Мышь и воробей

Не в ко­тором царс­тве, не в ко­тором го­сударс­тве жи­ли-бы­ли мышь да во­робей. Вот эта мышь да во­робей в од­ной нор­ке жи­ли мно­го вре­мя и кор­ми­лись, зна­чит, зер­нышка­ми раз­ны­ми.
Вот од­нажды и на­тас­ка­ли они этих зер­нышков и ста­ли эти зер­нышки де­лить про­меж со­бой. Вот они де­лили, де­лили, и уви­дали, что од­но зер­нышко лиш­но дос­пе­лось (ока­залось). Во­робей и го­ворит: «Как же, — го­ворит, — мы раз­де­лим это зер­нышко?» — и от­ве­ча­ет ему мышь: «Ста­нем это зер­нышко пе­реку­сывать. Да­вай-ка-ся, я пе­реку­шу его!» — А во­робей и го­ворит: «Нет, да­вай я пе­реку­шу!» — Спо­рили, спо­рили, а во­робей так взял это зер­нышко, стал его пе­реку­сывать — да и прог­ло­тил.
Мышь осер­ди­лась на во­робья и да­вай же она с ним драть­ся. Вот они дра­лись, дра­лись — ни­кото­рый ни­кото­рого не мо­жет пе­реко­лотить. Вот они и ста­ли за­зывать на дра­ку: мышь за­зыва­ла зве­рей раз­ных и мед­ве­дя соз­ва­ла, а во­робей — птиц раз­ных: ор­лов, со­колов и дру­гих вся­ких птиц, и жар-пти­ца ту­така же при­лете­ла.
И да­вай же все эти пти­цы драть­ся с мед­ве­дем. Дра­лись, дра­лись, а мед­ведь не под­да­ет­ся им. Вот и са­ма жар-пти­ца по­чала с мед­ве­дем драть­ся… Вот она дра­лась, дра­лась; до то­го, зна­чит, дра­лась, что кры­ло свое из­ло­мала.
Вот как из­ло­мала она это кры­ло свое, и по­лете­ла тог­ды в лес. При­лете­ла она в лес и се­ла на од­ну ле­сину и си­дит. Вот идет по это­му по ле­су Иван кресть­ян­ский сын. И уви­дел он на ле­сине жар-пти­цу и хо­чет ее зас­тре­лить. И го­ворит ему жар-пти­ца: «Иван кресть­ян­ский сын! Не стре­ляй-ка-сь ты в ме­ня: я те­бе мно­го сде­лаю доб­ра! Луч­ше сни­ми ме­ня с ле­сины да уне­си к се­бе до­мой!»
Вот и взял ее Иван кресть­ян­ский сын и унес к се­бе до­мой — и ста­ли они жить. Вот жи­вут они день и дру­гой день жи­вут, и не­делю уж про­жили. Вот жар-пти­ца и на­чала выз­до­рав­ли­вать. Вот не в дол­ги, в ко­рот­ки и выз­до­рове­ла она. Вот как выз­до­рове­ла она, за­жило, зна­чит, кры­ло-то, и ста­ла она тог­да про­сить­ся на во­лю, до­мой, зна­чит.
И го­ворит жар-пти­ца Ива­ну кресть­ян­ско­му сы­ну: «По­едем, — го­ворит, — со мной в гос­ти к мо­им сес­трам: я те­бя до­везу на се­бе!» — Вот и сел Иван кресть­ян­ский сын на жар-пти­цу, и по­лете­ли они в гос­ти к на­боль­шей сес­тре.
При­лете­ли они к на­боль­шей сес­тре, и сес­тра эта об­ра­дова­лась им. Вот и на­чала она их пот­че­вать. Вот по­гос­ти­ли они ско­ля, мно­го-ма­ло, и вре­мя уж до­мой. Вот жар-пти­ца и го­ворит на­боль­шей сво­ей сес­тре: «Да­вай-ка-ся мне, сес­тра, ба­тюш­ки­но-то бла­гос­ловленье, сун­ду­чок-от!» — «И что ты, сес­три­ца! Нет, не от­дам ни за что!» — «Ну, не от­дашь, так вла­дей им, Бог с то­бой!»
И осер­ди­лась жар-пти­ца, и по­лете­ла она с Ива­ном кресть­ян­ским сы­ном к дру­гой сес­тре, ко се­ред­ней, зна­чит. Вот они ле­тят, ле­тят; вот жар-пти­ца и го­ворит Ива­ну кресть­ян­ско­му сы­ну: «Ог­ля­нись-ка на­зад-то, да пос­мотри-ка-ся, что та­мока де­ла­ет­ся». — Вот как ог­ля­нул­ся Иван кресть­ян­ский сын, и уви­дал, что на­заде-то та­мока по­жар, го­рит. Вот и спра­шива­ет он жар-пти­цу: «Что это го­рит?» — И от­ве­ча­ет жар-пти­ца: «А это го­рит го­род сес­тры! Я заж­гла его за то, что она не от­да­ла мне-ка сун­ду­чок тот!»
Вот они ле­тят, ле­тят, и при­лете­ли к се­ред­ней сес­тре. И эта, се­ред­няя сес­тра, то­же об­ра­дова­лася им и не зна­ет, чем их пот­че­вать. Вот и у этой сес­тры они по­гос­ти­ли ско­ля. Вот как уж за­надо­билось им от­прав­лять­ся в путь-до­рогу, жар-пти­ца и го­ворит этой се­ред­ней сес­тре сво­ей: «От­дай-ка, — го­ворит, — мне-ка ба­тюш­ки­но-то бла­гос­ловленье, сун­ду­чок-от!» — «И что ты, сес­три­ца! Как это мож­но от­дать сун­ду­чок?» — И не от­да­ла, зна­чит.
Вот жар-пти­ца осер­ди­лась и на се­ред­нюю сес­тру свою и по­лете­ла с Ива­ном кресть­ян­ским сы­ном к треть­ей сес­тре сво­ей. Вот и опять ле­тят они ско­ля, мно­го-ма­ло; вот опять жар-пти­ца и го­ворит Ива­ну кресть­ян­ско­му сы­ну: «А пос­мотри-ка, — го­ворит, — что опять на­заде-то де­ла­ет­ся?» — Вот как пос­мотрел Иван кресть­ян­ский сын, и уви­дал опять, что по­жар, го­рит. И спра­шива­ет опять у жар-пти­цы: «А что это го­рит?» — «А это го­рит го­род се­ред­ней мо­ей сес­тры: я заж­гла его за то, что не от­да­ла она сун­ду­чок».
Вот и при­лете­ли они к са­момень­шой сес­тре; эта сес­тра еще пу­ще об­ра­дова­лася им и не зна­ет, чем их пот­че­вать-то. Вот и ста­ли они гос­тить ту­така; вот по­гос­ти­ли ско­ля и на­чали опять со­бирать­ся в путь-до­рогу, до­мой уж, зна­чит. Вот как на­чали со­бирать­ся, жар-пти­ца и го­ворит этой сес­тре сво­ей: «От­дай, — го­ворит, — мне-ка сун­ду­чок-от, ба­тюш­ки­но-то бла­гос­ловленье!» — И ста­ла, зна­чит, про­сить ее. Не­охо­то бы­ло от­дать и этой сес­тре сун­ду­чок, а от­да­ла-та­ки.
Вот жар-пти­ца взя­ла этот сун­ду­чок, рас­прос­ти­лася с сес­трой и по­лете­ли с Ива­ном кресть­ян­ским сы­ном, к се­бе-ка, до­мой. Вот при­еха­ли они, при­лете­ли, зна­чит, в то мес­то, где жи­тель­ствие име­ла жар-пти­ца. Вот и ста­ла эта жар-пти­ца уго­щать Ива­на кресть­ян­ско­го сы­на вся­кими раз­ны­ми ку­шань­ями; пи­ровать ста­ли, ве­селить­ся. Вот и по­гос­тил ту­така и див­но-та­ки вре­мя Иван кресть­ян­ский сын, вот и по­ра уж нас­та­ла до­мой со­бирать­ся. Вот и стал он со­бирать­ся до­мой.
Вот как стал он со­бирать­ся до­мой, жар-пти­ца и го­ворит ему: «Ну, Иван кресть­ян­ский сын, ты для ме­ня де­лал доб­ро, те­перь мне нуж­но для те­бя что-ни­будь сде­лать. Возь­ми-ка, — го­ворит, — этот сун­ду­чок: я те­бе его по­дарю. Да смот­ри, не от­кры­вай ты этот сун­ду­чок до­рогой, а ког­да до­мой при­дешь, тог­да и от­крой его!» Вот взял Иван кресть­ян­ский сын сун­ду­чок этот, рас­прос­тился и по­шел в путь-до­рогу, вос­во­яси.
Вот и идет он. Вот он шел, шел, а див­няжно еще до дво­ра; а его так и под­мы­ва­ет пог­ля­деть в сун­ду­чок-от. Не мог он утер­петь, взял да и от­во­рил его. Как толь­ко от­во­рил он этот сун­ду­чок, и вдруг уви­дал, что он в боль­ших та­ких па­латах. Пог­ля­дел в ок­но и ви­дит, что он в го­роду; а на­роду ви­димо-не­види­мо, ки­шит прос­то.
Так-то и сде­лал­ся он ца­рем и стал, зна­чит, пра­вить этим го­сударс­твом. Вот ког­да сде­лал­ся он ца­рем, дос­тал тут от­ца и мать. И ста­ли они жить да быть, да и то­перечь жи­вут.