре­тил. Он там сви­ней па­сет, весь обор­ванный, да­же шап­ки у не­го нет. Я ему свою от­дал. Ви­дите, без шап­ки си­жу.
Рас­сердил­ся пан, хва­тил Юзе­фа по уху и го­ворит:
— Врешь, ду­рак! Род наш бо­гатый, ты та­ких ша­пок и не ви­дывал, в ка­кой мы его по­хоро­нили.
А Юзеф хвать день­ги со сто­ла и кри­чит:
— Я вру, а ты, пан, сер­дишь­ся. Ста­ло быть, де­неж­ки мои!
Ну и сме­ху бы­ло! А тут пи­во кон­чи­лось, так пан пос­лал за ним в кор­чму во­довоз­ную боч­ку. Пи­ли мы вдос­таль! А как же не пить, ес­ли все, что хо­тели, ис­полни­лось.