Сколько я горя перелез

У ме­ня бы­ло го­ря мно­го; бы­ло мне жить не­хоро­шо, вот как и те­перь. Бы­ли у ме­ня трой­ка ко­ней, за­веде­но все хо­рошее по­ложе­ние. Бы­ли из­во­зы силь­ные, в То­ропец пше­ница шла. По­ехал я в Вязь­му, на­валил пше­ницы три ку­ля на ло­шадь, в То­ропец везть.
Де­ло бы­ло на мас­ля­ную. Лю­ди по­вез­ли обо­зом, а я ос­тался, — что мне с ни­ми? Ко­ни у ме­ня хо­рошие, ос­та­нусь спра­вить мас­ля­ную!
Ну, спра­вил я мас­ля­ную, от­гу­лял, в пер­вый по­недель­ник по­ехал я. А ту­луп у ме­ня на­дет был но­вый. Толь­ко за­ехал за Бе­лую, бе­жит бел­ка че­рез до­рогу. А бы­ла по­года по­нас­тли­вая, по­нас­тик был.
— Эх! Шту­ка хо­роша! Бе­жит ти­хо, пой­ду я ее пой­маю, в го­род про­дам и по­гуляю там, свез­ши пше­ницу.
Пос­та­вил ко­ней трой­ку на до­роге, за ней от­пра­вил­ся.
Она от ме­ня не ухо­дит, и пой­мать не пой­маю. Она в лес, я за нею, она бег­ла, бег­ла, ста­ло мне душ­но, я ту­луп ски­нул, ду­маю: «На­зад, по­шед­ши да ее пой­мав­ши, возь­му его».
Она с ле­са на ля­до на чис­тое, я все-та­ки за ей: я-то за­мучил­ся, да и она-то за­мучи­лась.
Деть­ся ей нег­де. Сто­ит тол­стая оси­на на ля­де, она на оси­ну.
— По­годи ж! Я те­бя пой­маю те­перь! Она с оси­ны хошь сва­лит­ся, убь­ет­ся, все ж мо­ей бу­дет!
Я за ней на оси­ну. Оси­на бы­ла двой­чат­ка, тол­стая; я до двой­чат­ки до­лез, хо­тел меж су­ков встать, а она дуп­лястая; я в тое дуп­ло про­валил­ся, до са­мого кор­ня. Тут-то я и соз­нался, что про­пали мои ко­ни, оде­жа, а я сам пом­ру тут!
Си­жу там день, све­ту не ви­жу ни­како­го, и дру­гой, вы­лезть ни­кою нель­зя, на­до по­мирать там. На тре­тий день ра­но под­хо­дит му­жик к этой оси­не и с то­пором.
— Ах, — го­ворит, — шту­ка ка­кая! Сколь­ко мож­но ось­ми­нок на­делать, сколь­ко дуп­ля­нок! Дай ее за­валю!
И на­чина­ет сечь; раз­делся па­рень и се­кет мне пря­мо по гор­лу! Хошь и за­валит­ся оси­на, а го­лову мне пе­рело­мит! По­сек кро­моч­ки, ви­дит, что сечь не сто­ит, вся гни­лая, я гнуть­ся, чтоб шею не сло­мало, при­жал­ся.
Она ско­ро и за­вали­лась. Как ста­ла ва­лить­ся, я го­лову вы­тор­нул, да «га» со всей мо­чи. Му­жик как гля­нул, спу­жал­ся, да и на уход от­туль, и оде­яние свое ос­та­вил!
Я вы­лез, одеж­ду его на­дел: ид­ти не знаю ку­да! По­шел пря­мою ли­ни­ей ле­сом, ку­дыж-ни­будь вый­ду на по­ле! А сам не пив­ши, не ев­ши третьи сут­ки. «Хоть бы ско­рее в де­рев­ню вый­ти», — сам се­бе ду­маю. Вы­шел на по­ле, сто­ит цер­ква де­ревян­ная. Пой­ду на тою цер­кву. А там толь­ко поп с дь­яч­ком пос­тро­ив­ши, се­ла нет. На­до но­чевать, тем­но ста­ло. К дь­яч­ку что ид­ти — он бед­ный; на­думал, пой­ду к по­пу про­сить но­чевать, мо­жет по­кор­мит.
— Но­чуй! Лезь вон на па­лати про­тив пе­чи!
А нет то­го, чтоб ме­ня по­кор­мить!
По убо­гому де­лу слу­чилось, что ро­дить приш­лось по­падье; за баб­кой схо­дить не­кому.
— Ах, — взду­мал поп, — у ме­ня про­хожий че­ловек но­чу­ет; поп­ро­шу его.
А ид­ти че­рез ре­ку.
— Встань, брат, схо­ди за баб­кой, вон де­рев­ня на гор­ке сто­ит! Да она пе­шая не пой­дет, возь­ми дет­скую те­леж­ку.
От­дал мне те­леж­ку, от­пра­вил­ся я за баб­кой. При­ез­жаю я к ба­буш­ке.
— Ба­буш­ка, поп про­сит вас, по­падья там му­чит­ся.
Ба­ба ра­да, сей­час сби­ра­ет­ся: ба­бы охот­ни­ки ба­бить. Выш­ла, се­ла в те­леж­ку, стал я под го­рой спус­кать­ся; я ж го­лод­ный, не­моло­дой, спо­тык­нулся, те­леж­ка ми­мо ме­ня под гор­ку да с ба­бой в во­ду. Стал я на бе­регу ду­мать, что мне те­перь де­лать? Ти к по­пу ид­ти, ти сов­сем уй­ти!
На­думал не плошь этой сказ­ки: пой­ду к по­пу опять, ска­жу, что ме­ня не пос­лу­шалась, не по­еха­ла, иди­те са­ми; у не­го хошь хле­ба край тем ча­сом ук­ра­ду, да и уй­ду!
При­хожу к по­пу.
— Ба­тюш­ка, ме­ня ста­руха не пос­лу­шала, по­тому нез­на­комый че­ловек, про­сит вас!
— А где те­леж­ка?
— Те­леж­ка у ба­бы ос­та­лась.
Они уже тут с по­падь­ей рас­по­ряди­лись, не­баби­ного ре­беноч­ка по­ложить пе­ред бо­гом за сто­лом на лав­ке.
— Ну, вот те­бе ру­биха (чем ба­бы белье бь­ют), ка­ра­уль ре­бен­ка, чтоб кот не унес, а по­падья дру­гое де­ло спра­вит.
Я си­дел, си­дел, зад­ре­мал; ни­от­куль не быв­ши, идет кот по лав­ке; я хо­тел ко­та, да по ре­бен­ку! За­бил его до смер­ти! По­куда я ре­бен­ка за­бил, бе­жит поп, сер­ди­тый, куд­ла­ми тря­сет, за­орал:
— Ты мне ба­бу за­лил, ре­бен­ка за­бил! Что с то­бой де­лать?
Схо­дил за дь­яч­ком, при­вел дь­яч­ка.
— Да­вай до све­та свя­жем его и пред­ста­вим в суд в го­род; он про­лыга ка­кой хо­дит!
Ну что де­лать? Дож­да­лися дня.
— Я с ним пе­шой не пой­ду, зап­ря­гай ло­шадь!
Поп сел на ло­шадь, а ме­ня сза­ди при­вязал на ве­ревоч­ку, ве­дет. Еха­ли мы, еха­ли. Встре­ча­ет­ся с на­ми на хо­рошей ло­шади дво­рянин, ко­ман­ди­рин гос­под­ской. Ло­щадь у его пол­то­рас­та руб­лей сто­ит. Хо­тел от по­па от­во­ротить в сто­рону, ло­шадь и уто­пил.
— Ба­тюш­ка, пос­той, по­соби­те мне ко­былу вып­ростать, утоп­ла!
— Во про­си мо­его раз­бой­ни­ка, а я не по­лезу в во­ду мо­чить­ся.
— Дя­дюш­ка, по­соби мне ло­шадь вып­ростать, я те­бе дам две гри­вен­ки за ра­боту.
Я за­годя рас­числил, что се­бе два фун­та хле­ба куп­лю (две гри­вен­ки мед­ных, это шесть ко­пе­ек по то­му вре­мя).
Ну, взял ко­былу за хвост, по­доб­рал его по­ряд­ком, как дер­нул сго­ряча, хвост по са­мую се­дел­ку со шку­рой обод­рал!
— Как же мне те­перь к ба­рину по­казать­ся! Он убь­ет до смер­ти! Ко­была пол­то­рас­та руб­лей сто­ит!
Зна­чит, и тот на ме­ня жа­ловать­ся!
По­вели ме­ня в Бе­лую. Судьи пог­ля­дели один на од­но­го, ус­мехну­лись.
— Как же бу­дем су­дить? С это­го взять не­чего, что при­вели! — пе­рего­вари­ва­ют­ся са­ми со­бой.
Го­ворят по­пу:
— С ви­нов­ни­ка по сто руб­лей!
На по­па:
— Ну, жа­луй­ся на сво­его арес­танта.
— Как же не жа­ловать­ся на не­го! Поп­ро­сил­ся на ночь, я его пус­тил, всхо­дилась моя хо­зяй­ка ро­дить. — «Съ­ез­ди за баб­кой на дет­ской те­леж­ке!». Он баб­ку взял, по­садил, да в ре­ку и упус­тил, да при­шел — ме­ня об­ма­нул, что «со мной не едет, иди сам!». Я по­шел, зас­та­вил его ре­бен­ка ка­ра­улить, чтоб кот не унес, он мне ре­бен­ка за­бил!
— Ну как же ты так сде­лал, что ре­бен­ка за­бил?
— Я трое су­ток не ев­ши, пос­лал он ме­ня, я ос­лабши, но­ги пос­клиз­ну­лись, я ба­бу под гор­ку и упус­тил. Я хо­тел у не­го хле­ба ук­расть, а он по­садил ме­ня ре­бен­ка ка­ра­улить. Хо­тел ко­та, да по ре­бен­ку и уго­дил!
— Ну, поп, ты и ви­новат вы­ходишь, ты бы его на­кор­мил, на­по­ил… те­перь сто руб­лей с те­бя!
— А нет! Я так не зап­ла­чу!
— Не хошь пла­тить, от­дай ему по­падью, по­ка она с ним дру­гого те­бе ре­бен­ка при­живет.
— А нет! Я так не хо­чу!
Вы­нима­ет сто руб­лей, кла­дет на стол.
— Ну, ты, гос­под­ский ко­ман­ди­рин, жа­луй­ся!
— Я так и так, ехал по сво­ему де­лу, встре­тил по­па это­го са­мого, свер­нул с до­роги да ко­ня уто­пил. Поп­ро­сил по­мочь ко­ня вып­ростать. Он, раз­бой­ник этот, за хвост как дер­нет, хвост и отор­вал. Нель­зя к ба­рину ехать.
— Ну от­дай ко­былу ему, по­ка хвост от­растет!
— Нет, мне ни­как нель­зя гос­под­скую ло­шадь от­дать.
Ну и тот сто руб­лей от­дал.
От­пра­вили ме­ня на ро­дину, по­делим­ши день­ги эти на три час­ти! Ну, и кон­чи­лось де­ло на этом!