Ларокопий-царевич

Жил-был царь. У не­го бы­ло два сы­на да дочь. Стал царь по­мирать, же­не на­казы­ва­ет, что «от­дай (дочь) не за прос­тых (же­нихов), а за бо­гаты­рей». — Царь по­мер; де­ти его схо­рони­ли и по­миноч­ки от­ве­ли.
Не че­рез дол­гое вре­мя при­ез­жа­ет Во­рон Во­ронё­вич к не­му. Го­ворит ца­рев­не, что «от­дай ты (дочь) за ме­ня, за бо­гаты­ря!» — То она от­да­ла свою дочь за это­го бо­гаты­ря. То увёз он ее в свое мес­то.
Стал про­сить­ся пос­ле это­го Ва­силий-ца­ревич к сво­ему зя­тю в гос­ти. Мать ему го­вори­ла, что «ми­лый сын, ехать хо­рошо, а не ехать луч­ше то­го, что­бы те­бя зять не убил!» — Не пос­лу­шал Ва­силий-ца­ревич, сел на ко­ня и по­ехал.
Ехал он не пу­тей, не до­рогой — ча­щами, тре­щоба­ми, Ура­лом. Ви­дит: кон­ный та­бун, сто го­лов, па­сет­ся. Спро­сил он пас­ту­ха: «Чей это та­бун?» — Ска­зали пас­ту­хи: «Это та­бун Во­рона Во­ронё­вича Се­миго­родё­вича: он в се­ми го­родах по­бывал, семь бо­гаты­рей убил».
По­ехал он впе­ред. Ви­дит: та­бун двес­ти го­лов па­сет­ся ко­ровь­его. Спро­сил Ва­силий-ца­ревич: «Чей это та­бун па­сет­ся?» — «Во­рона Во­ронё­вича». — От­прав­лялся опять впе­ред. Уви­дал: ове­чий та­бун па­сет­ся, трис­та го­лов. — «Чей это та­бун па­сет­ся?» — «Во­рона Во­ронё­вича!»
Подъ­ез­жа­ет к до­му; сес­тра его встре­чала со сле­зами. При­вязал ко­ня он к стол­бу, сам за­шел в его па­латы. Не че­рез дол­гое вре­мя ле­тит Во­рон Во­ронё­вич, уви­дал: у его стол­ба сто­ит конь при­вязан. То за­ходит в па­латы, же­не сво­ей и го­ворит: «Ста­нови са­мовар, та­щи нам чи­гун­ных оре­хов!» — Очень ско­ро са­мовар пос­пе­шил­ся, на­чали ча­ёк по­пивать, ореш­ки по­едать. — «Ку­шай, Ва­силий-ца­ревич, мои ореш­ки!» — ска­зал Во­рон Во­ронё­вич: Ва­силий-ца­ревич не мог один рас­ку­сить, а он сам по­кусы­ва­ет — толь­ко огонь ле­тит. Пос­ле чаю выш­ли с ним за дво­рец на лу­га. — «На-ка, Ва­силий-ца­ревич, мою бо­ёву па­лицу, кинь ее квер­ху: я пог­ля­жу, как она по­летит?» Взял бо­ёву па­лицу Ва­силий-ца­ревич, ма­ло-ма­ло, кое-как вы­ше се­бя толь­ко её бро­сил, Во­рон Во­ронё­вич взял бо­ёву па­лицу, фыр­нул ее квер­ху — на­силу бо­ёву па­лицу дож­дался, ког­да при­лете­ла! Как уда­рил, рас­шиб Ва­силия-ца­реви­ча на мел­ки дре­без­ги.
Тог­да столб этот вы­воро­тил, его за­копал и столб пос­та­вил на ста­ро мес­то. (Вот те­бе и шу­рин!)
Тог­да ро­дитель­ни­ца жда­ла его цель­ный ме­сяц — не мо­жет дож­дать­ся. Тог­да про­сил­ся у ней ма­лый сын, Иван-ца­ревич. Со сле­зами мать его уго­вари­вала: «Не ез­ди, неп­ре­мен­но и те­бя убь­ет! С кем я бу­ду жить?!» — Иван-ца­ревич на нее не пос­мотрел, пой­мал се­бе ко­ня, по­ехал. Ехал не пу­тей, не до­рога­ми — ча­щами, тре­щоба­ми, Ура­лом. На­такал­ся на кон­ный та­бун. «Чей это та­бун па­сет­ся?» — «Во­рона Во­ронё­вича». — Про­дол­жа­ет путь; уви­дел: двес­ти го­лов па­сет­ся ко­ровь­его. «Чей это та­бун па­сет­ся?» — «Во­рона Во­ронё­вича». — Про­дол­жа­ет путь, уви­дел: трис­та го­лов овец. — «Чей это та­бун па­сет­ся?» — «Во­рона Во­ронё­вича». — Подъ­ез­жа­ет к его до­му. Сес­тра вы­ходит, встре­ча­ет Ива­на-ца­реви­ча со сле­зами. — «Нап­расно, род­ной бра­тец, при­ехал! Од­на­ко те­бе жи­вому то­же не быть!» — При­вязал он к мед­но­му стол­бу ко­ня, за­шел в его па­латы.
Не че­рез мно­го вре­мя ле­тит Во­рон Во­ронё­вич, уда­рил­ся об по­рат и сде­лал­ся мо­лод­цом; при­ходит в свой дом, при­казал сво­ей же­не ста­новить са­мовар и при­тащить чи­гун­ных оре­хов на уго­щенье. То Во­рон Во­ронё­вич оре­хи по­щел­ки­ва­ет — толь­ко огонь ле­тит, а Иван-ца­ревич не мог и од­но­го рас­ку­сить. То пос­ле это­го выш­ли с ним в лу­га, в раз­гулку. — «На-ка, Иван-ца­ревич, кинь мою бо­ёву па­лицу квер­ху! Как она по­летит?» — То Иван-ца­ревич хо­тя и ки­нул, да не очень вы­соко. Во­рон Во­ронё­вич ки­нул — на­силу дож­дался; тог­да бе­рет в ру­ки,по­лыс­нул его — раз­дро­бил все­го на мел­кие час­ти; столб вы­воро­тил, под столб за­копал и столб на ста­ро мес­то пос­та­вил.
Ро­дил­ся у ца­рев­ны сын; да­ли ему имя Ла­рокопь­ем-ца­реви­чем. (Был он ещё от от­ца за­ведён­ный: она брю­хатая ос­та­вала­ся.) И он как ро­дил­ся, на­чал хо­дить. Сын ска­зал: «Ма­ти, про­сила ты со сле­зами бра­та мо­его, Ива­на-ца­реви­ча. Ку­ды они у­еха­ли? Ска­жи мне!» — Мать от­ве­чала: «Не ска­жу я те­бе, Ла­роко­пий-ца­ревич: ты еще млад и зе­лен!» — То он по­жил ме­сяца три, спра­шива­ет у ма­тери, что «ска­жи мо­их брать­ев — ку­ды они у­еха­ли?» — Мать на то ска­зала: «Мои де­ти у­еха­ли: вы­дана у ме­ня дочь за Во­рона Во­ронё­вича Се­миго­родё­вича… Не ез­ди, ми­лый сын, они неп­ре­мен­но кон­че­ны, и те­бя кон­чить. — «Нет, ро­дима ма­монь­ка, по­еду я, брать­ев ра­зыщу».
То ска­зал сво­ей ро­дитель­ни­це: «Бла­гос­ло­вишь — по­еду и не бла­гос­ло­вишь — по­еду!» — По­шел он в ко­нюш­ни, ра­зыс­кал се­бе ста­рин­но­го бо­гатыр­ско­го ко­ня у от­ца. По­шел он в под­вал, ра­зыс­кал бо­гатыр­скую уз­дечку и сёд­лышко и взял се­бе бо­ёву па­лицу 6 сто пу­дов. (Трех­ме­сяч­ный.) При­ходит к ко­ню, на­дева­ет на не­го уз­ду, кла­дет пот­нички и бо­гатыр­ское сед­ло. Под­тя­га­ет 12 под­пруг шел­ко­вых — не для кра­соты, а для кре­пос­ти бо­гатыр­ской. Бил ко­ня по бед­рам; конь его рас­сержа­ет­ся, по сы­рой зем­ле рас­сти­ла­ет­ся, мел­кие ле­са про­меж ног пу­щал, а бо­лота пе­рес­ка­кивал (бе­жал-ра­довал­ся: дол­го сто­ял в ко­нюш­не, нас­то­ял­ся).
Под­го­нял он к кон­но­му та­буну. — «Гос­по­да пас­ту­хи, чей этот та­бун па­сет­ся?» — «Во­рона Во­роне­вича». — «Вы не ска­зывай­те, что — Во­рона Во­роне­вича, а ска­жите, что Ла­рокопья-ца­реви­ча; за это вам бу­дет наг­ра­да!» Рас­прос­тился с пас­ту­хом, от­пра­вил­ся впе­ред Ла­роко­пий. Подъ­ез­жа­ет к ко­ровь­ему та­буну. — «Чей этот та­бун па­сет­ся?» — «Во­рона Во­роне­вича». — «Вы не ска­зывай­те, что Во­рона Во­роне­вича, а ска­жите, что Ла­рокопья-ца­реви­ча; за это вам бу­дет наг­ра­да». — Рас­прос­тился, от­пра­вил­ся впе­ред. Подъ­ез­жа­ет к треть­ему та­буну, к овечь­ему. — «Чей это та­бун па­сет­ся?» — «Во­рона Во­роне­вича». — «Вы не ска­зывай­те, что Во­рона Во­роне­вича, а ска­жите, что Ла­рокопья-ца­реви­ча; за это вам бу­дет наг­ра­да!»
При­ез­жа­ет к его (Во­рона Во­роне­вича) па­латам. Сес­тра не приз­на­ла его, что брат (она его вов­се не зна­ет). — «Ку­ды ты, мо­лодец уда­лой, по­ехал?» — «Я, — го­ворит, — брат те­бе, Ла­роко­пий-ца­ревич; ког­да ты бы­ла вы­дана, я был еще в ут­ро­бе у тво­ей ро­дитель­ни­цы. По­ехал я сво­их брать­ев ра­зыс­ки­вать и с то­бой по­видать­ся!» — Ска­зала сес­тра Мар­фа-ца­рев­на: «Нап­расно, Ла­роко­пий-ца­ревич, явил­ся: од­на­ко все рав­но те­бе жи­вому не быть ско­ро!» — «Пог­ля­дим, кто жи­вой бу­дет!» — При­вязал сво­его ко­ня к се­реб­ря­ному стол­бу, сам за­шел в его па­латы.
Не че­резо мно­го вре­мя при­был Во­рон Во­роне­вич до­мой. Уви­дел ко­ня бо­гатыр­ско­го у сво­его стол­ба се­реб­ря­ного, ско­ро яв­лялся в свои па­латы. Поз­до­ровал­ся с Ла­рокопь­ем-ца­реви­чем, же­не при­казал са­мовар пос­ко­рее сго­ношить и оре­хов та­щить — чи­гун­ных. То Во­рон Во­роне­вич рас­ку­сит орех, а Ла­роко­пий-ца­ревич пять да шесть. Во­рон Во­роне­вич то­му де­лу сди­вил­ся: как он по­щел­ки­ва­ет! Выш­ли они с ним в лу­га; Во­рон Во­роне­вич го­ворит: «Ну-ка, Ла­роко­пий-ца­ревич, брось свою бо­ёву па­лицу: я пос­мотрю!» — Ла­роко­пий-ца­ревичфыр­нул свою бо­ёву па­лицу в вы­соту и не мо­жет дож­дать­ся, ког­да явит­ся на­зад. Тог­да дож­дал свою бо­ёву па­лицу, тог­да он хва­тил Во­рона Во­роне­вича и рас­шиб его на мел­ки дре­без­ги сра­зу. (Рас­сердил­ся!)
Тог­да он вых­ва­тил се­реб­ря­ный столб, под столб его за­копал и столб пос­та­вил на свое мес­то. А сес­тру спра­шивал: «Где по­ложе­ны мои братья?» — Тог­да сес­тра ему ска­зала: «Один под прос­тым стол­бом, а дру­гой под чи­гун­ным». — Тог­да он стол­бы вы­дер­ги­вал и брать­ев дос­та­вал; сес­тре при­казал их раз­мыть — как од­ним сло­вом, — а сам от­пра­вил­ся за жи­вой во­дой.
Ехал он близ­ко ли, да­лёко ли, низ­ко ли, вы­соко ли, подъ­ез­жа­ет к та­кой из­бушке: по­вер­ты­ва­ет­ся из­бушка на ку­ричь­ей го­ляш­ке. «Из­бушка, стань по-ста­рому, как мать пос­та­вила!» — Из­бушка ста­ла. Ла­роко­пий-ца­ревич за­шел в эту из­бушку. Яга-ба­ба упер­ла го­ловой в сте­ну, а но­гами в дру­гую: «Фу-фу! Рус­ско­го ду­ху от­ро­ду не ви­дала, рус­ский дух ко мне при­шел, ро­ду не прос­то­го!» — «С то­бой, Яга-ба­ба, раз­го­вари­вать мно­го не бу­ду! Да­вай мне жи­вой во­ды! Еже­ли не дашь, я те­бя кон­чу!» — То она ска­зала: «По­ди, Ла­роко­пий-ца­ревич, вот здесь ко­лодец, в этом ко­лод­це жи­вая во­да». — Тог­да он ее взял за ко­сы, по­вел с со­бой: «Ес­ли лож­но по­кажешь, тог­да я те­бя тут же убью!»
То он пой­мал го­лубя, ра­зор­вал это­го го­лубя, оро­сил его в ко­лодец: го­лубь ис­це­лил­ся ско­ро, сде­лал­ся жив. Тог­да он по­верил, что жи­вая во­да. Тог­да он при­ходит в ком­на­ту, взял та­кой у ней бу­рак, по­чер­пнул этой во­ды, по­нес в бу­раке.
При­ез­жа­ет к Во­рону Во­роне­вичу к до­му, сле­за­ет с ко­ня; тог­да от­кры­ва­ет бу­рак, на­бира­ет в свой рот во­ды и стал фыр­скать боль­ша­ка бра­та, Ва­силья-ца­реви­ча. Он вос­крес — стал. Так же и се­ред­не­го стал (фыр­скать), наб­рал во­ды в свой рот. Вос­крес и тот. То он наз­вался: «Здравс­твуй­те, мои братья! Вы братья мои еди­но­ут­робные; ког­да вы у­ез­жа­ли, я еще был у ро­дитель­ни­цы в ут­ро­бе. Мое имя Ла­роко­пий-ца­ревич». — То они все та­буны при­гоня­ли к до­му, иму­щес­тво и день­ги заб­ра­ли, а дом заж­гли и та­буны до­мой пог­на­ли.
То при­ез­жа­ют все три бра­та, при­возят с со­бой сес­тру и ско­та мно­го. Мать встре­тила со сле­зами: «Спа­сибо, ми­лый сын Ла­роко­пий-ца­ревич, всех ты во­ротил мо­их де­тей!» — Ска­зал Ла­роко­пий-ца­ревич: «Ка­бы ес­ли я не по­ехал, то бы им веч­но не при­быть до­мой!» — Ска­зали братья: «Слу­шать­ся бу­дем, ро­дитель­ни­ца, Ла­рокопья-ца­реви­ча на мес­то боль­ша­ка: что он нам ска­жет, бу­дем мы ис­прав­лять!»