Але­ука

Дав­но жил один бо­гатый ста­рик со ста­рухой. У них был один толь­ко сын, по име­ни Але­ука. Отец и мать по­сыла­ют пар­ня каж­дый день гля­деть кон­ный та­бун: «Гля­ди та­бун, го­ни его на елань Ил­ку­ар: ес­ли эта елань бу­дет пол­на, то вся ско­тина це­ла; не пол­на елань — ско­тины не хва­та­ет». — Каж­дый день хо­дил па­рень, го­нял та­бун на елань, елань все пол­на.
Од­нажды он лёг там спать и ус­нул. Ми­мо его про­ходи­ла де­вица Жин пэ­ри и на­дела ему на ру­ку ко­леч­ко. Ког­да па­рень про­будил­ся и встал, он ока­зал­ся без язы­ка — не мо­жет ни­чего го­ворить.

При­шел до­мой, в из­бу, хо­чет го­ворить и не мо­жет. Отец с ма­терью спра­шива­ют: «Че­го те­бе сде­лало­ся?» — Он ни­чего не от­ве­ча­ет: вы­гово­рил толь­ко од­но сло­во: «Ста­рика с бе­лой бо­родой та­щите!» — Ник­то не по­нима­ет, ка­кого ста­рика. Отец с ма­терью ре­вут: один толь­ко сын у них.

Ду­мал, ду­мал отец, сел на вер­шну и по­ехал ис­кать бе­лобо­родо­го ста­рика. Дол­го ехал, на­конец ви­дит: си­дит ста­рик с бе­лой кур­ча­вой бо­родой. — «Те­бя мне и на­до! Иди ко мне: у ме­ня сын не мо­жет го­ворить». — Ста­рик го­ворит: «Ай­да со­бирай боль­ше на­роду и ко­ли ско­тину — кор­мить гос­тей! Ког­да все у те­бя бу­дет го­тово, я при­ду».
Во­ротил­ся отец Але­уки до­мой, поз­вал в гос­ти всех сво­их од­но­дере­вен­цев, за­колол сколь­ко там бы­ков, овец. — При­шел и ста­рик с бе­лой бо­родой. А Але­ука все не мо­жет го­ворить.

На­гос­ти­лись. Хо­зя­ин го­ворит бе­лобо­родо­му ста­рику: «Вот у ме­ня па­рень не мо­жет, те­бя про­сил при­вес­ти». — Ста­рик по­дошел к Але­уке, взял его за пра­вую ру­ку, гла­дит. И го­ворит ста­рик: «Ай­да ско­рее, вы­бирай из та­буна шесть пар чу­барых ко­ней — до­гонять на­до». — Отец Але­уки го­ворит: «Не толь­ко что шесть, шесть­де­сят пар чу­барых ко­ней мож­но отоб­рать у ме­ня в та­буне!» — По­шел в та­бун, смот­рит: ни од­ной чу­барой ло­шади не­ту; ис­кал, ис­кал, не мог най­ти. Во­ротил­ся до­мой и го­ворит Але­уке: «Па­рень, ни од­ной чу­барой ло­шади я не мо­гу най­ти!» — Па­рень ска­зал: «На Гу­синую го­ру уш­ла у нас од­на ко­была; на­вер­но, все ту­да уш­ли». — По­шел ста­рик опять, смот­рит: все чу­барые ко­ни соб­ра­лись в од­но мес­то, а ло­шадей дру­гой мас­ти тут сов­сем нет. Да­вай ло­вить их; шесть пар пой­мал, при­вёл до­мой.

Ста­рик с бе­лой кур­ча­вой бо­родой го­ворит: «Да­вай ско­рее са­дись на вер­шну, на­до ехать в по­гоню!» — Сам бе­лобо­родый ста­рик пой­мал ры­жую ло­шадь, сел на нее и по­ехал впе­реди.Сма­ху го­нит впе­ред. Прис­та­ла ло­шадь у Але­уки, и от­цо­ва ло­шадь прис­та­ла; пе­ресе­ли они на дру­гих ко­ней. И эти ко­ни прис­та­ли, пе­ресе­ли на но­вых, по­том пе­ресе­ли на пос­леднюю па­ру, и она уже не мо­жет ид­ти. А у бе­лобо­родо­го ста­рика рыж­ко всё идет хо­рошо впе­ред.

Слез бе­лобо­родый ста­рик со сво­его ко­ня и го­ворит Але­уке: «Са­дись на мо­его рыж­ка; на­зад не ог­ля­дывай­ся; хлыс­ти­ком бей ко­ня так, что — по од­но­му бо­ку бь­ешь, а по дру­гому что­бы кровь пош­ла. До­едешь до ре­ки, ос­та­новись но­чевать; ут­ром вста­нешь, при­дет де­вица с чай­ни­ком за во­дой — ты ей это ко­леч­ко от­дай».

До­ехал Але­ука до ре­ки, ос­та­новил­ся но­чевать, ко­ня при­вязал. Выс­пался, ут­ром встал, гля­дит: од­на де­вица идет с чай­ни­ком за во­дой. Але­ука под­хо­дит к ней и го­ворит: «Апай, у те­бя сес­тра есть?» — «Есть». — Але­ука по­казал ей свое ко­леч­ко; та и го­ворит: «Это мо­ей сес­тры ко­леч­ко, где ты его взял? Моя сес­тра за­муж вы­ходит, свадь­бу иг­ра­ет».
Але­ука от­дал ей ко­леч­ко, ска­зал: «Ког­да бу­дешь по­ливать сес­тре на ру­ки во­ду, то спус­ти ей на ру­ки вмес­те с во­дой это ко­леч­ко». — Та взя­ла и уш­ла. Але­ука ос­тался; тос­кли­во ста­ло ему.

Де­вица приш­ла до­мой; ста­ла по­давать во­ду — ру­ки умы­вать. Приш­ла сес­тра, она спус­ти­ла ей с во­дой ко­леч­ко: как по­лила во­ды, так ко­леч­ко са­мо и на­делось на ру­ку. Сес­тра уди­вилась. — «От­ку­да это взя­лось у ме­ня ко­леч­ко?» — «Это те­бе мо­лодец пос­лал». — «По­кажи мне его».

Све­ла де­вица свою сес­тру на ре­ку, по­каза­ла ей Але­уку. Они поз­на­коми­лись и по­люби­ли друг дру­га; се­ли на рыж­ка и уг­на­ли до­мой; сбе­жали.

Отец с зя­тем уз­на­ли об этом; ки­нулись в по­гоню. Зя­тя зва­ли Ку­бык­ты-ка­ра (Чер­ный гре­бень на во­дяной вол­не). Го­нят они шиб­ко; до­гоня­ют Але­уку.
Не­вес­та спра­шива­ет Але­уку: «Че­го ты уме­ешь де­лать? По­кажи мне». — Тот вмес­то от­ве­та по­ет:
На ос­тро­ве рас­тет трид­цать осо­корей (ти­рак):
Все они упа­дут, ес­ли я выс­тре­лю!

Взял стре­лу и выс­тре­лил из лу­ка; все трид­цать осо­корей упа­ли: 29 сре­зала стре­ла, в трид­ца­том за­вяз­ла. — И опять по­еха­ли впе­ред.
Сза­ди них идет по­гоня; едут тесть с зя­тем и ду­ма­ют: «По­чему это осо­кори упа­ли? Ес­ли бы их вет­ром уро­нило, то по­чему они все ров­ны? Ес­ли то­пором сруб­ле­ны, то по­чему нет щеп? Ес­ли пи­лой спи­лены — по­чему нет опил­ков?» Ду­ма­ют, ди­вят­ся; уви­дали в трид­ца­том осо­коре стрел­ку, до­гада­лись: стре­лой, вид­но, сре­зал!
Едут. Не­вес­та опять спра­шива­ет Але­уку: «Что ты уме­ешь де­лать? По­кажи мне». — Але­ука опять за­пел:
На краю сто­ят со­рок со­сен:
Все со­рок упа­дут, ес­ли я выс­тре­лю!

Выс­тре­лил из лу­ка, и все со­рок со­сен упа­ли: в пос­ледней за­вяз­ла стрел­ка. — Те уви­дели и опять ду­ма­ют: от­че­го сос­ны упа­ли? — Ду­мали, ду­мали, уви­дели в пос­ледней сос­не стрел­ку и до­гада­лись.

Гнал, гнал Але­ука. Тесть его во­ротил­ся до­мой, ос­тался один зять Ку­бык­ты-ка­ра. На­конец, у Але­уки рыж­ко прис­тал. Слез­ли они с ко­ня, пош­ли пеш­ком. Мно­го ли, ма­ло ли шли, Ку­бык­ты-ка­ра их дог­нал и го­ворит Але­уке: «Зас­тре­лю я те­бя до смер­ти!.. Ос­тавь дев­ку, так я не бу­ду стре­лять!» — Але­ука го­ворит: «Да­вай, стре­ляй!» — Не­вес­та ста­ла на се­реди­не меж­ду ни­ми и го­ворит: «Кто ко­го зас­тре­лит, за то­го я и пой­ду!»

Ку­бык­ты-ка­ра стре­лил, не по­пал. По­том Але­ука стре­лял, по­пал Ку­бык­ты-ка­ре в стре­лы: 10 стре­лок бы­ло у Ку­бык­ты-ка­ры, ос­та­лось толь­ко две. Ку­бык­ты-ка­ра стре­лял и то­же по­пал Але­уке в стре­лы: три стре­лы кон­чал, ос­та­лось у Але­уки 9 стре­лок. По­том Але­ука стре­лял, по­пал в Ку­бык­ты-ка­ру, и тот умер.

Але­ука с не­вес­той по­ехал к тес­тю, во­ротил­ся на­зад. Тесть их уго­ща­ет; жи­вут они тут дол­го; уже ре­бенок ро­дил­ся у мо­лодой же­ны. Взя­ли они с со­бой де­вицу-нянь­ку и по­еха­ли до­мой.

Подъ­ез­жа­ют к до­му; ос­та­нови­лись у ре­ки. Але­ука и го­ворит: «Ба­ба, я те­бя ос­тавлю здесь с нянь­кой, а сам схо­жу до­мой: близ­ко уже дом-то». — Ушел. А же­на у Але­уки бы­ла шиб­ко бас­ка, в од­ной ще­ке ме­сяц, в дру­гой сол­нце.
Але­ука при­шел до­мой. Поз­до­ровал­ся с от­цом и ма­терью; го­ворит им: «Я же­нил­ся; же­на у ме­ня шиб­ко бас­ка. На­до пос­тлать ков­ры в ог­ра­де. У ме­ня же­на: раз плю­нет — се­реб­ро, дру­гой раз плю­нет — зо­лото. Вот ка­кая у ме­ня ба­ба!» — Так ска­зал и ушел на­зад к ба­бе.

А ба­ба его на­чала без не­го ку­пать­ся. Сня­ла с се­бя всю одеж­ду и как не­бак гу­ля­ет в во­де. А у нее бы­ла очень хо­рошая одё­жа из зо­лота и се­реб­ра. Нянь­ка взя­ла эту одё­жу и на­дела на се­бя. Та выш­ла из во­ды; нянь­ка ей одё­жи не да­ет: «Моя», — го­ворит. — Про­сила, про­сила, не да­ёт. Стыд­но ей ста­ло на­гишом. Бы­ла у ней дру­гая одё­жа: как ее на­дела, так и уле­тела, ров­но гусь. — А эта нянь­ка взя­ла ре­бен­ка, дер­жит его, как буд­то сво­его, и пес­ню по­ет.

При­ехал Але­ука и спра­шива­ет ее: «А где апай? — «Она ку­палась и уто­нула; я ис­ка­ла, ис­ка­ла, не мог­ла най­ти». — За­ревел Але­ука; сам по­шел ис­кать, не на­шел. — «Унес­ло, вид­но, — го­ворит, — во­дой». — Пош­ли с нянь­кой и с ре­бен­ком до­мой; ре­бенок у нее ре­веть. При­еха­ли в де­рев­ню; Але­уке стыд­но: шиб­ко хва­лил он свою ба­бу, а смот­рит на­род: ба­ба у не­го не шиб­ко бас­кая, се­ред­няя, зна­чит. (Нянь­ку он за ба­бу та­щил.)

А у Але­уки все сер­дце бо­лит: «Где моя ба­ба!» И ночью он не спит.

При­еха­ли пу­тешес­твен­ни­ки и спра­шива­ют: «Пус­тишь нас на фа­теру?» — Але­ука пус­тил. Се­ли обе­дать. Один пут­ник и го­ворит: «Се­год­ня я шиб­ко уди­вил­ся — охот­ни­чал на бо­лоте ночью: кри­чит там гусь жа­лоб­но-жа­лоб­но, ре­вет; вид­но, по­терял па­ру. Я хо­тел зас­тре­лить, ру­ка не под­ни­ма­ет­ся: он ров­но по­нима­ет, кла­ня­ет­ся, жа­лоб­но кри­чит». — Але­ука го­ворит: «Ох, — го­ворит, — это, на­вер­но, моя ба­ба гу­ля­ет. Где вы ви­дели, в ка­ком мес­те?» — «Вот та­кое-то мес­то».
«Дай­те мне со­вет, как ее пой­мать?» — «Вот как: всю свою де­рев­ню со­бери, весь мо­лодяж­ник сна­чала спро­си, а по­том всех ста­риков: что они те­бе ска­жут, как по­сове­ту­ют».

Про­шел этот день. Ут­ром вста­ли, Але­ука да­вай со­бирать на­род. За­колол бы­ков, ба­ранов. Мо­лодяж­ник по­садил в од­но мес­то, ста­риков в дру­гое. На­елись, си­дят. Але­ука и спра­шива­ет: «Вот, — го­ворит, — у ме­ня ба­ба уле­тела, как ее пой­мать? В ле­су ее ви­дел на­род». — Мо­лодяж­ник от­ве­ча­ет: «Да­вай пой­ма­ем ее: ко­торый пал­ку возь­мет, ко­торый на вер­шну ся­дет — ок­ру­жим и возь­мем».

По­том спро­сил у ста­риков: «Вы ка­кой со­вет да­дите?» — «На­до ум­но пой­мать. В том мес­те, где она гу­ля­ет, на­до вы­копать яму, что­бы ту­да че­ловек ушел; пос­тлать там хо­рошую пос­те­лю и по­ложить ре­бен­ка. Са­дись сам ту­да, что­бы не вид­но бы­ло. Она к ре­бен­ку при­дет, ре­бен­ка возь­мет и ста­нет со­сить. Ког­да ста­нет со­сить, тог­да ее мож­но бу­дет пой­мать».
Так и сде­лал Але­ука. Ба­ба приш­ла бли­же к ре­бен­ку, хо­тела сесть, да опять уле­тела — бо­ит­ся. Кру­жалась, кру­жалась, са­дилась на де­ревья; спус­ка­лась все ни­же. На­конец, сня­ла одеж­ду и ста­ла ба­бой; взя­ла ре­бен­ка и ста­ла со­сить. Ре­бенок со­сал, со­сал и ус­нул; по­том и мать ус­ну­ла. Але­ука ее ти­хонь­ко дер­жал. Ког­да она раз­бу­дилась, уз­на­ла его. На­дел на нее одеж­ду и увел до­мой.