Морожены песни

Все го­ворят: «В Мос­кву за пес­ня­ми». Это так зря го­ворят. Сколь в Мос­кву ни ез­дят, а пе­сен не при­вози­ли ни ра­зу.
А вот от нас в Ан­глию не столь ле­су, сколь пе­сен во­зили. Па­рохо­диш­ши боль­шуш­ши наг­ру­зят, та­ки боль­ши, что из Бе­лого мо­ря в оки­ян ед­ва вы­пол­зут.
Дев­ки да ба­бы за зи­му ед­ва на­певать ус­пе­вали. Да и ста­рухи, ко­торы в го­лосе, то­же пе­ли — день­ги за­раба­тыва­ли. Мы са­ми и в толк не бра­ли, что мож­но пес­ня­ми тор­го­вать. У нас ведь мо­розы-то жи­вут на двес­ти пять­де­сят да на трис­та гра­дусов, ну, вся­кой раз­го­вор на ули­це и мер­знет да ль­дин­ка­ми на снег ло­жит­ся.
А на мо­ей па­мяти еще до­ходи­ло до пя­тисот. Ста­ры ста­рухи ска­зыва­ют — до се­мисот бы­вало, ну да мы и не очень ве­рим.
Что не при нас бы­ло, то, мо­жет, и вов­се не бы­ло.
А на мо­розе, ка­ко сло­во ска­жешь, так и за­мер­знет до от­те­пели. В от­те­пель рас­та­ет, и слыш­но, кто что ска­зал. Что тут сме­ху бы­ват и гре­ха вся­кого! Ко­торо ска­зано в сер­дцах (по­насер­дки), ну, а ко­торо из­девки ра­ди — но­вы и хо­роши сло­ва есть. Ну, ко­торы креп­ки сло­ва, те в про­рубь бро­сам. У нас креп­ким сло­вом за­боры под­пи­ра­ют, а доб­рым сло­вом ста­рухи да ста­рики опи­ра­ют­ся. На креп­ких сло­вах, что на стол­бах, гор­ки ле­дяны стро­ят.
Но­вой ули­цей идешь — вся мо­роже­ной ру­ганью усы­пана, — идешь и спо­тыка­ешь­ся. А но­ва ули­ца вся в лас­ко­вых сло­вах — вся ров­нень­ка да лад­нень­ка, но­гам лег­ко, гла­зам ве­село. Зи­мой мы раз­го­вору не слы­шим, а толь­ко смот­рим, как ска­зано. Как-то у про­руби сош­лись на­ши Анисья да сватья из-за ре­ки. Спер­во­нача­лу лад­но го­вори­ли, сы­пали сло­ва глад­ки­ми ль­дин­ка­ми на снег, да по­кажись Анисье, что сватья ска­зала кис­ло сло­во (по ль­дин­ке вид­но).
— Ты это что, — кри­чит Анисья, — кур­ва эда­ка, ка­ко сло­во ска­зала? Я хошь ухом не вой­мую, да гла­зом ви­жу! И пош­ла и пош­ла, ну, пря­мо без удер­жу, ведь до по­тем­ни сы­пала! Да уж ка­ко сы­пала, — пря­мо кла­ла да ру­ками поп­равля­ла, что­бы ку­ча вы­ше бы­ла. Ну, сватья то­же не от­ста­вала как под­ско­чит да как на­чала пе­реп­ле­ты ле­дяны вып­ле­тать! Сло­во-то все ды­бом!
А ког­да за ку­чами мер­злых слов друг друж­ку не вид­но ста­ло, ра­зош­лись. Анисья до­ма свек­ровке на­жали­лась, что сватья ей вся­чес­ких кис­лых слов на­гово­рила.
— Ну, и я ей на­вали­ла! Толь­ко бы теп­ло­го дня дож­дать­ся — оно хошь и за­дом на­перед нач­нет та­ять, да ее, ру­гатель­ни­цу, нас­крозь про­шибет.
Свек­ровка-то ей го­ворит:
— Вер­но, Анись­юш­ка, уж вот как вер­но, и та­ки ли они гор­ло­пани­хи на том бе­регу, — прос­то страсть. Прош­лу зи­му и от­ру­гивать­ся бе­гала, ма­ло не сут­ки ру­гались, что­бы всю-то де­рев­ню пе­реру­гать. Ду­ху не пе­рево­дила, на­силу от­ру­гала. Бы­ло на уме иш­шо ча­сик-дру­гой по­ругать­ся, да опа­ра на пи­во бы­ла пос­тавле­на, бо­ялась, ка­бы не пе­рес­то­яла. По­сули­ла иш­шо на спутье за­бежать по­ругать.
А ма­лым ро­бятам за­бавы нуж­ны, — ка­ки ни на есть ба­буш­ки, ма­тери-по­таков­шши­цы по­дол на го­лову на­кинут от мо­розу, на ули­цу вы­бежат, на­гово­рят круг­лых слов да лас­ко­вых. Ро­бята ка­та­ют, сло­ва блес­тят, зве­нят. Ко­торы ро­бята око­емы — дак за день-то мно­го слов лас­ко­вых пе­рело­ма­ют. Ну, да ма­тери на лас­ко­вы сло­ва для ро­бят ус­та­ли не зна­ют.
А дев­ки — те все нас­чет пе­сен. Вый­дут на ули­цу, пес­ню за­тянут го­лосис­ту, с вы­носом. Пес­ня мер­знет ко­лечуш­ка­ми то­нюсень­ки­ми — ко­лечуш­ко в ко­лечуш­ко, бу­ди кру­жево жем­чужно-браль­ян­то­во от­све­чиват цве­том ра­дуж­ным да яхон­то­вым. Дев­ки у нас вы­дум­шши­цы. Мер­злы­ми пес­ня­ми весь дом по пе­реду уле­пят да уве­сят. На ко­нек за­тей­но сло­во с прис­ко­ком ска­жут. По кра­ям час­тушки на­весят. Ко­ли где сво­бод­но мес­то ока­жет­ся, при­ладят сло­во лас­ко­вое: «Ми­лый, при­ходи, лю­бый, заг­ля­дывай».
Вес­ной на сол­нышке пес­ни за­та­ют, заз­ве­нят. Как пти­цы ка­ки не­видан­ны за­по­ют. Вот уж это­го кра­ше ниг­де ни­чего не жи­вет!
Как-то шел за­мор­ской ку­пец (зи­му у нас про­водил тор­го­вым де­лам), а из­вес­тно-куп­цам до все­го де­ло есть всю­ду нос су­ют. Уви­дал рас­прек­расно ук­ра­шенье — мо­роже­ны пес­ни, и да­вай ахать от удив­ленья да ру­ками раз­ма­хивать:
— Ах, ах, ах! Ка­ка ан­ти­рес­ность ди­ковин­на, без бе­реже­ния на са­мом опас­ном мес­те при­лаже­на. — Из­ловчил­ся да от­ло­мил ку­сок пес­ни, ду­мал — не ви­дит ник­то. Да, не ви­дит как же! Ро­бята со всех сто­рон слов вся­чес­ких на­гово­рили и ну-в не­го швы­рять. Ку­пец спра­шиват то­го, кто с ним шел:
— Что та­кое за шту­ки, кол­ки ка­кие, чем они швы­ря­ют?
— Так, пус­тя­ки.
Ино­земец с боль­шо­го ума и «пус­тя­ков» наб­рал с со­бой. При­шел до­мой, где жил, «пус­тя­ки» по по­лу рас­сы­пал а пес­ню рас­смат­ри­вать стал. Пес­ня рас­та­яла да толь­ко в ушах проз­ве­нела, а «пус­тя­ки» по по­лу то­же рас­та­яли да как за­под­ска­кива­ют ко­му в нос, ко­му во что. Куп­цу вы­говор сде­лали, что­бы та­ких слов боль­ше в из­бу не но­сил.
Ино­зем­цу за­горе­лось пе­сен на­зака­зывать в Ан­глию вез­ти на по­любо­ванье да на пос­лу­шание.
Вот и ста­ли дев­кам пес­ни за­казы­вать да в осо­бый яш­шик скла­дывать, та­ки тер­мо­яш­ши­ки про­зыва­ют­ся. Пес­ню уло­жат да обоз­на­чат, ко­торо пе­ред, ко­торо зад, что­бы с дру­гого кон­ца не на­чать. Боль­ши ку­чи на­пели, а по вес­не на пер­вых па­рохо­дах от­пра­вили. Па­рохо­диш­ши наг­ру­зили до тру­бы. В за­мор­ску стра­ну при­вез­ли. На­роду лю­бопыт­но: ка­ки та­ки мо­роже­ны пес­ни из Ар­хангель­ско­го? Те­атр на­били пол­не­хонек.
Вот яш­ши­ки рас­ку­пори­ли, пес­ни по­рас­та­яли да как взви­лись, да как заз­ве­нели! Да даль­ше, да звон­че, да и все. Лю­ди в ла­доши зах­ло­пали, зак­ри­чали: «Иш­шо, иш­шо». Да ведь сло­во — не во­робей: вы­пус­тишь — не пой­машь, а пес­ня что со­ловей: проз­ве­нит — и вся тут. К нам шлют пись­ма, де­пеши: «Пой­те пе­сен боль­ше, за­казы­вам, па­рохо­ды го­товим, день­ги шлем, уп­ро­сом про­сим: пой­те!»
А свать­ина свек­ровка, — ну, та са­мая, ко­тора от­ру­гивать­ся бе­гала, — в пес­ни втя­нулась. По­ет да пе­сен­ным сло­вом по­махи­ват, а пес­ня мер­знет; как бе­лы пти­цы ле­тят. Внуч­ка ста­рухи­на у баб­ки под­го­лос­ком бы­ла. Баб­ки­на пес­ня — жем­чу­га да браль­ян­ты са­моц­ве­ты, внуч­ки­но вто­ренье — как изум­ру­ды. Столь ан­ти­рес­но, что уж ду­мали в му­зей сдать на по­любо­ванье. Да в му­зее-то у нас, са­ми зна­ете, ди­рек­то­ра сме­нялись час­то и каж­дый но­ровил свое смо­розить, а по­купа­ли что при­ез­жи смо­розят — буд­то при­воз­но лут­че.
Ну баб­ки­ну пес­ню в тер­мо­яш­шик.
Дев­ки по­ют, ба­бы по­ют, ста­рухи по­ют. В куз­ни­цах сту­коток сто­ит — тер­мо­яш­ши­ки скрла­чива­ют.
На пес­нях мно­го за­рабо­тали. Ра­бота не сколь труд­на. Му­жики за­гово­рили:
— Ба­бы, за­раба­тывай­те боль­ше. На­до­ели же­лез­ны кры­ши в них и ви­ду нет, и кра­сить на­до. Мы кры­ши сде­лам из се­реб­ра и по­золо­чен­ны. Ба­бы не спо­рят:
— Нам ан­глий­ских де­нег не жаль… Му­жики вып­ря­мились, бо­рода­ми трях­ну­ли:
— Вы это, ба­бы, для ко­го пес­ни по­ете? Дай­ко-се мы их ра­зува­жим, «поч­те­ние» ока­жем.
Му­жики бо­роды в сто­рону от­верну­ли для пе­сен­но­го прос­то­ру и на­чали. Оно и склад­но, да хо­рошо, что не нам слу­шать. Сло­ва та­кие, что мень­ше ог­лобли не бы­ло! И од­но дру­гого креп­че.
Для тех пе­сен осо­бен­ны яш­ши­ки де­лали. И та­ки боль­шуш­ши что ед­ва в ули­цы про­вора­чива­ли.
К вес­не мо­роже­ных пе­сен ку­чи нак­ла­ли.
За­мор­ски куп­цы сно­ва при­еха­ли. День­ги пла­тят, яш­ши­ки тас­ка­ют, гру­зят да и го­ворят: «Что по­рато тя­желы сей год пес­ни?»
Му­жики бо­рода­чи рты прик­ры­ли, что­бы сме­ху не бы­ло слыш­но, и от­ве­ча­ют:
— Это осо­бен­ны пес­ни, с ве­сом, с ува­жени­ем, зна­чит, в честь ва­ших хо­зя­ев. Мы их зав­сегда очен­но ува­жам. Как к сло­ву при­ведет­ся, каж­ной раз го­ворим: «Ка­бы им ни дна ни пок­рышки! » Это по-ва­шему зна­чит — все­го хо­роше­го же­лам. И так у нас ис­по­кон ве­ков за­веде­но. Так и ска­жите, что это от ар­хангель­ско­го на­роду осо­бен­но ува­жение. Ино­зем­цы и об­ра­дели. Па­рохо­ды наг­ру­зили, труб не вид­но, фла­гами об­тя­нули. В му­зыку за­иг­ра­ли. По­еха­ли. От на­шего хо­хоту по во­де рябь пош­ла.
До­мой при­еха­ли, сей­час — афи­ши, объ­яв­ле­ния. В га­зетах круп­но про­печа­тали, что от ар­хангель­ско­го на­роду осо­бен­ное ува­жение за­мор­ской ко­роле­ве: пес­ни с ве­сом! Ко­роль и ко­роле­ва ночь не спа­ли, с ран­не­го ут­ра зад­ним хо­дом в те­атр заб­ра­лись, что­бы хо­роши мес­та зах­ва­тить. Их зна­кома сто­рожи­ха про­пус­ти­ла.
Про­чему ос­таль­но­му на­роду с пол­ден праз­дник объ­яви­ли по это­му слу­чаю.
На­роду столь­ко на­билось, что от ду­ху в ок­нах стек­ла вы­лете­ли.
Вот яш­ши­ки нас­та­вили, рас­ку­пори­ли все ра­зом. Ждут.
Все впе­ред по­дались, что­бы ни од­но­го сло­ва не про­пус­тить.
Пес­ни по­рас­та­яли и по­чали об­кла­дывать.
На что за­мор­ски куп­цы на­шему язы­ку не обу­чены, а по­няли!