Снежны вехи

Прос­то де­ло снег уми­нать кни­зу: но­гами топ­чи — и все тут. Я вот квер­ху снег уми­наю, де­лаю это, ков­ды снег под­хо­дящий да ков­ды в край­ность за­пона­добит­ся.
Вот да­ли мне на­ряд до­рогу ве­шить, зна­чит, ве­хами об­ста­вить. А мне не­охо­та в лес за ве­хами ехать. Тут снег по­валил под стать гус­то. Вет­ра не бы­ло, снег ва­лил сте­пен­но, раз­думчи­во, без спеш­ности, как на по­ден­щи­не ра­ботал.
Я стал на мес­то, ку­да ве­ха на­доб­на, рас­то­пырил­ся и за­под­ска­кивал. Снег сми­нать­ся стал над го­ловой, ар­шин на пят­надцать выс­тал столб. Я в сто­рону по­дал­ся, столб на мес­те ос­тался.
Я на дру­го мес­то — и там столб снеж­ный го­ловой на­мял. И ка­ким ча­сом али ми­нутош­но бо­ле я всю до­рогу об­ве­шил, стол­бы ло­патой при­ров­нял. Два стол­ба про за­пас при­берег.
Пе­ред са­мой по­теменью сол­нышко гля­нуло и так ма­лино­во яр­ко ос­ве­тило мои стол­бы-ве­хи! Я сбо­ку во­дой плес­нул, свет сол­нечно-ма­лино­вой в стол­бы и вмер­знул.
Уж ночь нас­та­ла, те­мень па­ла, спать дав­но по­ра, а на­род все жи­вет, на свет ма­лино­вый лю­бу­ет­ся, по до­роге ми­мо яр­ких вех се­бе по­гули­ват.
Ста­рухи на­бежа­ли де­вок до­мой гнать:
— По­дите, дев­ки, до­мой, спать ва­литесь, ут­ром ра­но раз­бу­дим. Не праз­дник, вся­ко, се­год­ня, не вре­мя для гу­лян­ки!
А как уви­дали ста­рухи стол­бы сол­нечно-ма­лино­вого све­ту, на се­бя ог­ля­нулись. А при ма­лино­вом си­янии все ста­рухи как ма­ковы цве­ты рас­цве­ли, и та­ки ли при­ятс­твен­ны сде­лались.
Ста­рухи сер­ди­тость бро­сили, ли­чики сде­лали улыб­ча­ты и с гу­нуш­ка­ми да утуш­ка­ми поп­лы­ли по до­роге.
Ты зна­ешь ли, что гу­нуш­ка­ми у нас зо­вут? Это ков­ды губ­ки с ма­лень­кой улы­боч­кой — бан­ти­ком.
К ста­рухам ста­рики прис­та­ли и пес­ни за­вели, так и пес­ни звон­чей слыш­ны, и пес­ни зац­ве­ли.
А дев­ки — все как алы ро­заны!
Это по зим­ней-то до­роге сад по­шел! Цве­тики крас­ны ма­ки да алы ро­заны. Пес­ни ши­роки­ми лен­та­ми ог­нисты­ми, ти­хими мол­ни­ями по­лете­ли вок­руг, са­ми све­тят, зве­нят и ле­тят над по­лями, над ле­сами, в са­му даль­ну даль.
Вот и ут­ро ста­ло, свет ден­ной в пол­ную си­лу взо­шел. Мои стол­бы-ве­хи уже не све­тят, толь­ко са­ми све­тят­ся, со свет­лым днем не спо­рят­ся.
Ста­ло вре­мя по до­мам ид­тить, за каж­доднев­ну ра­боту брать­ся. Все в че­ред ста­ли и всяк ко мне под­хо­дил с бла­года­рень­ем и пок­лон от­ве­шивал с поч­тень­ем и за ра­боту мою, и за свет сол­нечный, что я к но­чи при­пас. Дев­ки и ба­бы в пол­ном сог­ласье за ру­ки взя­лись до Уй­мы и по всей Уй­ме рас­тя­нулись.
Вся до­рога рас­цве­ла!
Про­ез­жи му­жики уви­дали, от удив­ленья да уми­ленья шап­ки сня­ли. «Ах!» — ска­зали и так до пол­ден сто­яли. Пос­ле шап­ки на­дели на­бек­рень, ру­кави­цы за по­яс, ро­жи ру­ками рас­пра­вили и за на­шими дев­ка­ми вос­лед.
Мы им по­учи­тель­но раз­го­вор сде­лали: на чу­жой ка­равай рот не ра­зевай.
Про­ез­жи не уни­ма­ют­ся:
— А еже­ли мы сва­тов заш­лем?
— Де­вок не не­волим, на сер­дце зап­ре­ту не кла­дем. А ху­дой жо­них хо­роше­му до­рогу по­казы­ват.
В ту зи­му к нам со всех сто­рон сватьи да сва­ты на­ез­жа­ли. Вся­кой де­рев­не лес­тно бы­ло с Уй­мой по­род­нить­ся. На­ши пар­ни то­же не зе­вали, где хо­тели вы­бира­ли.
Нас с жо­ной на свадь­бы пер­во­оче­ред­но зва­ли и са­молуч­ши­ми гос­тя­ми ве­лича­ли.
Ну, лад­но. В то-то пер­во ут­ро, ког­да все ра­зош­лись по до­мам да на ра­боту, я за­пас­ны стол­бы к до­му при­катил да по пе­реду, по уг­лам и пос­та­вил прямь око­шек. С ве­чера, с су­мерек и до ут­решне­го све­ту у нас во всем до­ме свет­ле­хонь­ко и по всей Уй­ме свет.
Прямь на­шего до­му на­род на гу­лян­ку со­бирал­ся, пес­ни пе­ли да пляс­ки ве­ли.
Так и го­вори­ли:
— Пой­дем­те к Ма­лини­ну до­му в ма­лино­вом све­ту гу­лять! У ме­ня каж­дый день гос­ти и ввер­ху и вни­зу. И свои у­ем­ски, и го­род­ски-на­ез­жи. Моя жо­на с ног сби­лась: стря­пала, пек­ла, ва­рила, жа­рила, она по Уй­ме пер­вой хо­зяй­кой жи­вет.
Слы­хал, по­ди, ста­ру го­ворю:
«Ху­да ка­ша до по­рогу, хо­роша до зад­ворья», а моя жо­на ка­шу сва­рит — до за­полья идешь, из сы­та не вы­падешь.
На­ши у­ем­ски — на­род со­вес­тли­вый: ра­за два мы их уго­щали, а по­том они со сво­им ста­ли при­ходить. Вся де­рев­ня. Вод­ки не пи­ли. Си­дим по-хо­роше­му, раз­го­вари­вам, пес­ни по­ем. Слу­чит­ся мол­чать, то и мол­чим лас­ко­во, с улыб­кой.
Дев­ки к мо­им ма­лино­вым стол­бам изо всех сил вы­торап­ли­вались. Ка­ка хошь нек­ра­сива, во что хоть оде­та, — как ма­лино­вым све­том ос­ве­тит — и с ли­ца ка­жет рас­прек­расной и одеж­дой раз­на­ряд­на. Да так, что из-под руч­ки пос­мотреть!
Го­ворят: «Ку­ру не на­кор­мишь, дев­ку не оде­нешь, дев­кам сколь­ко хошь об­нов — все ма­ло».
В ту зи­му оде­ли-та­ки де­вок ма­лино­вым све­том! Ма­тери сколь­ко де­нег сбе­рег­ли но­вых на­рядов не ши­ли. На­ши дев­ки на­ряд­не всех бо­гате­ек бы­ли!