Мак-Кодрам Тюлений

Дав­ным-дав­но, еще до то­го, как пер­вые мо­рехо­ды пус­ти­лись в пла­ванье, стре­мясь уви­деть зем­ли, что ле­жат за мо­рем, под вол­на­ми мир­но и счас­тли­во жи­ли мор­ской ко­роль и мор­ская ко­роле­ва. У них бы­ло мно­го кра­сивых де­тей. Строй­ные, ка­рег­ла­зые, де­ти день-день­ской иг­ра­ли с ве­селы­ми мор­ски­ми ба­раш­ка­ми и пла­вали в за­рос­лях пур­пурных во­дорос­лей, что рас­тут на дне оке­ана. Они лю­били петь, и ку­да бы ни плы­ли, пе­ли пес­ни, по­хожие на плеск волн.
Но вот ве­ликое го­ре приш­ло к мор­ско­му ко­ролю и его без­за­бот­ным де­тям. Мор­ская ко­роле­ва зах­во­рала, умер­ла, и род­ные с глу­бокой скорбью по­хоро­нили ее в ко­рал­ло­вой пе­щере. А ког­да она скон­ча­лась, не­кому ста­ло прис­матри­вать за деть­ми мо­ря, рас­че­сывать их длин­ные во­лосы и уба­юки­вать их лас­ко­вым пе­ни­ем.
Мор­ской ко­роль с грустью гля­дел на сво­их не­чеса­ных де­тей, на их во­лосы, пе­репу­тан­ные, как во­дорос­ли. Он слы­шал, как по но­чам де­ти не спят и ме­чут­ся на ло­жах, и ду­мал, что на­до ему сно­ва же­нить­ся — най­ти же­ну, что­бы за­боти­лась о его семье.
А на­до ска­зать, что в дре­мучем ле­су на дне мо­ря жи­ла мор­ская ведь­ма. Ее-то ко­роль и взял в же­ны, хоть и не пи­тал к ней люб­ви, ибо сер­дце его бы­ло пог­ре­бено в ко­рал­ло­вой пе­щере, где по­ко­илась мер­твая ко­роле­ва.
Ведь­ме очень хо­телось стать мор­ской ко­роле­вой и пра­вить об­ширным мор­ским ко­ролевс­твом. Она сог­ла­силась вый­ти за ко­роля и за­менить мать его де­тям. Но она ока­залась пло­хой ма­чехой. Гля­дя на строй­ных, ка­рег­ла­зых де­тей мо­ря, она за­видо­вала их кра­соте и зли­лась, соз­на­вая, что на них при­ят­ней смот­реть, чем на нее.
И вот она вер­ну­лась в свой дре­мучий лес на дне мо­ря и там наб­ра­ла ядо­витых жел­тых ягод мор­ско­го ви­ног­ра­да. Из этих ягод она сва­рила зелье и зак­ля­ла его страш­ным зак­ля­ти­ем. Она по­жела­ла, что­бы де­ти мо­ря ут­ра­тили свою строй­ность и кра­соту и прев­ра­тились в тю­леней; что­бы они веч­но пла­вали в мо­ре тю­леня­ми и толь­ко раз в го­ду мог­ли вновь при­нимать свои преж­ний вид, и то лишь на сут­ки — от за­ката сол­нца до сле­ду­юще­го за­ката.
Злые ча­ры ее па­ли на де­тей мо­ря, ког­да те иг­ра­ли с ве­селы­ми мор­ски­ми ба­раш­ка­ми и пла­вали в ча­ще пур­пурных во­дорос­лей, что рас­тут на дне оке­ана. И вот те­ла их рас­пухли и ут­ра­тили строй­ность, тон­кие ру­ки прев­ра­тились в не­ук­лю­жие лас­ты, свет­лая ко­жа пок­ры­лась шел­ко­вис­той шкур­кой, у од­них — се­рой, у дру­гих — чер­ной или зо­лотис­то-ко­рич­не­вой. Но их неж­ные ка­рие гла­за не из­ме­нились. И го­лоса они не по­теря­ли — по-преж­не­му мог­ли петь свои лю­бимые пес­ни.
Ког­да отец их уз­нал, что с ни­ми слу­чилось, он раз­гне­вал­ся на злую мор­скую ведь­му и на­веки за­точил ее в ча­щу дре­муче­го ле­са на дне мо­ря. Но рас­колдо­вать сво­их де­тей он не мог.
И вот тю­лени, что ког­да-то бы­ли деть­ми мо­ря, за­пели жа­лоб­ную пес­ню. Они пе­чали­лись, что не при­дет­ся им боль­ше жить у от­ца, там, где рань­ше им бы­ло так при­воль­но, что уже не вер­нуть им сво­его счастья. И ста­рый мор­ской ко­роль со скорбью смот­рел на сво­их де­тей, ког­да они уп­лы­вали вдаль.
Дол­го, очень дол­го пла­вали тю­лени по мо­рям. Раз в го­ду они на за­кате сол­нца отыс­ки­вали где-ни­будь на бе­рету та­кое мес­то, ку­да не заг­ля­дыва­ют лю­ди, а най­дя его, сбра­сыва­ли с се­бя шел­ко­вис­тые шкур­ки — се­рые, чер­ные и зо­лотис­то-ко­рич­не­вые — и при­нима­ли свой преж­ний вид. Но не­дол­го мог­ли они иг­рать и рез­вить­ся на бе­регу. На дру­гой же день, как толь­ко за­ходи­ло сол­нце, они сно­ва об­ле­кались в свои шкур­ки и уп­лы­вали в мо­ре.
Лю­ди го­ворят, что впер­вые тю­лени по­яви­лись у За­пад­ных ос­тро­вов как тай­ные пос­ланцы скан­ди­нав­ских ви­кин­гов. Так это или нет, но тю­лени и прав­да по­люби­ли ту­ман­ные за­пад­ные бе­рега Геб­рид­ских ос­тро­вов. И да­же в на­ши дни мож­но ви­деть тю­леней у ос­тро­ва Ль­ю­ис, у ос­тро­ва Ро­ны, проз­ванно­го «Тю­лень­им ос­тро­вом», а так­же в про­ливе Хар­рис.
До жи­телей Геб­рид­ских ос­тро­вов до­шел слух о судь­бе де­тей мо­ря, и все зна­ли, что раз в го­ду мож­но уви­деть, как они рез­вятся на взморье це­лые сут­ки — от од­но­го за­ката сол­нца до дру­гого.
И вот что слу­чилось с од­ним ры­баком, Род­ри­ком Мак-Код­ра­мом из кла­на До­налд. Он жил на ос­тро­ве Бер­не­рери, од­ном из Внеш­них Геб­рид­ских ос­тро­вов. Как-то раз он шел по взморью к сво­ей лод­ке, как вдруг до не­го до­нес­лись го­лоса, — кто-то пел сре­ди боль­ших кам­ней, раз­бро­сан­ных по бе­регу. Ры­бак ос­то­рож­но по­дошел к кам­ням, выг­ля­нул из-за них и уви­дел де­тей мо­ря, что спе­шили на­иг­рать­ся вво­лю, по­ка не зай­дет сол­нце. Они рез­ви­лись, и длин­ные во­лосы их раз­ве­вались по вет­ру, а гла­за си­яли от ра­дос­ти.
Но ры­бак смот­рел на них не­дол­го. Он знал, что тю­лени бо­ят­ся лю­дей, и хо­тел бы­ло уже по­вер­нуть на­зад, как вдруг за­метил сва­лен­ные в ку­чу шел­ко­вис­тые шкур­ки — се­рые, чер­ные и зо­лотис­то-ко­рич­не­вые. Шкур­ки ле­жали на кам­не, там, где де­ти мо­ря сбро­сили их с се­бя. Ры­бак под­нял од­ну зо­лотис­то-ко­рич­не­вую шкур­ку, са­мую шел­ко­вис­тую и блес­тя­щую, и по­думал, что не ху­до бы­ло бы ее унес­ти. И вот он взял шкур­ку, при­нес ее до­мой и спря­тал в щель над при­толо­кой вход­ной две­ри.
Под ве­чер Род­рик сел у оча­га и при­нял­ся чи­нить не­вод. И вдруг вско­ре пос­ле за­хода сол­нца ус­лы­шал ка­кие-то стран­ные жа­лоб­ные зву­ки — чу­дилось, буд­то кто-то пла­чет за сте­ной. Ры­бак выг­ля­нул за дверь. Пе­ред ним сто­яла та­кая кра­сави­ца, ка­ких он в жиз­ни не ви­дывал, — строй­ная, с неж­ны­ми ка­рими гла­зами. Она бы­ла на­гая, но зо­лотис­то-каш­та­новые гус­тые во­лосы, как пла­щом, прик­ры­вали ее бе­лое те­ло с го­ловы до ног.
— О смер­тный, по­моги мне, по­моги! — взмо­лилась она. — Я — нес­час­тная дочь мо­ря. Я по­теря­ла свою шел­ко­вис­тую тю­ленью шкур­ку и, по­ка не най­ду ее, не смо­гу вер­нуть­ся к сво­им брать­ям и сес­трам.
Род­рик приг­ла­сил ее вой­ти в дом и уку­тал сво­им пле­дом. Он сра­зу до­гадал­ся, что это — та са­мая мор­ская де­ва, чью шкур­ку он ут­ром взял на бе­регу. Ему сто­ило толь­ко про­тянуть ру­ку к при­толо­ке и дос­тать спря­тан­ную там тю­ленью шкур­ку, и мор­ская де­ва смог­ла бы сло­ва уп­лыть в мо­ре к сво­им брать­ям и сес­трам. Но Род­рик смот­рел на кра­сави­цу, что си­дела у его оча­га, и ду­мал: «Нет, на­до мне ос­та­вить ее у се­бя. Эта прек­расная де­ва-тю­лень из­ба­вит ме­ня от оди­ночес­тва, вне­сет ра­дость в мой дом, и как тог­да бу­дет хо­роша жизнь!» И он ска­зал:
— Я не мо­гу по­мочь те­бе отыс­кать твою шел­ко­вис­тую тю­ленью шкур­ку. Дол­жно быть, ка­кой-то че­ловек на­шел ее на бе­регу и ук­рал. Сей­час он, на­вер­ное, уже да­леко. А ты ос­тань­ся здесь, будь мо­ей же­ной, и я ста­ну по­читать те­бя и лю­бить всю жизнь.
Дочь мор­ско­го ко­роля под­ня­ла на не­го гла­за, пол­ные скор­би.
— Что ж, — мол­ви­ла она. — ес­ли мою шел­ко­вис­тую шкур­ку и вправ­ду ук­ра­ли и най­ти ее не­воз­можно, зна­чит, вы­бора у ме­ня нет. При­дет­ся жить у те­бя и стать тво­ей же­ной. Ты при­нял ме­ня так лас­ко­во, как ник­то боль­ше не при­мет, а од­ной блуж­дать в ми­ре смер­тных мне страш­но.
Тут она вспом­ни­ла всю свою жизнь в мо­ре, ку­да уже не на­де­ялась вер­нуть­ся, и тя­жело вздох­ну­ла.
— А как хо­телось бы мне на­век ос­тать­ся с мо­ими брать­ями и сес­тра­ми! — до­бави­ла она. — Ведь они бу­дут ждать и знать ме­ня по име­ни, но не дож­дутся…
Сер­дце у ры­бака за­ныло, так ему ста­ло жаль этой опе­чален­ной де­вуш­ки. Но он был до то­го оча­рован ее кра­сотой и неж­ностью, что уже знал: ни­ког­да он не смо­жет ее от­пустить.
Дол­гие го­ды жи­ли Род­рик Мак-Код­рам и его прек­расная же­на в до­мике на взморье. У них ро­дилось мно­го де­тей, и у всех де­тей во­лосы бы­ли зо­лотис­то-каш­та­новые, а го­лоса неж­ные и пе­вучие. И лю­ди, что жи­ли на этом у­еди­нен­ном ос­тро­ве, те­перь на­зыва­ли ры­бака «Род­рик Мак-Код­рам Тю­лений», по­тому что он взял в же­ны де­ву-тю­леня. А де­тей его на­зыва­ли «де­ти Мак-Код­ра­ма Тю­лень­его».
Но за все это вре­мя дочь мор­ско­го ко­роля так и не из­бы­ла сво­его ве­лико­го го­ря. Час­то она бро­дила по бе­регу, прис­лу­шива­ясь к шу­му мо­ря и плес­ку волн. По­рой она да­же ви­дела сво­их брать­ев и сес­тер, ког­да они плы­ли вдоль бе­рега, а по­рой слы­шала, как они зо­вут ее, свою дав­но по­терян­ную сес­тру. И она всем сер­дцем жаж­да­ла вер­нуть­ся к ним.
И вот од­нажды Род­рик соб­рался на рыб­ную лов­лю и лас­ко­во прос­тился с же­ной и деть­ми. Но по­ка он шел к сво­ей лод­ке, за­яц пе­ребе­жал ему до­рогу. Род­рик знал, что это не к доб­ру, и за­коле­бал­ся — не вер­нуть­ся ли до­мой? Но пос­мотрел на не­бо и по­думал: «Уж ес­ли нын­че быть ху­ду, так толь­ко от не­пого­ды. А мне не впер­вой бо­роть­ся с бу­рей на мо­ре». И он по­шел сво­ей до­рогой.
Но он еще не ус­пел да­леко уй­ти в мо­ре, как вдруг и прав­да под­нялся силь­ный ве­тер. Он свис­тел над мо­рем, свис­тел и вок­руг до­ма, где ры­бак ос­та­вил же­ну и де­тей. Млад­ший сы­ниш­ка Род­ри­ка вы­шел на бе­рег. Он при­ложил к уху ра­кови­ну, что­бы пос­лу­шать шум при­боя, но мать ок­ликну­ла его и ве­лела ему ид­ти до­мой. Как толь­ко маль­чик сту­пил за по­рог, ве­тер по­дул с та­кой си­лой, что дверь до­мика с гро­хотом зах­лопну­лась, а зем­ля­ная кров­ля зат­ряслась. И тут из ще­ли над при­толо­кой вы­пала шел­ко­вис­тая тю­ленья шкур­ка. Это ее ког­да-то зап­ря­тал Род­рик, и при­над­ле­жала она его прек­расной же­не.
Ни сло­вом не осу­дила она то­го, кто столь­ко дол­гих лет дер­жал ее у се­бя на­силь­но. Толь­ко сбро­сила с се­бя одеж­ду и при­жала к гру­ди тю­ленью шкур­ку. По­том ска­зала де­тям: «Про­щай­те!» — и пош­ла к мо­рю, ту­да, где иг­ра­ли на вол­нах бе­лые ба­раш­ки. А там она на­дела свою зо­лотис­то-ко­рич­не­вую шкур­ку, бро­силась в во­ду и поп­лы­ла.
Толь­ко раз она ог­ля­нулась на до­мик, где хоть и жи­ла про­тив во­ли, но все же поз­на­ла ма­лень­кое счастье. Шу­мел при­бой, на су­шу ка­тились вол­ны Ат­ланти­чес­ко­го оке­ана, и пе­на их окай­мля­ла бе­рег. За этой пен­ной кай­мой сто­яли нес­час­тные де­ти ры­бака. Дочь мор­ско­го ко­роля ви­дела их, но зов мо­ря гром­че зву­чал у нее в ду­ше, чем плач ее де­тей, рож­денных на зем­ле. И она плы­ла все даль­ше и даль­ше и пе­ла от ра­дос­ти и счастья.
Ког­да Род­рик Мак-Код­рам вер­нулся до­мой с рыб­ной лов­ли, он уви­дел, что вход­ная дверь рас­пахну­та нас­тежь, а дом опус­тел. Не встре­тила хо­зя­ина за­бот­ли­вая же­на, не при­ветс­тво­вало его ве­селое пла­мя тор­фа в оча­ге. Страх обу­ял Род­ри­ка, и он про­тянул ру­ку к при­толо­ке. Но тю­лень­ей шкур­ки там уже не бы­ло, и ры­бак по­нял, что его кра­сави­ца же­на вер­ну­лась в мо­ре. Тяж­ко ста­ло ему, ког­да де­ти со сле­зами рас­ска­зали, как мать толь­ко мол­ви­ла им: «Про­щай­те!» — и по­кину­ла их од­них на бе­регу.
— Че­рен был тот час, ког­да шел я к сво­ей лод­ке и за­яц пе­ребе­жал мне до­рогу! — сок­ру­шал­ся Род­рик. — И ве­тер тог­да был силь­ный, и ры­ба ло­вилась пло­хо, а те­перь об­ру­шилось на ме­ня ве­ликое го­ре…
Он так и не смог за­быть свою кра­сави­цу же­ну и тос­ко­вал по ней до кон­ца жиз­ни. А де­ти его пом­ни­ли, что их ма­терью бы­ла жен­щи­на-тю­лень. По­это­му ни сы­новья Род­ри­ка Мак-Код­ра­ма, ни вну­ки его ни­ког­да не охо­тились на тю­леней. И по­том­ков их ста­ли на­зывать «Мак-Код­ра­мы Тю­леньи».