Новый богатырь Фома Берденик

Был ста­рик и у не­го один сын. Он рос­том был ма­лень­кой. Зва­ли его Фо­ма. И де­лал он ро­гозя­ные бер­да. Де­лал бер­да и не знал он го­ря ни­ког­да.
По­том этот Фо­ма ус­лы­хал: бо­гатырь бо­гаты­ря по­бива­ет, именье от­би­ра­ет. И сби­ра­ет­ся с бо­гаты­рем во­евать. А мать и отец его раз­го­вари­ва­ют:
— Ой, Фо­ма, де­лал бы ты бер­да, так не ви­дал бы ты го­ря ни­ког­да!
Нет, Фо­ме не тер­пится ехать, и ехать на­до с бо­гаты­рем во­евать. Ки­нул ро­гозен­ко на свою гре­чуху, по­ехал. У­ехал на чис­то по­ле, спо­ка­ял­ся:
— У от­ца-ма­тери, — го­ворит, — не бла­гос­ло­вил­ся!
Взял Фо­ма с до­рож­ки во­ротил­ся, у от­ца-ма­тери бла­гос­ло­вил­ся. Едет и ду­ма­ет:
— Что же я, го­ворит, — еду? У бо­гаты­рей, — го­ворит, — бу­лат­ные саб­ли, муш­кантан­ты, а у ме­ня, — го­ворит, — ни­чего нет!
Уви­дел в конь­ем на­возе жу­ков: жу­ки пол­за­ют. Как сдер­нул с се­бя шля­пу, как хлоп­нул! Слез, сос­чи­тал: убил шля­пой сто офи­церов, де­вянос­то ко­ман­де­ров, а мел­кой си­лы и сме­ты нет (это жу­чен­ков). И опять едет. И оду­мал­ся:
— И что же, — го­ворит, — еду, и ни­чего у ме­ня в ру­ках нет, а еду с бо­гаты­рем во­евать!
Уви­дел: у до­роги ле­мех сто­ит. Взял слез с гре­чухи, вы­дер­нул от­рез у ле­меха, по­весил на лы­ко, че­рез пле­чо пе­реки­нул, по­ехал.
При­ез­жа­ет к бо­гатыр­ским па­латам: все на зам­ках, все на це­пях. Как хва­тил свой от­рез, на­чал по це­пям, по зам­кам бить. Пус­тил свою гре­чуху на двор. Бо­гатыр­ской конь ус­лы­шал ло­шади­ный дух, зар­жал. Бо­гатыр­ской конь ест бе­ло­ярую пше­ницу. Он пус­тил свою гре­чуху к бо­гатыр­ско­му ко­ню; гре­чуха чуть … го­ловой от­би­ла бо­гатыр­ско­го ко­ня от пше­ницы.
За­бил­ся к бо­гаты­рю в па­латы, рас­ха­жива­ет­ся. Бо­гатырь спит бо­гатыр­ским сном. Фо­ма:
— Что, — го­ворит, — ес­ли сон­но­го по­губить — не честь, не хва­ла и не доб­ро сло­во!
Бо­гатырь стал про­буж­дать­ся, а Фо­ма под лав­ку за­катать­ся.
— Что, — го­ворит бо­гатырь, — эта­ка за га­дина без док­ла­ду заш­ла, да все па­латы рас­тво­рила?
Фо­ма из-под лав­ки выс­ко­чил:
— Как, я то-га­дина? Я при­ехал с то­бой поб­ра­товать­ся!
— А ты, — го­ворит, — кто та­кой?
— Я но­вый бо­гатырь, Фо­ма Бер­де­ник!
— А где ста­нем, — го­ворит, — бра­товать­ся мы с то­бою? На чис­том по­ле или здесь?
Фо­ма Бер­де­ник:
— Ко­неч­но, на чис­том по­ле, — го­ворит.
Вы­еха­ли на чис­то по­ле. Зас­ти­га­ет тем­ная ночь. Бо­гатырь за­дер­ги­ва­ет шел­ко­вы шат­ры. Фо­ма Бер­де­ник пос­та­вил три ба­тож­ка да свою ро­гозен­ку рас­ки­нул, зак­рылся и ле­жит. Фо­ма Бер­де­ник взды­ха­ет, что «прав­ду отец-мать го­вори­ли, что Фо­ма де­лай бер­да, не уз­на­ешь го­ря ни­ког­да! Те­перь го­ря хва­чу с бо­гаты­рем бра­товать­ся!».
А бо­гатырь ду­ма­ет, что «эта­ка га­дина ка­кими-ни­будь хит­ростя­ми хо­чет сде­лать со мной бра­товать­ся!».
Тот взды­ха­ет со всех пе­ченей и дру­гой: обо­им не спит­ся.
Ста­ло от све­ту от­де­лять, этот бо­гатырь и кри­чит из шат­ра:
— Но­вый бо­гатырь, — го­ворит, — Фо­ма Бер­де­ник, сту­пай вот, — го­ворит, — силь­но­го, мо­гуче­го бо­гаты­ря по­бей, да мне знак при­вези, тог­да, — го­ворит, — я с то­бой и бра­товать­ся ста­ну!
Фо­ма Бер­де­ник сел на свою гре­чуху, по­ехал к то­му бо­гаты­рю. Все на зам­ках, все на це­пях. Как за­чал этим от­ре­зом опять паз­гать, все ох­лестал. Опять бо­гатыр­ской конь ус­лы­шал, зар­жал. Фо­ма Бер­де­ник пус­тил свою гре­чуху, за­ходит в па­латы. Бо­гатырь спит бо­гатыр­ским сном. На за­боре ви­сят­ся эти бу­лат­ные саб­ли у бо­гаты­ря. Фо­ма Бер­де­ник снял бу­лат­ную саб­лю, свы­ше гор­ла и прит­кнул ко сте­не-то, да и за­сопел бо­гаты­рю под ухо-то. Как бо­гатырь мах­нул сво­ей го­ловой и от­нес свою го­лову, зна­чит.
Фо­ма Бер­де­ник:
— Ка­кой, — го­ворит, — знак вез­ти к это­му бо­гаты­рю, ко­торый спит в шат­рах?
— Да­вай, го­лову, — го­ворит, — по­везу!
При­катил к по­рогу го­лову ту, а че­рез по­рог-то не мо­жет пе­река­тить-то. На­шел бе­чев­ку, уши-то прот­кнул у бо­гатыр­ской-то го­ловы, бе­чев­ку ту вдер­нул в уши те, при­вел свою ту гре­чуху, да за хвост и при­вил бо­гатыр­скую го­лову. И едет.
А тот из шат­ров-то и смот­рит в под­зорную тру­бу.
— Вот, — го­ворит, — лад­но я не стал с ним бра­тать­ся! Я не смел с ним бра­товать­ся. Вон ведь, силь­но­го мо­гуче­го бо­гаты­ря убил — убил, и нас­ме­ха­ет­ся еще!
А царь ищет глав­но­го ко­ман­ду­юще­го — с неп­ри­яте­лем во­евать. Этот бо­гатырь пуб­ли­ковал ца­рю, что «вот силь­ной мо­гучей бо­гатырь по­бил то­го!». А Фо­ма Бер­де­ник об­но­сил­ся оде­жой и ко­ня при­ез­дил. Царь прис­лал оде­жу, прис­лал ко­ня Фо­ме Бер­де­нику, «что­бы в эта­ки сут­ки Фо­ма Бер­де­ник явил­ся к ца­рю!».
Царь смот­рит в под­зорные тру­бы, а Фо­ма Бер­де­ник ко­ня ве­дет в по­воду, Царь пос­мотрел:
— Ах, — го­ворит, — Фо­ма Бер­де­ник, но­вой бо­гатырь, не из­во­лит, — го­ворит, — и на ко­ня сесть!
А он и сел бы, да не за­лезть ему на ко­ня-то!
Царь Фо­ме Бер­де­нику го­ворит:
— Сту­пай, Фо­ма Бер­де­ник, дам я глав­ную си­лу, ты будь ко­ман­ду­ющим, от­прав­ляй­ся за Ду­най!
Царь на­казы­ва­ет сол­да­там:
— Де­ти мои, слу­шай­те но­вого бо­гаты­ря Фо­му Бер­де­ника: что он ста­нет де­лать, то и вы!
Пош­ли в по­ход. Зас­ти­га­ет их тем­на ночь. Фо­ма Бер­де­ник на­шел пе­нек, склал ого­нек; вся­кой сол­дат рас­ста­рали­ся, заж­гли ого­нек — всяк для се­бя. Неп­ри­ятель­ские ка­заки разъ­ез­дные уви­дали за­рево, пря­мо едут. За­иг­ра­ли нас­тупленье.
Фо­ма-то ни­чего не зна­ет, а конь-то уче­ной; слы­шит, что нас­тупленье иг­ра­ет му­зыка, конь по­тащил его на по­воду-ту в неп­ри­ятель­скую си­лу.
Фо­ма Бер­де­ник схва­тил го­ловеш­ку с ог­нем, да и выз­нял вы­ше се­бя. Вся­кой сол­дат схва­тили по го­ловеш­ке да выз­ня­ли вы­ше се­бя. Огонь-от го­рит, ис­кра-та ва­лит. Неп­ри­ятель­ской, зна­чит, глав­ной ко­ман­ду­ющой:
— Что, — го­ворит, — Фо­ма Бер­де­ник ог­нем спа­лит?
— Сыг­ра­ли от­ступ­ленье и от­пра­вились за Ду­най неп­ри­ятель­ская си­ла.
А Фо­ма Бер­де­ник идет сте­пями, ка­мышин­ки ло­ма­ет да под па­зуху кла­дет се­бе. Вся­кой сол­дат по пу­ку на­лома­ли это­го ка­мышу, вся­кой сол­дат не­сет се­бе. Фо­ма Бер­де­ник от­пустил сво­его ко­ня; конь пе­реп­лыл че­рез Ду­най. А Фо­ма Бер­де­ник идет да ка­мышин­ки на во­ду бро­са­ет, на них и сту­па­ет. Фо­ма Бер­де­ник пе­реп­ра­вил­ся че­рез Ду­най. А сол­да­ты ков­ры на­вяза­ли да пе­реп­лы­ли че­рез Ду­най на ков­рах.
Фо­ма Бер­де­ник свер­нулся под­ле де­рев­ка, — сплав­ной лес на­вож­ден на во­ду, — сбро­сил свою оде­жу. И вся­кой сол­дат свер­нулся. Лег­ли.
Неп­ри­ятель­ские ка­заки разъ­ез­дные уви­дали, что Фо­ма Бер­де­ник пе­реп­ра­вил­ся че­рез Ду­най, ста­ли нас­тупле­ние де­лать. Му­зыка за­иг­ра­ла нас­тупленье. Фо­ма Бер­де­ник ни­чего не зна­ет, а конь-то уче­ной, Фо­му Бер­де­ника по­тащил на по­воду в неп­ри­ятель­скую си­лу.
Фо­ма Бер­де­ник вскри­чал:
— Си­ла моя, слу­шай ты ме­ня!
Вдер­нул во стре­мена по­вору (жердь) и взбе­жал по жер­ди-то на ко­ня-то. Это по­вора во стре­мени-то и за­дер­ну­лась ком­лем-то, не про­леза­ет сквозь стре­мено-то.
Фо­ма Бер­де­ник за­ехал в неп­ри­ятель­скую си­лу, в се­реди­ну; как ко­ня-то по­вер­нет, по­вора-то по­вер­нется, так неп­ри­ятель­скую си­лу по­лосой и по­ложит (конь-то здо­ров).
Неп­ри­ятель­ской глав­ной ко­ман­ду­ющой пос­мотрел, зна­мена прик­ло­нил и по­мирил­ся!